Головокружение

Вполне вероятно, что, несмотря на свой опыт в общении, Дирку есть еще над чем работать. Ему стоило бы уже быть опытней – делать лучше, быть лучше – но он уже давненько взрослый, и все еще не во всем разобрался. Он думал, что разобрался, правда-правда думал, что все …это – законченная мозаика. Что он нашел все детали, сложил их вместе и пометил, как завершенное. Так он думал. А потом он встретил Тодда Бротцмана. И полностью, совершенно ужасно, абсолютно прекрасно с-ног-на-голову, прямо-с-Обрыва-Восхищения-да-в-Реку-Привязанности-прямиком-по-Водопаду-Обожания, он влюбился в Тодда Бротцмана. И Тодд Бротцман не влюбился в Дирка Джентли в ответ. И все было в порядке. Правда, было, честно. В основном. Дирк знает, что Тодд любит его, как и Фара, как и Мона. Дирка любят, и разве это не прекрасно, разве не удивительно, можно пожалуйста, пожалуйста, этого будет достаточно? Может ненормальным, вывернутым мозгам Дирка хватит этого? Сколько себя помнил, Дирк тянулся к любви, как иссушенная почва тянется к дождю. И теперь у него есть любовь, но с ней пришли новые желания, новые кусочки пазла… и вот он снова смотрит на картинку и понимает, оу, оу, хорошо, это что-то новенькое, я думаю, может, я ее перевернул, или вывернул, или… Ох, блять. Дирк обнаружил в себе голод, который проявлялся в его жизни лишь мельком раньше, а теперь грозил поглотить его целиком. Если раньше он ощущал себя высушенной, жаждущей любви землей, теперь он чувствовал себя каплей дождя в облаке, всегда готовой пролиться, всегда жаждущей упасть на распростертую внизу землю, прекрасную, манящую… недостижимую. Капля должна оставаться в облаке, говорит себе Дирк жестко. Капля должна вести себя нормально, или капля вполне вероятно испортит самую лучшую вещь из всех, что в ее жизни были. Капля слишком стремительная и взбалмошная, ей надо, хотя бы раз в жизни, следовать правилам, а не выходить за рамки из-за своих прихотей, побуждений и желаний. И да, хорошо, может быть те моменты, когда они остаются наедине в тихие вечера в квартире… или когда происходит прорыв в деле, когда весь мир сужается так, что они могли бы с тем же успехом быть наедине… может, Дирк встречает взгляд Тодда и очень-очень хочет в нем утонуть. Но ему позволено лишь хотеть упасть, как он решил. Может, даже зависнуть на краю, ощущая необходимость прыгнуть, как теплую тяжесть в животе. Пока он действительно не прыгает. Дирк очень хорош в метафорических прогулках по канату, это он уже знает. Тем не менее, Вселенная, жестокая сучка, могла бы чуть-чуть ему помочь не упасть навстречу своей безответной судьбе, не раскладывая там и тут болезненные совпадения. Дело в том… буквально говоря, дело, над которым они работали, именно то, которое началось многообещающе, продолжилось весьма интересно, а буквально пару ночей назад сделало крутой поворот, в результате которого стало ясно, что фейри существуют и совершенно замечательно могут быть наркобаронами, если зададутся такой целью. Весьма неплохо, правда, поворот в сюжете, которого у них не было со времен Вендимура… нет, фейри прекрасны. Дело в резком и неприятном повороте, который дело приняло буквально пятнадцать минут назад, что заставило Дирка гадать, если бы он поднялся на крышу и громко крикнул в ночное небо, может Вселенная бы услышала его и прекратила. Началось все более чем обычно: они обыскали комнату каких-то подручных в отеле, услышали голоса тех самых подручных и быстро запаниковали, ища место, где можно было бы спрятаться. Обычные дела, обычные подозреваемые. Тодд схватил Дирка за руку, втолкнул его в ванную и застыл у двери, явно решая, бежать или драться, пока Дирк забрался в ванну за штору, которая уже стала его проверенным местом для пряток в делах, связанных с взломом домов. Через мгновение Тодд присоединился к нему, очевидно, решив «бежать»… и споткнулся о край ванны, почти упав Дирку на грудь, оперевшись руками по бокам от его головы. И это не неприятная часть. Это было, напротив, достаточно приятно, правда, пока Дирк не открыл свой идиотский рот и не пошутил глупо про «первый раз» с прятками в ванне, и Тодд покраснел и отодвинулся. Это было больно, хотя Тодд почти всегда отодвигался, когда Дирк был слишком близко. И даже то, что произошло после, было не так ужасно… хотя всегда нервно, когда находят твое место для пряток, особенно если это подручные наркомафии под руководство фейри, а потом еще и увидеть, как твоего лучшего-друга-ассистента-неразделенную-любовь подстреливают из транквилизатора и подумать «вот черт, я же следующий, да?» Нет, все в порядке. До определенного момент у Дирка Джентли нет никаких особых возражений. Ровно до того, когда пока он лежит парализованный в ванной, а над ним двое злодеев спорят, стоит ли их убивать. Становится неприятно, потому что Дирк очень-очень старается не рухнуть в паническую атаку. Обычно Дирк любит подслушивать чужие разговоры, он даже мог бы назвать это одной из небольших радостей жизни, но он еле успевает понять, что подручные фейри-наркомафии оказались путешествующими во времени продавцами газонокосилок, которые теперь спорят, что делать с двумя бесчувственными телами, с которыми они внезапно оказались в одной