Чичирдык

      Она приходит перед рассветом. В час, когда большинство людей появляется на свет. В час, когда большинство – покидает мир. Она бы могла дать окончательный ответ, что страшнее. Но её никогда не слушают. Клац-клац-клац. Костяной стук по брусчатке. Хрустит под шагами палая листва. Стены дышат жаром. Стены смотрят тысячью глаз, и у каждого – расширен значок и полопались капилляры. Влажное становится сухим, а сухое – влажным. Стук-стук-стук. Долбит клювом ворон череп лежащего ничком посреди улицы. Мертвое становится живым, а живое... Впереди показывается выморочный особняк. Единственное окно горит под крышей. Часы Собора бьют четыре раза. Она восходит на ступени и четыре раза стучит в двери Омута. Сердце этого дома остановилось, разбившись вдребезги. В давящей немоте стук звучит тем несбыточнее для единственного его обитателя. Кому вздумалось прийти сюда сейчас? Артемию? Кларе? Нет, они заняты своими делами, своими приближенными. Но в городе каждую минуту кто-то умирает. Может быть, это отчаявшийся фабричный, у которого заболел ребёнок? Кому ещё придёт в голову брести через ночь, чуму и острые ножи? На пороге стоит бледная женщина с лихорадочно горящими глазами. Устала? Плакала? Нет времени думать, район поражён и если она ещё не заразилась, то рискует подхватить болезнь сейчас. – Проходите. – Даниил открывает дверь шире, пропуская незнакомку. – Поднимайтесь на второй этаж, там расскажете, что случилось. Женщина улыбается робко, словно бы неверяще. Впустил, сам впустил, ах, добрый человек! И только глаза её, чёрные, будто птичьи, не улыбаются. Шарят жадно, украдкой, по комнате, где билась недавно жизнь, да вся вышла. Остался в воздухе лишь тонкий шлейф духов, цветочных и нежных, да и тот сметён влетевшим с улицы чумным тлетворным духом. Опустив глаза долу, женщина восходит по ступеням. Вроде и не хромает, а движется словно птица с подбитым крылом, вприпрыжку. – Горе у меня, учёный человек, – начинает она, без приглашения опускаясь на край кровати, – Мучится мать моя, гнет ее тело судорога, словно при родах. Да и я сама мучаюсь, да всё больше вопросами: как так вышло, что ты против, а не за? Против смерти, а не за жизнь бьешься? "Странная женщина", – думает Данковский, закрывая за вошедшей дверь. Быть может, умалишённая. Но ждать от жителей этого несчастного города твёрдости ума – едва ли не большее сумасшествие. Особенно сейчас. Ева не пустила бы её в дом. Она, светлая головушка, тотчас догадалась бы, кто стоит перед ней, ч т о её сюда привело. – Не впускай в дом незнакомцев, эн-Даниил, – предупреждала она и своего гостя. Только он об этом не вспомнил. Зря. Речь женщины с птичьим взглядом звучит странно, дико. Быть может, вколоть ей снотворное и вызвать мортусов, не тратить время? Его и так слишком мало. Нужно поспать хотя бы пару часов. – Вы неправы. Я, как и мои коллеги, делаю всё возможное, чтобы как можно больше людей осталось в живых. – Сведя брови к переносице, отвечает он. И старается вернуть незнакомку к разговору о возможном пациенте: – Вы сказали, что вашей матери нездоровится. Где её найти? Вы могли заразиться от неё, и… Да так и замолкает, замечая, как под отросшими загнутыми ногтями незнакомки покрывало исходит чёрными пятнами, как истлевает и расползается ткань. Невозможно. Он что же, бредит?.. – Там, – женщина улыбается, обнажая острые, жёлтые, словно костяные зубы, и указывает себе под ноги. Ступни у неё босы и измараны землёй. Не успевает Данковский моргнуть, как она оказывается рядом с ним, обдав жаром, очень близко, на расстоянии дыхания. – Бережешь жизни, эн-Даниил. А себя сберечь не умеешь. Но ответь мне, как на духу ответь, ибо близок к тому, чтобы испустить последний – что же дальше? Победишь ты смерть, которую и в лицо узнать не сумел, и перестанут уходить люди в объятья матери моей, и столько их станет, что не будет доставать им ни воды, ни пищи. Истончатся, ослабнут, будут скитаться жалкими тенями. Так? Понимание приходит прежде страха, минуя стадию отрицания. Вот она – то, чего быть не может – стоит, дышит в лицо, улыбка цветёт неправильная, неживая, не-человеческая, не взгляд – чёрный обморочный провал. Не человек, не шабнак – Болезнь. На лбу выступает испарина. Хочется развязать душащий шейный платок, глотнуть чистой воды и рухнуть в постель. «Для заболевшего Песочной Язвой характерны жажда и резкий упадок сил» – вспоминается собственная запись. Ну-ну...