Английский завтрак

      В начале февраля мы с Роджером поехали прогуляться в Сити, а оттуда пешком добрались до Чаринг-кросс. Я давно собирался подняться на «Лондонский глаз», чтобы сделать несколько панорамных фотографий, но несмотря на промозглую погоду очередь оказалась длинной, и никому из нас не хотелось бродить вокруг аттракциона несколько часов. Роджер подшучивал, что я веду себя как турист, и не хватало только зайти в магазин за футболкой «Я люблю Британию» и магнитиками, раскрашенными под «Юнион Джек».       Откровенно говоря, это была очередная попытка отвлечься от иллюзии вознесённого над головой Дамоклова меча. Накануне Эбби подошла ко мне после дополнительных по математике и попросила «присматривать» за Дэйвом и предупредить её, если он снова соберётся купить у Ли таблетки. При этом мне казалось, что она ощущала то же, что и я: дурное предчувствие, что что-то пойдёт не так, но не могла ясно выразить, что именно её настораживало, или просто мне не доверяла.       После неудачи с колесом обозрения, мы решили ехать на метро до станции «Слоун-сквер». Среди помпезной викторианской архитектуры мелькали здания офисов; городские автобусы тормозили у входа в подземку и следовали дальше по Кингс-роуд, где на каждом шагу мелькали вывески ресторанов и бутиков. «Хьюго Босс», «Дэвид Меллор», «Рассел энд Бромли», магазин тортов «Пегги Поршен» и ресторан Casa Manolo, куда я собирался отвести Роджера. Приближался День Святого Валентина и мне хотелось его порадовать: забронировать столик, заказать хамона, чуррос, безалкогольную сангрию (он мечтал съездить в Испанию, и это был единственный пришедший мне на ум эрзац отдыха в Марбелье).       Но перед праздничным ужином я собирался выяснить всё о разговоре, подслушанном Элис. Мне не хватало смелости заговорить об этом: я опасался получить совсем не те ответы, которые могли бы меня успокоить. Пока я держал язык за зубами и делал вид, что всё прекрасно, оставалась надежда, что ничего серьёзного не происходит, но стоило лишь упомянуть об этом, как лицо моего спутника помрачнело. Он сразу предложил свернуть с многолюдной центральной улицы в небольшой сквер, где стояли несколько пустых скамеек, а вокруг них в поисках крошек смешно семенили скворцы, негромко щебеча.       — Не хотел лишний раз тебя волновать. — Он замолчал, как будто надеясь, что допрос прекратится, но я продолжал выжидающе на него смотреть. — Ты помнишь, как Ли впаривал те таблетки? От которых долго штырит и есть не хочется.       — Помню, конечно.       — Ну, пару раз он продавал кое-что потяжелее. Последнее время в Лондоне дела не шли, и они решили нацелиться на город поменьше, — он говорил почти шёпотом, хотя в сквере мы были одни. — У них есть схема. Тот, кто получает партию, упаковывает, — он так понизил голос, что я различил слово по губам, — крэк-кокаин в банку из-под жвачки «Ментос», а потом закрывают, типа пачка новая. И Ли должен был взять эту пачку, доехать на электричке до того места, пересидеть там с неделю, пока не разберут, и вернуться.       — Ли мне сказал, что будет с этим завязывать, — возразил я, но Роджер насмешливо фыркнул. — Он мне обещал.       — Это тебе он так говорит. А так он всегда повторяет: «Деньги стоят этих рисков»… Или «Деньги оправдывают риск». Не помню.       — Если честно, этого я и боялся. — Для меня не было секретом, что на этом можно было сделать большие деньги. И что Ли последнее время покупал слишком уж дорогую технику. — Но причём здесь ты?       — Ли предложил мне тоже поехать туда. Только следом за ним. Он сказал, что может меня порекомендовать. Что у меня вид простака, и я точно не попадусь. Даже думал к тебе обратиться, типа, ты уж точно вне подозрений, но потом передумал.       — А ты согласился? — спросил я, пожалуй, излишне строгим и менторским тоном. И неожиданно поймал себя на том, что разговариваю с ним точно как мой отец, когда отчитывал меня.       — Я сначала собирался, но Дэвид и Эбби меня отговаривали…       — Ты совсем спятил?       — Ник, там в одной пачке этой хрени на тысячу с лишним фунтов. Я таких денег никогда в руках не держал.       — Я не хочу, чтобы ты к этому прикасался, — резко выпалил я. А потом добавил уже мягче: — Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.       — Мне нужны деньги…       — Ли тоже говорил, что ему нужны деньги. И вот к чему это привело. Все живём, как на пороховой бочке. — Он собирался что-то добавить, но я только отмахнулся и зло бросил: — Лучше молчи.       Разговор ужасно меня рассердил, и Роджер понял, что спорить и оправдываться уже бесполезно, и молча проследовал за мной, когда я сорвался с места и прошёл мимо заведения, где планировал романтический вечер. Я никогда не кричу на людей, но иногда хладнокровие даётся тяжело, и мне нужно ненадолго абстрагироваться, чтобы рассуждать здраво. Только тогда я в полной мере осознал то, о чём говорила мне Эбби, и понял её отчаянную попытку уберечь Дэйва от всего плохого. Слишком уж обескураживало собственное бессилие: ведь если он захочет, то провернёт всё за моей спиной, и в лучшем случае я ничего не узнаю, а в худшем — узнаю, но уже от полицейских. Я чувствовал ответственность за Роджера, и это ощущение мне не нравилось.       Он несколько раз повторял «Пожалуйста, не сердись», пытался взять меня за руку, и постепенно кипящие эмоции отступали. Из-за влажной погоды мои очки начали запотевать, и я попросил его их подержать, пока искал в кармане салфетку.       — Ничего себе, как всё расплывается, — удивился он, зачем-то их примерив. — Какое у тебя зрение?       — Минус шесть. Это врождённое. У папы было ещё хуже.       — Теперь понятно, почему ты с ними не расстаёшься.       — Без очков я и твоё лицо рассмотреть не смогу, если ты немного в сторону отойдёшь. А какие-то вывески — и подавно. Я всегда боялся, что совсем ослепну, но последние пару лет вроде как хуже не становится…       Я запнулся, потому что неожиданно увидел впереди здание Музея науки, которое до этого не раз видел на страницах семейного альбома. У меня до сих пор сохранилась фотография, где папа с мамой стоят в обнимку на его фоне. Он — ещё молодой и счастливый студент, только получивший степень бакалавра, а она — в ярко-красном платье и с пышной причёской, какие были популярны в восьмидесятые. Конечно же, всё здесь выглядело точь-в-точь как и много лет назад. Уже во время написания кандидатской диссертации мой папа несколько раз участвовал в организации выставок в этом музее и читал посетителям лекции по вечерам. Мне было интересно, что он чувствовал, когда впервые поднимался по этим ступеням? Волновался ли перед выступлениями? Тогда ли он решил, что сын должен пойти по его стопам?       — У нас в альбоме была фотография, — объяснил я Роджеру, когда он спросил, почему мы остановились. — Мама её очень любила и даже распечатала несколько раз… они стояли прямо вот здесь. А мой отец работал в этом музее, когда был чуть старше меня.       — Я не знал твоего папу, — сказал он, — но по твоим рассказам он был очень талантливым. И многому тебя научил. Так что я знаю, что он был хорошим учёным.       — Очень, — вздохнул я. — И он надеялся, что я тоже им стану.       Роджер посмотрел на здание так, словно для него оно тоже что-то значило. А потом тихим, совсем не похожим на свой, голосом сказал:       — Когда-нибудь ты будешь работать в научном центре. В красивом костюме и в этих твоих очках. А я к тому моменту подкоплю немного денег, встречу тебя прямо вот здесь и увезу из этого города. В какой-нибудь симпатичный домик в Корнуолл. Будем смотреть на океан, гулять по берегу… всё такое.       Он так очаровательно и широко улыбнулся, и мне захотелось его обнять — прямо посреди улицы, что я и сделал, уткнувшись ему в плечо и крепко обхватив за спиной.       — Ник, ну чего ты? — Но я ничего не ответил и просто стоял, вцепившись в ткань его куртки. На тот момент Роджер оказался самым близким мне человеком, самым дорогим, что у меня было. Но он подумал, что я его обнимаю только потому, что мы до этого повздорили, и добавил: — Я обещаю тебе, что не буду в этом участвовать.       