комнате. Обычно, Дирк бы подпрыгнул от радости и сказал что-то вроде: – Оу, привет! Всегда приятно встретить человека, у которого тоже есть опыт в путешествиях во времени! Вы сказали, 1834? А вы не знаете случаем мальчика по имени Захария Уэбб? Но сейчас – не обычно, и Дирк не может двигаться, он даже не может открыть глаза, почти не может думать от ужаса, который постепенно заполняет его. Он чувствует себя взаперти, в самом отвратительном смысле слова. Замороженным, и в то же время расслабленным, при этом с ощущением головокружения, похожим на то, которое сопровождает моменты, когда он встречает взгляд Тодда. Он не понимает, почему ему так страшно. Он ошибался уже не раз, конечно… не то, чтобы это принесло с собой какие-то неприятные воспоминания. В Черном Крыле с ним такого не делали, да и Дирк уже не раз бывал парализован. Но так – никогда, настолько идеально балансируя на краю между сознанием и бессознательностью. То, что он так напуган, но не может двигаться – неправильно, и от этого в его мозгу будто орет сирена. В этот момент ужаса он задумывается, ощущается ли так же приступ парарибулита, и ему хочется позвать Тодда. Так что это… пиздец ужасно. Но, для протокола, все же: ради жизни, которую он любит, и работы, которой он занимается, Дирку приходится терпеть ужасные вещи. Быть парализованным отвратительно, но это не то, что заставило его захотеть орать в небо на крыше посреди ночи. Это идет следующим, после того, как Дирк ощущает, как неуклюжие руки поднимают его и несут из ванной. Видимо, путешественники во времени пришли к какому-то решению, но Дирк не слушал. Он знает только, что его трогают, и это очень неприятно, и ему хочется пинаться, и кусаться, и бежать… а потом его кладут на мягкую поверхность. Кровать. Дирк мгновенно ощущает, что рядом с ним лежит Тодд, и на мгновение чувство облегчения заслоняет собой ужас и панику. А потом его опять приподнимают, переворачивают, и начинается та долгая, субъективно растянувшаяся часть дня, во время которой Дирк делает себе пометку обматерить Вселенную, как только возникнет возможность, а пока что яростно думает «О, я, блять, надеюсь нет». Но его страхи полностью оправдываются. Путешественники во времени… укладывают его и Тодда в пародии на объятия. Из их тихих разговоров ясно, что они надеются, что так они вызовут меньше подозрений, если кто-то наткнется на Дирка и Тодда, которые лежат в комнате отеля, а им пока удастся сбежать. Дирк не уловил, как они пришли к этому выдающемуся решению, но сейчас он не в том положении для критики, нет, он слишком занят тем, что его укладывают в эту позицию. Это… мучительно. То, как их неуклюжие и неловкие руки укладывают Дирка, как куклу, перекатывая его на Тодда снова и снова, перекладывая их конечности, их одежду… им хватает смелости не только на то, чтобы развязать Дирку галстук и снять обувь, но и снять с него куртку. В этом нет ничего даже близко похотливого или злого, но Дирк приходит в ярость из-за того, что кто-то снимает с него его куртку, и это даже не Тодд. Подручные понимают все совершенно неверно. Они укладывают Дирка поверх Тодда, растрепанного, но по большей части одетого, обнимают Тодда его руками и прижимают лицо Дирка к его шее. Дирк против такого, если бы они с Тоддом действительно занялись этим, для начала именно Дирк лежал бы снизу, разведя ноги, и одежды на них было бы значительно меньше. Дирк, конечно, открыт всему новому, и никогда не понимал самой концепции пассивов и активов, но он достаточно об этом размышлял, чтобы понять, что в данном случает Тодду лучше быть за главного… потому что, стоит признать, обычно именно Дирк командует. Это опасные мысли, особенно пока он прижат к Тодду, и обычно Дирк их себе не позволяет. Но фокусироваться на ярости и чувстве «нет, нет, вы делаете все неправильно, тупые вы чурбаны» – хорошо. Это помогает отстраниться от остального, от унижения, от беспокойства, от паники, которая все еще бурлит внутри. Дирк продолжает злиться, пока подручные не уходят, и он слышит, как за ними закрывается дверь. Потом наступает тяжелая тишина, подчеркнутая последним щелчком дверного замка, и Дирк понимает, что он снова в смятении и ужасе. Тошнотворное чувство головокружения вернулось, и, хотя он лежит, Дирк чувствует, будто его мотает туда и обратно, будто он не чувствует под ногами ничего, кроме пустоты, но вместо полета и последующего толчка, будто он завис в долгом моменте ужаса без движения. Он старается двинуться, по крайней мере, дернуть пальцем, открыть глаза, но ничего не выходит. Паники становится слишком много, и Дирк боится, что ему скоро придется выяснить, работает ли рвотный рефлекс, если ты не можешь открыть рот. Он знает, что ему надо найти, за что зацепиться, что-то, что его успокоит, но у него есть только тело, в котором он заперт, и абсолютно неподвижный и тихий Тодд под ним. И Дирка мгновенно прошивает ужасом от мысли, что он может быть слишком тяжелым, что он душит Тодда… что если от того, что Дирк так долго на нем лежит, у него начнется приступ? Что если у Тодда уже приступ, а Дирк этого не видит, потому что Тодд заперт внутри себя и не может кричать? От этого Дирк внутренне замирает. Он знает, что, если бы мог, его бы