а она ведёт себя слишком вызывающе для болезни. – Нет, госпожа Песочная Язва, – он находит в себе силы усмехнуться ей в лицо, – Совсем не так. Страха нет. Напротив, вместе с поднимающимся жаром в груди клокочет злость. – Начнём с того, что ты – вовсе не моя погибель. Ты всего лишь болезнь. От тебя пока нет лекарства, но, будь покойна, мы с коллегами его найдём. Если это не сделаю я, то сумеет Артемий Бурах. А может быть эта девочка, Клара. Но ты здорово мешаешь преодолению границ смерти. В горле неприятно скребёт и Данковский хрипло кашляет, продолжая говорить: – Смерть – это гиря, которая не позволяет человечеству двигаться дальше. Перестав уходить в землю, мы начнём осваивать небо. Мы станем сильнее и умнее, чем сейчас. Многократно увеличенный опыт позволит искоренить болезни, совершить множество открытий. Быть может, к тому моменту мы научимся черпать жизненную энергию не из пищи и воды, а из солнечного света. Из воздуха. Из камня. Не-е-ет, мы не станем тенями. Нам уготована одна дорога – вверх. Женщина смеётся. Тихо-тихо, словно сыпется на пол песок из разбившихся часов. Топотком крысиных лапок сыпятся без конца вопросы. – Что значит разум без тела? Что значит небо – без земли? Или скажешь, что земля лишь колыбель, а человечество давно выросло из колыбели? То человечество, что жжёт и грабит, что готово предать мать, ударить в спину отца? Или постой, погоди, твоё небо – лишь для избранных? От налетевшего порыва ветра дребезжат стекла. Стучат в окна чёрные ветви – истлевшие пальцы мертвецов. В комнате становится жарко, так жарко, словно истопили печь, разожгли чумной костёр посреди паркета, жарко, как в объятьях любимой. – Ты не хочешь и не сумеешь принять всех. Это против твоей гордой, высокомерной природы. Ты одинок. Ты неспособен принять даже женской любви, а сколько женщин тебя любили! Острые ноготки – птичьи когти с забившейся под кромку землёй – касаются чужого подбородка, скользят вниз, под багровый шёлк, к кадыку. – Тяжело тело твоё. Даже та, кто любила тебя больше всех, жертвенней всех, не сумела взлететь. Чтобы взлететь – нужно оттолкнуться. А у тебя под ногами пустота. Пустота за спиной. А теперь там буду я. Один удар сердца – и женщина оказывается позади Бакалавра, обнимает, в убийственной своей нежности прижав ладони к груди. – Что ты можешь создать без любви? Пустое, выхолощенное? Чем будешь топить тот корабль, что вознесет тебя к небесам? Болезнь (или всё-таки бред?) медленно, но неотвратимо берёт вверх над уставшим организмом: вопросы, вопросы, от которых мутит, ведёт голову, волны жара разливаются по рукам, ногам, ломота гнёт непокорную шею. Плохо. «У заболевших часто наблюдается галлюцинаторный бред: они якобы "слышат" голос болезни. По результатам наблюдений необходимо заключить, что пациенты начинают видеть в недуге благо и некий "божественный промысел". В большинстве случаев после этого наступает терминальная стадия, приводящая к короткой агонии и смерти». – Бред, – хрипло возражает он, вырываясь из цепких рук, опираясь рукой на стол, чтобы не упасть. – Ты кругом неправа. Человечество развивается. Уже сейчас мы знаем и умеем такое, что не могли вообразить сто лет назад. И это не магия, это – прогресс. Среди идущих вперёд всегда есть первые. Они и будут теми, кого ты назвала избранными. Но по их следам придут другие. Множество других. Жажда, какая жажда. Горло сохнет, говорить трудно, но Данковский разворачивается, со злым упорством смотрит в неподвижные чёрные глаза, смотрит, пока лицо женщины не начинает расплываться, и продолжает говорить. – Мы несовершенны. Но уже сейчас рождаются те, кто стоит на ступень выше. Они лучше многих и они тянут человечество вверх. Творцы, архитекторы, учёные – вестники новых времён. Их много. И они любят своё дело. Они полны любви, смелости и силы. Они есть везде – мои коллеги-танатологи, гениальные архитекторы Стаматины, семья Каиных. И не тебе судить их. И уж тем более... Рука на столе нашаривает оружие – револьвер, скальпель, да хотя бы нож для вскрытия писем! – ...