После мы всё-таки пошли в ресторан, как я и планировал, и он много раз поблагодарил меня по дороге домой и повторял, как он счастлив, что мы познакомились. Вновь оказавшись в нашем районе, мы отошли к пожарному выходу, где он собирался перекурить: запах дыма в квартире был единственной вещью, которой его отец на дух не переносил. Убедившись, что вокруг нет случайных прохожих, я сказал:       — У меня на тебя другие планы, — и несколько раз поцеловал в губы.       — И какие же? — Он озадаченным жестом потёр и без того шелушившуюся переносицу.       — Я несколько раз представлял, как возьму у тебя в рот, — признался я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — А я-то думал, что ты хороший мальчик.       — Почти всегда. Но исключения подтверждают правила, так ведь?       У меня возникло ощущение что я собираюсь совершить нечто непристойное, как будто переступаю ограждение экспоната в музее и в следующую секунду услышу вой сигнализации. Прохладный ветер трепал мне волосы, где-то неподалёку шумели двигатели проезжавшего транспорта, но всё это отступило на второй план. Мне было страшно, но я напоминал себе, что он никогда не позволит себе надо мной посмеяться.       Я опустился коленями на холодную землю, осторожно поднял ткань его рубашки и мягко потёрся щекой о его живот, а потом потянулся к ширинке. У меня, прямо как во время публичных выступлений, горели щёки, но это было уже неважно. Где-то глубоко внутри я всё ещё боялся, что сделаю что-то неправильно, что Роджеру уже делали это другие, которые намного опытнее меня, но при виде его возбуждённого члена на месте ослабленного страха осталась только одна, значительно более приятная мысль, которая воодушевляла меня, словно трепетный шёпот: это ты заставляешь его чувствовать себя так.       Мне нравилось, что он явно терял контроль и положил руку мне на голову, гладил по волосам и что-то говорил, но я совсем ничего не слышал. Я думал, что мне будет противно или я в конечном итоге не смогу ничего сделать, но сковывающего стеснения, которого я ожидал, не было. Был просто солоноватый вкус кожи на языке, снова и снова, чужое разгоряченное и тяжелое дыхание и желание доставить ему удовольствие.       — Если ты не хочешь, чтобы я кончил тебе в рот, то лучше отодвинься. — От того, каким охрипшим был его голос, мне стало так хорошо, будто это мне делали минет.       — А может быть, я хочу?       Он тихо всхлипнул и прошептал что-то вроде «Боже», и сделал то, о чём я попросил. Роджер застегнул брюки и помог мне подняться — у меня затекли ноги, и я встал немного неуклюже, держась за кирпичную стену и игнорируя неприятные колющие ощущения.       — Теперь мне точно нужно закурить, — сказал он.       Я молча кивнул и ждал, пока он найдёт в рюкзаке зажигалку; сигаретами он пользовался очень редко, только когда его что-то сильно волновало. Меня тоже тянуло попросить у него одну, чтобы снять напряжение, потому что когда всё закончилось, другие, не имеющие ничего общего с похотью, мысли дали о себе знать. Откровенно говоря, мне было попросту стыдно. Мне хватило всего нескольких месяцев в Лондоне чтобы потерять голову, и из сознательного и степенного юноши превратиться в того, кто отсасывает другим парням на задворках. Но худшим из всего было то, как сильно мне всё это понравилось.       Я взял из его рюкзака банку кока-колы и открыл дрожащими пальцами, но, даже опустошив её наполовину, мне всё ещё казалось, что я чувствую его вкус во рту. Тогда же о крышу навеса, под которым мы стояли, ударила мелкая морось дождя.       — Эй, не знаю, что на тебя нашло, но мне очень понравилось. — Роджер несколько раз погладил меня по плечу. — Ты так меня с ума сведёшь. Сначала ты обнимаешься посреди улицы, будто я уезжаю на десять лет, а потом — это…       — Я и сам не знаю, — я пожал плечами и, поколебавшись, спросил: — Ты ведь не станешь думать обо мне плохо после сегодняшнего?       — Плохо? О тебе? Я давно влюблён в тебя, так что для этого тебе придется постараться.       Роджер сказал это так просто, ни на секунды не задумываясь, и от искренности и лёгкости признания у меня кольнуло в груди. С ним было невероятно хорошо, но почему-то я боялся повесить на свои чувства какой бы то ни было ярлык, и поэтому ничего не ответил, но внутренне ликовал и как будто не мог поверить, что слетевшие с его губ слова предназначаются именно мне.