сейчас трясло, и обычно, когда его трясет, и он начинает задыхаться и все выходит из-под контроля, именно Тодд держит его, пока мир не перестает вращаться. Но Тодд не может, и возможно Тодду именно сейчас нужна его помощь, и Дирк не может помочь ему, и… и Дирку нужно успокоиться. Он это может, для самого же себя. Он делал это до того, как встретил Тодда. Это не совсем так, обычно мозг Дирка продолжает рвать себя на части собственным же криком, но Дирк сильнее, чем многим кажется, и он это переживет. Он может это пережить. И помимо всего прочего, по крайней мере, Тодд здесь… и Дирк знает, он знает, что, если бы Тодд мог двигаться или хотя бы говорить, он бы попытался успокоить Дирка и сказать ему, что все будет хорошо. Тодд, в каком-то смысле, держит его. Его руки лежат низко, почти на бедрах Дирка. Дирк чувствует, как от его спокойного дыхания под ним поднимается и опускается грудная клетка Тодда, чувствует его тепло на своей щеке. И даже если Дирк без понятия, о чем он сейчас думает, тело Тодда надежное и реальное, как и сам Тодд, и Дирк очень старается успокоиться, цепляясь за это. Он не дает себе думать о своих страхах по поводу приступов парарибулита, про то, насколько неловкая вся ситуация, про панику, и концентрируется на ритме дыхания Тодда, и насколько глубоким… постоянным ощущается он, насколько все, что связано с ним, стало для Дирка синонимом дома. Дирк позволяет себе, немного, потянуться к этому чувству того, как Тодд лежит под ним, и в этот момент его воображаемая ступня поскальзывается, и он падает. Восприятие мира вокруг у Дирка всегда было почти пагубно интенсивным. Он легко мог пропасть в музыке, мягкости цветочных лепестков, том, как свет, проникая сквозь воду, дробится на маленькие осколки и абстрактные формы и цвета. И Дирк быстро понял, что именно в Тодде ему надо очень-очень постараться не потеряться. Но вот они лежат вместе, и Дирк чувствует каждый участок кожи, который соприкасается с кожей Тодда. Он чувствует аккуратный вес рук Тодда, и на мгновение он постыдно хочет, чтобы злодеи подумали о том, чтобы приподнять его рубашку, чтобы ладонь Тодда легла на голую кожу. Руки Дирка же обнимают Тодда, одна – сбоку, а вторая – почти касаясь его челюсти, и это – уникальная пытка, держать руку так близко, чтобы он почти мог положить ладонь ему на щеку, но не иметь такой возможности. Но гораздо хуже чувствовать, что его губы касаются шеи Тодда, прямо над воротником рубашки, но у Дирка нет возможности его поцеловать… или отодвинуться… но уже знать, каково это, губами касаться его кожи. Знать, каково это, чувствовать, что Тодд лежит под ним с разведенными ногами, как его бедренные косточки вжимаются ему в живот. В тот момент, когда Дирк позволяет своему разуму заметить все это, он сходит с ума, стараясь запомнить каждую малейшую деталь, которые, Дирк знает, будут потом сводить его с ума. Дирк пытается сдать назад, но Тодд окружает его, и теперь он никогда не сможет забыть, каково это. Глупый Дирк, глупый Дирков мозг, глупая Вселенная, зачем ты так поступаешь с ними. Дирку все это было не нужно, ему уже и так было тяжело, он был уже слишком голоден и пал слишком низко. Он уже сотню раз строил из себя идиота, пытаясь флиртовать, уже путался в словах, засматриваясь на улыбку Тодда. Он проводил ночи, лежа без сна, завернутый в мысли о Тодде, пытаясь игнорировать постыдное тепло, разгорающееся у него в животе. Дирку не всегда это удается. Большинство его фантазий о Тодде скорее романтические, про утренние поцелуи, обеды вместе, объятия на диване, и просто сама идея о том, что Тодд любит его в ответ. Но иногда они бывают… горячее, да, есть одна, в которой участвует темная аллея и много адреналина, и Тодд, изучающий рот Дирка своим языком, и Дирк, который ему отвечает. Еще несколько месяцев назад дальше его мечты не заходили. Но потом, как-то, появились эти новые кусочки мозаики, и неожиданно Дирк Джентли не только влюбился в Тодда Бротцмана, но и стал хотеть Тодда Бротцмана так, как никого и никогда. Дирк никогда не был слишком увлечен идеей о сексе с другим человеком, и был совершенно не удовлетворен своими предыдущими попытками изучить эту область жизненного опыта, но сейчас он так сильно хочет, чтобы Тодд коснулся его. Он хочет коснуться Тодда в ответ, почувствовать, как Тодд держит его, а не просто держится за него. Он хотел бы узнать, каково это будет, притянуть друг друга ближе, избавиться от обуви, курток, рубашек, джинсов и нижнего белья, слой за слоем, пока они не смогут вжаться друг в друга, не разделенные больше ничем. Дирк хочет отдаться Тодду во всех мыслимых способах, быстро и медленно, нежно и грубо, он хочет перестать держать внутри всю ту любовь и по своей воле отдать ее Тодду. Дирк хочет, чтобы Тодд взял у него все, что захочет, потому что Дирк так сильно жаждет отдать все ему, и больше никому, и потому что если Тодд будет брать то, что хочет, это будет значить, что он хочет. Что он хочет Дирка. И теперь у Дирка есть это новое знание, и с ним пришел новый голод. С того момента, как в нем проснулись сексуальные желания по отношению к Тодду, Дирк в основном фантазировал о том, как Тодд позаботится о нем, будет заниматься с ним любовью, о том, какой Тодд будет уверенный, контролирующий, но вместе с тем душераздирающе нежный, потому что в этом весь Тодд. И если сначала Дирк не оценил то расположение, которое придали им злодеи, то сейчас… он понял, что в этом тоже действительно что-то есть. В теории, в той вселенной, где они могли бы хоть немного шевелиться, и Тодд бы не хотел оттолкнуть Дирка и не отводил бы глаза целыми днями, Дирк был бы не совсем против лежать на Тодде продолжительное время. Если бы Тодд тоже его хотел, Дирк бы точно попробовал такое: Дирк кладет ладонь на щеку Тодда, зарывается лицом ему в шею, руки Тодда – на спине Дирка. Тодд держит его, гладит по спине, говорит, что все будет хорошо. Тодд бы позаботился о нем, и сказал Дирку, что любит его, и когда они смогли бы двигаться, Дирк бы поблагодарил Тодда за все, он бы затрахал его до беспамятства. Пьянящий вес этой мысли снова заставляет голову кружиться, но сквозь головокружение Дирк думает, «Оу. Хорошо. Ну, вот я и подумал впервые о том, чтобы затрахать Тодда до беспамятства.» Его прошивает дрожь, смешанная с виной, и Дирк – капля дождя, напряженно висящая у пределов облака… он поклясться может, что почти слышит раскаты далекого грома и чувствует, как сгущается воздух. А потом он понимает, что никакой это не гром, это Фара выбивает дверь. ________________________________________ Насколько Дирк может сказать из своего все еще парализованного, унизительно «упс, я отключился на середине дела» состояния, Фара считает, что они оба мертвы, когда видит их. И это довольно мило, потому что звучит она так, будто пытается не заплакать, но Дирк не хочет слышать, как плачет Фара, потому что и сам захочет заплакать, но это, по крайней мере, резко обрывает натянутую, возбужденную струну у него внутри. Фара сталкивает Дирка с Тодда, кладет на спину, и как только ее пальцы находят пульс, она успокаивается и переключается в модус Определенно-Очень-Крутой-Девчонки, хоть и в немного шмыгающую носом версию. То, как ей удается отнести их обоих вниз, из отеля и отвезти в больницу, остается одной из тайн разряда «Почему Фара Блэк Настолько Неостановима», но по звукам и тихим ругательствам Дирк предполагает, что это включало в себя временное заимствование тележки для багажа и использования тех способностей Фары, которые она заработала на еженедельных силовых тренировках. И именно Фара принесла их одного за другим в приемный покой скорой, после чего начались беспорядочные действия… доктора, медсестры, все спешили положить Тодда и Дирка на носилки. Она постоянно болтает с ними обоими, вслух надеясь, что делает все верно, и рассказывая все, что с ними происходит в беспорядочной и сбивчивой манере, которая выдает, насколько она беспокоится. И она ни разу не упоминает то, что нашла их лежащими друг на друге, будто они уснули посреди предварительных ласк. Когда Дирк открывает глаза, поначалу его слепят неоновые лампы на потолке. Они уже уложили его в кровать, и через разрыв в шторах он видит, как Фара разговаривает с кем-то в голубой форме. И только через пятнадцать минут, когда Дирк, наконец, может повернуть голову, он видит Тодда на соседней кровати… и он уже смотрит на Дирка. Он быстро отводит взгляд, и Дирк ощущает укол дурного предчувствия. Сильно-сильно позже, после бесконечных тестов и утомительного ожидания, Фара спрашивает на пути домой: – … С вами все было… в порядке? В смысле, когда я вас нашла… Тодд издает недовольный звук, затыкая ее, и она не поднимает тему снова. Дело продолжается, и Дирк вникает в него с головой, насколько может. Они опять путешествуют во времени, и обычно это весело, но теперь это слишком сильно напоминает ему об их с Тоддом первом деле. Правда, наверняка, было бы не настолько больно, если бы Тодд так настойчиво не избегал его взгляда – как Дирк и предсказывал – и… не глазел на Дирка временами, чего Дирк совершенно точно не предсказывал. По крайней мере, Дирк думает, что Тодд глазеет на него, он все время ловит его взгляд, и Тодд каждый раз краснеет, виновато отводя глаза. Но есть большая вероятность, что Дирк просто себе надумывает, потому что ему самому есть за что чувствовать себя виноватым. Очевидно, что Фара беспокоится за Дирка. Все начинается в вечер их возвращения из больницы, Тодд мгновенно сбегает в свою спальню, а Фара удерживает Дирка за руку, прежде чем он успевает сделать то же самое. Она спрашивает, все ли в порядке. Дирк врет сквозь зубы, что все хорошо, и не о чем беспокоиться, почему ты вообще спрашиваешь? Фара видит его насквозь и продолжает выпытывать у него, что не так, на протяжении всего дела, поначалу спрашивая, все ли в порядке. И когда Дирк уклончиво утверждает, что да, она спрашивает конкретнее: «Все ли у вас в порядке с Тоддом?». Дирк избегает и этих вопросов, и в конце концов, Фара дожидается, пока Тодда не будет в комнате, и спрашивает напрямую, какого черта происходит, случилось ли между ними что-то, прервала ли она что-то, может ли она что-то сделать, чтобы стало лучше? Понятно, что ее беспокойство того же толка, как когда Дирк услышал, что она плачет – она хочет, чтобы с ним все было в порядке, потому что заботится о нем. Но признаться, что «ты не прервала ничего, злодеи уложили нас