***

      Днём, когда началась череда несчастий, оказалась последняя пятница февраля. Погода держалась на удивление замечательная, и без того редкий снег растаял, и прошлогодние газоны как будто бы зазеленели с новой силой во всё ещё тусклых и прохладных солнечных лучах.       Я стоял на автобусной остановке вместе с Эбби; она вытягивала через трубочку остатки взбитых сливок из фирменного стаканчика «Старбакс». Недавно она выкрасила волосы в кислотный розовый при помощи «Маник Паник» и стала отдалённо походить на героиню фильма «Приключения Шаркбоя и Лавы».       — Где его опять носит? — проворчала Эбби, в очередной раз сверившись с часами. Мы ждали Дэвида с тренировки по футболу, и он сильно задерживался, что было на него не похоже.       — Может, назначили штрафное время? — предположил я.       — Штрафные сорок минут, — язвительно произнесла она. — Ага, конечно.       Наконец мы заметили запыхавшегося Дэвида, который так спешил перейти на нашу сторону улицы, что чуть было не перебежал дорогу на красный сигнал светофора, и проезжавший мимо «Ниссан Теана» разгневанно ему просигналил. Следом за ним шёл Роджер, ненадолго остановившись у перехода, чтобы заправить развязавшийся шнурок.       — Извините, — выпалил Дэвид, наткнувшись на укоризненный взгляд девушки. — Я не могу дозвониться до Ли. Уже полчаса.       — Тоже мне проблема. — Она закатила глаза. — Он почти никогда не берёт трубку. Наверняка оставил телефон дома.       — Нет, — возразил я. — Телефон у него был. Мы переписывались с утра.       — А я с ним созванивался, — поддержал Дэвид. — Мы должны были поехать кое-куда.       — Кое-куда? — насторожилась она.       — Выбирать тебе подарок. На День Святого Валентина, — нехотя признался он, видимо, ожидая, что мы с Роджером над подобной сентиментальностью посмеёмся.       Эбби смилостивилась от упоминания предстоящего праздника и больше не спорила. Мы по очереди набирали знакомый номер и слушали череду гудков, пока оператор в очередной раз не сообщал, что дозвониться до абонента не удалось. Наконец, когда мы сделали больше двадцати звонков и совсем отчаялись, Ли наконец снял трубку.       — Где ты? — взволнованно спросил Дэвид, и мы все пытались вслушаться в невнятную речь на другом конце линии. — Говорит, что точно не знает, но он шёл на север, и проходил мимо супермаркета «Лидл». Видел рекламный плакат с пивом «Хайнекен», на перекрёстке, но не помнит, насколько далеко оттуда пришлось отойти. Сейчас он рядом с каким-то складом.       — Может быть, он помнит хотя бы название улицы? — предположила Эбби.       — Нет, — покачал головой Дэвид. — Мне кажется, он вообще мало что помнит. Эй, Ли, не вздумай там отключиться. Скажи что-нибудь ещё. — На том конце что-то зашумело, но Дэвид только растерянно вздыхал и терпеливо задавал наводящие вопросы, пообещал, что что-нибудь придумает, и сбросил вызов.       — Мне кажется, я знаю, где это, — сказал Роджер. — Я плохо запоминаю названия, но зрительно неплохо ориентируюсь. Я видел это место. Когда мы с папой ездили в отделение соц защиты.       — Это далеко? — спросил я.       — Нет. Две остановки отсюда.       