так, потому что Вселенная решила сыграть со мной злую шутку, и я, как дурачок, попался на эту удочку, потому что, как жалкий идиот, влюблен в Тодда» слишком неловко даже для Дирка. Более того, он совершенно не хочет говорить об этом, потому что говорить – значит думать, а он уже и так слишком увяз в этих мыслях. И это вторая очевидная вещь. Он не может перестать думать о том, каково это быть близко к Тодду. Он старается не думать, правда-правда, но как только и неделя, и дело подходят к концу, он может лишь думать о тепле Тодда под ним, почти настолько, насколько физически возможно, и все еще безнадежно за гранью дозволенного. Теперь он знает, как чувствуется Тодд, как ощущается вес его рук, и никак не может прогнать воспоминания из своей головы. Дирк и не уверен, что хочет, и это, наверное, самое худшее. Дирк ужасен, он был ужасным и развратным и… и эти чувства, и так уже было плохо, а теперь они почти невыносимы. Когда дело подходит к концу, Дирку больше не на что отвлекаться, и он снова падает. Ураган, начавшийся в комнате отеля, стал только сильнее, и однажды, в ночь через неделю после закрытия дела, ударила молния. Началось все так: воспоминание, или что-то вроде, о том, как они с Тоддом лежат на кровати в отеле, в объятиях друг друга. Фара не придет, Дирк это знает. Им с Тоддом придется самим ждать, пока наркотик не закончит действие, но это совсем не пугает, потому что Дирк чувствует, что Тодд любит его. Поначалу это лишь знание, уверенность, которая висит в воздухе, и это помогает Дирку держаться. Вместо чувства того, что он заперт, он держится за ободряющий стук сердца Тодда. А потом Тодд начинает двигаться. Поначалу – лишь его мизинец, но Дирк уже может сказать, что Тодд возвращается к жизни. Дирк все еще не может двигаться, он на пару шагов позади, но все нормально. Тодд тут. Тодд уже может двигать всеми своими пальцами, потом ладонью и рукой, и первое, что он делает – проводит рукой по спине Дирка. Его присутствие одновременно нежное, милое, извиняющееся и защищающее. И терпеливо Дирк ощущает, как жизнь возвращается уже в его руку. Больное, мутное чувство начинает испаряться, и скоро он может двигаться достаточно, чтобы притянуть Тодда ближе. Он обвивает его руками, притискивает к себе, вжимается в Тодда, потому что может, потому что хочет и потому что ему позволено. Он чувствует, что Тодд тоже хочет его. И по мере того, как чувства все быстрее возвращаются к ним, Дирк начинает догонять. Он кладет ладонь Тодду на щеку, очень мягко, прослеживает большим пальцем линию челюсти. Поворачивает его голову так, чтобы открыть шею, а потом вжимается в нее лицом. Поначалу медленно он кладет на его кожу поцелуи, они оба все еще немного заторможенные. Но вскоре Тодд подтягивает Дирка выше, кладя руки ему на задницу, и Дирк приподнимается над ним, его губы – прямо напротив губ Тодда, он готов упасть. И он делает шаг, Тодд встречает его таким же голодом, открывает рот, и Дирк целует его, будто боится утонуть. Именно в этот момент Дирк понимает, что спит. Зрение схлопывается, все рассыпается на разрозненные куски, и он просыпается в своей кровати, дезориентированный и горящий. Его затуманенному возбуждением мозгу надо несколько минут, чтобы понять, что произошло, но, когда это происходит, Дирк с ужасом осознает, что сейчас середина ночи, и он только что проснулся от эротического сна с участием своего лучшего друга, и ему почти больно от того, насколько у него стоит. Прямо после осознания этого факта, приходит понимание того, что это будет один из тех раз, когда Дирку не удастся это проигнорировать. И часть его не хочет игнорировать, он чувствует эхо того же трепета, когда мысль о том, чтобы трахнуть Тодда только пришла к нему в голову, но в то же время он застывает от вины и стыда. Но оба эти чувства изгнаны жаром, который он чувствует между ног, и яркими картинками на обратной стороне век, как и знание о том, что ванная – прямо рядом с комнатой Тодда, а трубы – слишком шумные, чтобы холодный душ был вариантом. Дирк откидывает одеяло так, чтобы оно прикрывало только ноги. Ему и так уже слишком жарко, и как только он запускает ладонь в пижамные штаны и обхватывает свой член, на него обрушивается новая волна жара. Сон сделал за него почти всю работу. Из головки члена уже сочится смазка, и он уже знает, какую именно фантазию он хочет увидеть этой ночью. Он дает себе упасть, его сердце стучит сильнее от мысли, что он прижимается к Тодду, и тот только притягивает его ближе. Он думает о том, как прижмет Тодда к своей кровати, этой кровати, и поведет его, поцелуй за поцелуем, как обычно бывает во время каждого дела. Быстро, восхищенно и пошли-же-пошли, и Тодд со страстью подхватит его скорость, обгоняя его в какой-то момент, а затем тормозя, и так до полной потери контроля . Дирк представляет, что это не их первый раз, что они вместе уже так долго, что Дирк без слов может угадать, чего Тодду хочется сегодня, что он просто знает и не может ошибиться. Дирк напрягается от предвкушения и заставляет себя замедлить темп достаточно для того, чтобы сохранить это чувство, прежде чем осознание того, насколько он пожалеет, пробьется через туман возбуждения и болезненной любви. Он медленно дрочит себе, представляя, как разводит Тодду бедра и смотрит на то, как он реагирует. А Тодд будет реагировать, не сильно, не громко – пока что нет – но он может прикусить губу, покраснеть. Будет очень приятно заставить Тодда реагировать, проявиться капля по капле, и знать, что таким он не показывается больше никому. На этой детали Дирк часто останавливается, от нее у него слишком болит сердце, так что ему приходится сфокусироваться заново. Он представляет, как ложится между ног Тодда, прижимается так, чтобы он почувствовал его твердый член, но лишь слегка, дразняще. Может, Тодд будет торопить его, будет хотеть, чтобы он быстрее вошел, для разнообразия будет нетерпеливым и жаждущим. Дирк же, хотя бы однажды, сдержится. Он остановится, чтобы посмотреть на Тодда, чтобы запомнить его таким – открытым, готовым и жаждущим. Таким, таким красивым. Сердце Дирка пропускает удар, но ох, он знает, что Тодд будет красивым. Дирк не пытается избежать боли, он представляет, как Тодд вздыхает, когда Дирк, наконец-то, входит в него. Он представляет, как Тодд смотрит на него, как встречает его взгляд, и Дирк знает, без слов, что Тодд любит его, хочет его, что Дирк значит для него все, что он подарил его жизни столько же смысла, сколько сам Тодд привнес в жизнь Дирка. И да, это больно, очень больно, но это – фантазия Дирка, и гораздо больнее было бы представлять, что Тодд занимается с ним сексом, не приплетая к этому ни любовь, ни дружбу. И Дирк представляет, как он трахает Тодда. Он поначалу медленно отдрачивает себе, так, чтобы темп совпал с его фантазиями о том, как он входит в Тодда, а потом выходит почти полностью. Он бы не хотел торопиться, хотел бы двигаться постепенно, как растет буря в его душе… он бы хотел оттрахать Тодда без спешки, чтобы не потеряться в ощущениях, и все же, видеть, что Тодд наслаждается этим, жаждет большего. Дирк бы подождал, пока Тодд начнет подмахивать, пытаясь трахнуть себя его членом побыстрее, или пока он прямо не попросит большего. Тогда Дирк бы ускорился, набрал ритм, чтобы слушать, как Тодд задыхается, ругается и выстанывает его имя. Дирк бы впитал каждый момент. Он бы запомнил каждое выражение лица, каждый шепот, прерванное предложение, все о том, как Тодд выглядел и звучал, пока он его трахал – Дирк бы погрузился в это так, как погружается в каждую часть своей жизни, которая переполняет его удовольствием, удовлетворением и восхищением. И он позволяет себе представить, что Тодд бы чувствовал себя так же, что Тодд бы взял в ладони лицо Дирка и притянул бы его для поцелуя просто потому, что хотел бы, чтобы Дирк был еще ближе, хотя он уже внутри него. У Дирка, на самом деле, не такой уж обширный опыт в сексе, точно не в таком. И он не знает, похожи ли его мечты на реальность, но точно знает, что найдет способ сделать их секс смущающим таким странным способом, что и представить не может. Он слышал, читал, видел и даже пробовал достаточно, чтобы знать, что секс может быть невероятно глупым, и Дирк знает, что секс с ним в главной роли, точно будет нелепым, но он понимает, что это не важно, когда речь идет о Тодде – когда он думает о том, чтобы быть рядом с ним, заботиться о нем так, как больше никто не может, и просто делать ему хорошо. Дирк больше всего на свете хотел бы, чтобы Тодд чувствовал себя хорошо. Но ведь это не совсем правда, так? Дирк в самую первую очередь хотел бы, чтобы Тодд Бротцман чувствовал себя любимым. Он бы хотел, чтобы Тодд знал, что его любят, что Дирк присмотрит за ним так, как сам Тодд присматривает за всеми. Дирк хотел бы сказать Тодду, как он хорош, даже если ему сложно в это поверить, Дирк просто хотел бы сказать ему, что он достоин любви, даже если это не любовь Дирка. Но в фантазиях Дирка Тодд хочет только его. Тодд говорит ему об этом открыто, его взгляд ловит Дирка, пока они переплетаются на его кровати, и Дирк забывает обо всем, кроме необходимости вбиваться в Тодда сильнее и быстрее. И все же, Тодд притягивает его ближе, наклоняет, пока их лбы не соприкасаются, их губы – всего в нескольких дюймах друг от друга, и он говорит Дирку снова и снова: Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Дирк. Я хочу тебя. Рука Дирка ускоряется, сжимая его член сильнее, а потом замирает, и он кончает с полузадушенным стоном. После двух недель добровольного отказа, его оргазм оказывается необычно долгим, и он стонет имя Тодда снова и снова, пока его накрывает жаром… он не смеет издать больше ни звука, но ему нужно это имя на губах. Когда жар успокаивается, Дирк остается в невесомости и том ощущении, когда его сон только начался – с мыслями о Тодде и блаженно свободный от любых желаний и боли. Это длится меньше минуты, а потом реальность сгущается вокруг него. Возвращается призрак знакомого больного чувства; его мутит, он переполнен и неудовлетворен одновременно. Ночной воздух становится тяжелым, и Дирк снова чувствует себя маленьким, глупым и отвратительным, неприкрыто лежа в своей пустой кровати. Он натягивает одежду, вытирая руку о живот, но он уже начинает плакать. Просто уморительно, говорит голос в его голове, асексуал, гей, хороший друг. Ни в чем не можешь преуспеть, так ведь? Он говорит и много других