Других предложений не поступило, и мы сошлись на том, что попробуем искать там. Эбби уехала, потому что Дэвид решил, что ей лучше в этом не участвовать. Судя по тому, как обрывочно звучала речь Ли, досталось ему здорово. Конечно, мы все с самого начала ожидали подобного исхода, но всё равно на душе было тяжело. Если бы с нами была Виктория, она непременно заметила бы, что он это заслужил, и, может быть, это поможет ему одуматься. Как я в подробностях узнал позже, Ли договорился доставить «заказ» одному из клиентов, оставить его в условленном месте и уехать. Но, как оказалось, там его уже ждали и убежать, как в прошлый раз, у него бы не получилось. Уэсли давно обещал ему, что отомстит ему самым приземлённым способом, и Ли неоднократно пожалеет, что посмел продать что-то его сестре. Так и случилось: Ли, который последнее время зарабатывал больше и был удачлив как никогда, частично потерял бдительность, а все угрозы, суровые взгляды и обещания рано или поздно, но пришли бы к логическому завершению. Но меня тогда волновало лишь одно: было ли это логическим завершением, и не ждут ли нас всех неприятности гораздо хуже.       Мне не приходилось сталкиваться с подобной жестокостью: я никогда не вписывался в драки и не знал никого из сверстников, кто решал конфликты подобным образом. Разумеется, в моём родном городке водились хамоватые подростки, которые группировались на парковке у входа в «Макдональдс» или на автобусных остановках и могли освистать или припугнуть случайных прохожих. Но я никогда не становился объектом их агрессии и ожесточённые перепалки видел только в кино. У меня не было даже брата или сестры, с которыми в детстве можно было поругаться из-за любимой игрушки.       Мы долго искали его в отдалении от дороги за заброшенной фабрикой, которую позже переоборудовали в продовольственные склады. Зрелище было довольно жалкое: он сидел на земле, в небольшой арке, облокотившись о стену, левая сторона его лица распухла и отекла, под глазом темнел синяк. Джинсы порвались на колене, на пуховике темнели следы грязи, а кровь из разбитого носа успела засохнуть над верхней губой. Роджер опустился рядом с ним на корточки, достал из рюкзака влажную салфетку и бережно протирал все подтёки, приговаривая что-то успокаивающим тоном, будто утешал маленького ребёнка. От вида крови мне стало дурно, и я стал судорожно втягивать воздух, молясь, чтобы меня не стошнило.       — Вот ведь угораздило, — раздосадованно сказал Роджер и отбросил в сторону испачканную салфетку. — Где болит сильнее всего?       — Нога. Я не могу подняться на ноги. Кое-как доковылял досюда…       — Ты можешь пошевелить пальцами на ней?       — Могу, — ответил Ли, стиснув зубы. — Но это адски больно.       — Значит, скорее всего, не перелом.       Он продолжал его ещё о чём-то спрашивать, но я уже не слушал. Вместо этого я думал о Ли и вспоминал, как он подошёл ко мне в первый же учебный день, спросил «Как тебя зовут?» и с тех пор оставался моим приятелем. Как он вечно жевал солёный арахис, делился со мной дисками с новыми видеофильмами, как старался нас всех развеселить или «придумать что-нибудь на выходных», чтобы мы не скучали…       — Какая здесь ближайшая больница? — спросил я, когда увидел, что даже при помощи друзей Ли может наступать только на одну ногу. Он облокотился на Роджера и некоторое время болезненно морщился.       — Поедем в медицинский центр, где работает моя мама. Чтобы не задавали лишних вопросов, — сказал Дэвид.       — Мне съездить с вами? — предложил я. — Может быть, вызвать такси?       — Мы вдвоём справимся. Поезжай домой. — попросил он. — Но если есть деньги, то такси было бы очень кстати.       Мне и впрямь не слишком хотелось ехать в больницу, поэтому я оставил им деньги на поездку и некоторое время слонялся по торговому центру без дела. Но в одиночестве мне становилось как-то не по себе, к тому же я не мог избавиться от ощущения, что непременно наткнусь на Уэсли, если останусь в этом районе. Мне нужно было поговорить с кем-то, кто понял бы меня и не состоял в нашей компании. Устав бесцельно бродить по магазинам одежды, я набрал номер Виктории, спросил, можно ли приехать к ней, и уже через час стоял на пороге её квартиры.       