вещей, этот голос, но ясно слышно только эти. Остальные остаются уродливыми формами и цветами, чувства стыда, ужаса, сдерживаемого разочарования, которые формируют облака гнева у него в душе. Но к этому он привык. Он просто не может устоять перед возбуждением, постыдным наслаждением, кратким моментом спокойствия, а потом приходят стыд и отвращение. Он автоматически садится, потом встает и идет в ванную посреди ночи, спокойно и тихо, пока по его лицу текут слезы. Все, как обычно, все, как всегда. И как всегда, Дирк запирает дверь ванной за собой и борется с желанием скорчиться в углу на полу. Он знает, что если позволить себе это, то он просто будет плакать дольше и сильнее. Так что вместо того он заставляет себя подойти к раковине и умыться. Дело в том, что каждый раз, когда он отдается буре внутри, Дирк глупо надеется, что в этот раз, хотя бы в этот раз, буря пройдет. Что может быть если он получше разглядит детали своих фантазий, продумает все, что хочет, хорошенько кончит… может быть, этого будет достаточно, чтобы не так хотеть этого в реальности, и он, наконец, будет… Может, не «свободен», может не «снова в норме», но просто… в порядке. Может, он сможет во всем разобраться и научится жить, постоянно ходя по канату. Или сможет перестать любить. О, боже, нет. Только не это. Этого Дирк не хочет, потому что любить Тодда замечательно. Дирк давно никого не любил, а любовь к Тодду приносит ему спокойствие и удовольствие, о которых он всю жизнь мечтал, ну и к тому же, любить Тодда – так естественно, как дышать. Это правильно. Успокаивающе. Прекрасно. Проблема в голоде… но если быть совсем честным, то Дирк не уверен, что хочет отказываться и от этого. Что-то внутри говорит ему, что и этот голод может быть правильным, успокаивающим и прекрасным, если только найти верный способ его удовлетворять. И именно поэтому буря никогда не проходит. Дирк шагает в нее, надеясь, и выходит с другой стороны, чувствуя, что она стала только сильнее и больше, что он сделал только хуже. Голод остается неудовлетворенным, и Дирк чувствует себя похотливым, отвратительным извращенцем, жалким, нежеланным и неправильным. Он очень-очень старается не слушать голос, который говорит ему. Что он неправильный. Он старается убедить себя, что его хотят, хоть и не в том смысле, как хотелось бы ему, и не его вина в том, что его либидо, которому он уделял почти автоматическое внимание раньше, проснулось вместе с сексуальными желаниями. Он не плох в том, чтобы быть асексуалом лишь потому что его асексуальность оказалась серее, чем он думал, и из него не плохой гей лишь потому, что он чувствует себя стереотипным извращенцем, который хочет лучшего друга. Он уверяет себя, что все еще может ориентироваться на ту картинку, которую собрал давным-давно, и нет ничего страшного в том, что она оказалась неполной – ведь восхитительно найти новые кусочки, так же? Есть новый опыт, которым можно насладиться, и все это не слишком противоречит друг другу, просто вышло так, что, очевидно, Тодд Бротцман существует, чтобы одновременно дарить ему наслаждение и смущение. И когда Дирк спокоен и менее сосредоточен на том, чтобы не будить своих соседей слезами, он легко пускает в сердце эту истину. Лишь буря ощущается невыносимой, даже когда он спокоен, даже когда он счастлив. Давление от того, что приходится сдерживаться, когда это совершенно не в его природе, особенно в случае, когда он стоит на краю. Дирк не был рожден или создан, чтобы его сдерживали, и сдерживаться самому каждый день, проведенный с Тоддом, отнимает все больше его сил. Он не знает, сколько еще продержится. Он еле-еле заставляет себя быть тихим, когда кончает, он хочет кричать имя Тодда, петь его, почувствовать, как оно наполняет легкие. И помимо того, что ему приходится вести себя тихо ночью, есть и другие желания и импульсы, которые приходится держать при себе: схватить Тодда за руку посреди дела или вцепиться в его руку, когда он держит его; следить за Тоддом по вечерам, пока он играет на гитаре на диване, и Дирк так хочет сказать, как он красив. Легкая прихоть – подойти к Тодду сзади на кухне и обнять его, или флиртовать с Тоддом время от времени, просто чтобы заставить его улыбнуться. И да, когда Тодд в хорошем настроении, или Дирк хочет подурачиться, он позволяет себе одну из этих маленьких прихотей, но, как и оргазмы, они лишь заставляют хотеть большего. Дирк не знает, как долго еще продержится, прежде чем сломается, и Тодд узнает… или Фара догадается. И это было еще одной проблемой в последнее время, Фара пыталась выяснить у Дирка, что происходит, потому что Дирк, судя по всему, хреново прячет свои чувства. Фара умная и упорная, и что важнее, она живет с ними обоими, и она не слепая, так что это только вопрос времени, когда она поймает Дирка за тем, как он глазеет на то, как Тодд играет на гитаре, или Дирк настолько почувствует себя виноватым за то, что врет ей, что сам все выдаст. Дирк думает об этом, пока смотрит на свое свежеумытое, но все еще помятое лицо в зеркале, и тут он слышит, как половица скрепит в коридоре. Он замирает. Он помнит, что комната Фары – совсем рядом с его, и она обычно чутко спит, и он застывает от ужаса, который, вероятно, на