Виктория только недавно вернулась с занятий и не успела даже переодеть школьную форму. Перед ней лежала книга Уолтера Андерсона «Жизнь во время первой глобализации», а на страницах с понравившимися цитатами она оставляла маленькие цветные стикеры. Она заметила, что я «ужасно выгляжу и бледный как смерть», и я вкратце рассказал ей, что произошло.       Её родителей, к счастью, не оказалось дома: они собирались провести пятничный вечер в одном из ресторанов. Подруга предложила мне разместиться на кухне и собиралась открыть для меня упаковку салата «Цезарь», которым только что перекусывала сама. Возможно, мне стоило бы нормально поесть, но вместо этого я только покачал головой и спросил:       — У тебя есть выпить?       Как я уже говорил, я никогда не перебирал с алкоголем. Мне не хотелось становиться одним из тех мерзкий парней, которые выпивают лишнего и воображают, что они самые забавные и привлекательные люди в любой компании и начинают любыми способами перетягивать внимание на себя. Но тогда мне нужен был быстрый способ успокоиться, и я решил, что вино отлично с этим справится — обычно я начинал решать судоку или что-нибудь читать, но тогда я был слишком взволнован. И с непривычки от нескольких бокалов меня совсем развезло, и нам пришлось перейти на диван в гостиной, потому что у меня появилось непреодолимое желание на что-то облокотиться, и то и дело клонило в сон.       Я хорошо помню, что Виктория меня утешала и говорила, что теперь всё обойдётся: Уэсли уже поквитался с Ли, а значит новых проявлений жестокости от него можно не ждать. Но несмотря на её заверения я как будто только в тот день осознал всю серьёзность положения, в котором оказался, и никак не мог с этим смириться. Тот вечер рисуется сейчас размытыми фрагментами, и сколько бы раз я не пытался вернуться к нему, моё сознание как будто этому противится. Яснее всего я помню, что она в какой-то момент взяла меня за руку и говорила, что я больше никогда не должен иметь дела ни с кем из нашей компании.       — Ник, это должно закончиться, — говорила она, а я бессознательно кивал. — Ты ведь понимаешь, что если начнётся расследование, и ты окажешься вмешан в такие дела, тебе придётся забыть о Кембридже?       Дальше я начал бормотать что-то несвязное заплетающимся языком — я почему-то помню, что она смотрела на меня смеющимися глазами. С какого-то момента я перестал осознавать, что именно говорю, и, кажется, просто сидел и рассматривал стены комнаты. Не могу даже сказать с точностью, сколько это всё продолжалось, но в конце концов она забрала у меня бокал и отнесла его на кухню, а потом вернулась и сказала, что мне нужно прилечь.       — Я сейчас вызову такси, — сказал я ей, когда она закончила вытирать стол.       — Не стоит. Я постелю тебе в гостевой спальне. Не хочу, чтобы ты показывался в таком виде тёте с дядей. Тебе нужно отправить им сообщение, слышишь? Ложись отдыхать.       — Но сейчас только девять вечера.       — Тебе надо отдохнуть.       Я кивнул и, с трудом находя нужные клавиши на клавиатуре, написал Джейн, что останусь ночевать у друзей. Проследовав в ванную, я собирался почистить зубы одноразовой щёткой, но почувствовал подступающую дурноту и меня стошнило. На трясущихся ногах я всё же подошёл к зеркалу, разглядел своё несуразное отражение и тщательно почистил зубы, избавляясь от привкуса алкоголя и рвоты. Я смотрел на свои растрёпанные волосы, съехавшие на кончик носа очки, синяки под глазами и потерянное выражение лица и думал о том, во что я в последнее время превратился.