совершенно другом плане по отношению к тому, что он когда-либо испытывал в своей жизни. «Отлично, Джентли», думает он, «ты разбудил свою подругу, пока дрочил на своего друга.» Часть его снова хочет заплакать, и это заставляет его содрогнуться, потому что неожиданно он чувствует себя таким несчастным и безнадежным, что не может быть один. Он вспоминает, как почувствовал себя, когда услышал, как Фара плачет там, в комнате отеля, как он хотел обнять ее и сказать: «нет, нет, Фара, с нами все в порядке, с обоими, пожалуйста, не плачь, я не хочу, чтобы ты плакала». Или, по крайней мере, неловко постучать ее по плечу или сделать еще что-то, что помогло бы. Фара все последние недели предлагала свою помощь, и, может, Дирк был один долгие-долгие годы, но теперь он не один. Ему нужно поделиться хотя бы малой долей того давления, которое он испытывает, хоть с кем-то, и, может, он почувствует себя не настолько разбитым. И с таким решением, готовый кинуться Фаре в объятия и поплакать у нее на плече, Дирк открывает дверь ванной, глубоко вдыхает и… полностью застывает. За дверью не Фара. Там Тодд. Дирк пытается сделать вид, что он не наткнулся сейчас не безответную любовь всей своей жизни, о котором фантазировал в деталях, как хотел бы его трахнуть всего пятнадцать минут назад. – Тодд! – говорит он, и в тот момент, когда он делает это, он полон напряжения и эмоций, которые, смешиваясь вместе, превращаются в нервный смешок. Совершенно идиотский звук, где-то между «возмущенным Сантой» и «девушкой в рекламном ролике». Ему нужно сказать хоть что-то после такого, что-то хоть не настолько странное, но все, что удается ему выдать – это. – Как… неожиданно, эм, наткнуться на тебя в такой час, в… этой части квартиры! Ох, он чертов идиот. Через мгновение Тодд говорит: – Я же живу здесь. И ох, нет, ох нет, ох нет, он делает губами эту штуку, когда уголок его рта приподнимается совсем немного, будто он пытается либо улыбнуться, либо сдержать улыбку, и коленки Дирка превращаются в желе. Дирк смеется, пытаясь заставить бабочек в животе вернуться туда, где они были. – О, точно. Дирк отворачивается, пытаясь не думать о том, как мечтал о том, чтобы Тодд так улыбался ему как раз тогда, когда Дирк собирался бы накрыть его рот своим… Ах, неудачно. Дирк снова чувствует себя каплей дождя, запертой в облаке; он ощущает то же нетерпение, когда в голову ему приходят подобные вопросы: «Что, если поджечь эту скатерть?» «Что, если уронить телефон с моста!» «Что, если я поцелую Тодда прямо здесь и сейчас, просто чтобы увидеть, что произойдет?» Дирк знает, что ответы, вероятно, будут в таком порядке: «она загорится», «он разобьется» и «Тодд больше никогда не захочет быть рядом и, вероятно, съедет, и я потеряю своего лучшего друга, моего ассистента и моего Тодда», так что он решает, что еще может сделать. Дирку надо сделать что-то, кроме как прижать Тодда к стене, так что он кладет руки на бедра и старается не смотреть на Тодда вообще. Но его взгляд падает на руку Тодда, которую тот сжимает в кулак… и это беспокоит Дирка достаточно, чтобы взглянуть ему в лицо и увидеть, что Тодд… отводит взгляд. Он напряжен и покраснел. И хотя это совершенно точно не по той причине, которую себе только что представил Дирк, ему все равно опять приходит в голову мысль о том, что Тодд мог бы лежать под ним, на его кровати, принимать внутрь себя его член, а его щеки бы ровно так же горели, когда он был бы готов кончить… Мыли Дирка прерывает голос Тодда, болезненно нормальный. – Хм, ну, я тут хотел… – он указывает на ванную за спиной Дирка своей расслабленной рукой, и Дирк замирает, загипнотизированный видом его голой руки. Он резко отступает, ощущая острое желание прижаться к своему лучшему другу, пока они стоят в коридоре посреди ночи. – Точно! Да! Конечно, – бормочет он, – прости, я, эм… Он пытается обойти Тодда, а Тодд в это время делает шаг к нему, и через мгновения неловкого топтания, они стоят друг напротив друга, и хоть они не посреди дверного прохода, Дирк на мгновение безумно надеется, что Тодд сейчас дотронется до него. Но такие вещи происходят только в мечтах Дирка. В реальности Тодд не трогает его, он просто машет рукой, чтобы не оступиться, и Дирк не пытается поцеловать его, и Тодд не хочет его в ответ, и скоро Дирк уходит обратно по коридору к себе в комнату, один, шепча сбивчивые извинения, зная, что ему есть, за что извиниться перед Тоддом. «Прости за то, что трогал себя, думая о тебе», «прости, что делал это и раньше», «прости, что снова сделаю это», «прости, что так сильно тебя хочу, что не знаю, что делать», «прости, что влюбился в тебя, как последний идиот, и у меня даже не хватает сил сказать тебе об этом». Дирк закрывает дверь своей спальни и смотрит на разворошенную постель, на темные очертания подушек, которые почти, почти напоминают Тодда… и на мгновение он представляет, что реальность – это плохой сон. Что он встал, чтобы умыться, и теперь возвращается в их кровать, где сонный Тодд перекатится, чтобы посмотреть на него прищуренными глазами и протянуть руку. И Дирк знает, что в реальности та вещь, за которую ему стоит чувствовать себя виноватым, стоит извиниться – то, что он совершенно не ощущает вины.