тем более не тебе, дрянь, рассуждать о Еве. Думала напугать? Только разозлила. Сломать? Вот уж нет. Нематериальное, бестелесное, бредовое видение, плод измотанного разума, но уж точно не та непреодолимая сила, которую он избрал себе в соперницы. – Она была одной из тех, кто идёт вперёд. Она показала мне путь. Ты ошиблась, госпожа Песочная Язва, называя меня одиноким – ведь я иду за ней. В этом городе действуют иные законы и, будь уверена, мне удастся вернуть Еву к жизни. А ты... Скальпель оказывается в руке, готовый для полёта. – Уходи туда, откуда явилась. Не оскверняй этот дом своим присутствием. Убирайся. – А ты, однако, настроен решительно, криминальный элемент от науки! – смех плывёт по комнате. Хриплый, щекотный, от него вибрируют нервы и колотится пульс в висках. Женщина сочится сквозь душное пространство, словно кровь, выступающая из земли, и через какое-то мгновение когтистые пальцы обхватывают руку Данковского с зажатым скальпелем. Почти нежной – и мёртвой хваткой. Птичьи глаза смеются. – Хороших же союзников ты себе выбрал. Каины? Старшие погибнут, и в этом не будет моей вины, лишь их собственная воля. Младший – отречётся. Останется лишь влюбленная в тебя, жестокая и капризная. Стаматины? Убийцы, пьяницы и насильники, вогнавшие основание своего уродства в самое земное чрево. А что насчёт Евы, твоей милой драгоценной Евы... – голос женщины падает до ласкового мурлыкания. Направив острие скальпеля себе между грудей, она резко подаётся вперёд. Влажный хруст. На затянутую в перчатку руку брызгает густое и тёмное. – ... Любопытно будет посмотреть, что именно ты собрался воскрешать. Изломанное, с задранной юбкой, с расколовшимся как яйцо черепом, с розовым и серым, размазанным по камню? С окоченевшими нежными руками, с высохшими глазами, с трупными пятнами на белой шее? Такой ты вернёшь её, Бакалавр? Такой ты будешь любить её? Уж лучше возьми меня. Смотри – мне совсем не больно. Качнувшись вперёд, женщина приникает проколотой грудью к груди и, обхватив лицо Данковского ладонями, жарко целует. «Нематериальное, бестелесное, бредовое видение» – крутится в голове, пока она не подбирается ближе, пока не прикасается. Горячо. Страшно. О-щу-ти-мо. Невозможно списать на галлюцинации запястье, горящее в том месте, где сжимается хрупкая ладонь. Запах – ржавый, солоноватый, с отчётливой нотой гниения. Брызги крови. Костный хруст. На мгновение становится жутко. Как в далёком детстве, когда смерть ещё не грозный противник, но глубинный ужас, то самое – черный плащ, коса… завешенные зеркала. Тень, ложащаяся на мёртвое лицо. Стук молотка по крышке гроба. Жирная могильная земля. Черви в пустых глазницах черепа. Ева. Неподвижная, стылая, мёртвая. Ева – со звенящими браслетами на ногах, Ева – спящая на подушках, Ева – позеленевшее, раздувшееся тело, личинки в некогда светлых волосах, Ева, из открывшегося бесцветного рта которой медленно ползёт чёрная муха... – Ты мне ненавистна. – Яростный хрип в ядовитые губы. Одна рука ложится на затылок, жёстко сжимая тёмные волосы, оттягивая голову женщины назад, чтобы не вырвалась, никуда не ушла; другая продолжает вести разрез вниз по грудине – гнев человека соединяется с шальным азартом исследователя. Если ты материальна и тебе не больно, в чём кроется твоя суть? Есть ли у тебя сердце? Что будет, если его извлечь? – Я возьму тебя лишь для того, чтобы найти лекарство. Никто больше не заразится и не умрёт, а ты исчезнешь без следа. Рука на затылке сжимается крепче, в то время как другая, отбросив скальпель, ныряет во влажный жар раскрытой груди. Нащупать сердце, вырвать его. Познать истинную природу болезни. И победить. Ломота во всём теле становится невыносимой, когда ладонь сжимает горячий, бьющийся прямо в пальцы комок. Перед глазами темнеет и очертания Язвы смазываются. Рукам не за что хвататься, комната крутится и дрожит в зыбком мареве. Затылок гудит от резкой боли. Данковский не сразу сознаёт, что упал навзничь. Чума хохочет так, что звенят стекла и хрупкие бокалы из-под шампанского в комнате покойницы. Чума наслаждается. Она рвёт с плеч одежду, серая ткань трещит, ошметки, перепачканные в крови и земле, шелухой падают на пол. Не тонкий шёлк обвивших кокон нитей – грубая дерюга, но и обнаженное тело под ней – не бабочки-однодневки. Кощунственно живое, смуглое, цвета выжженной солнцем земли. Упругое, словно напитанные влагой стебли. Колотится сердце о грудную клетку – звонят в колокола на могилах беспокойные мертвецы. Колотится о чужие пальцы – бьется черная чумная птица. Песочная Язва выпускает его на свободу – хрупкие пальцы хватаются за ребра, раздирают в стороны, обнажая нутро. Там слепые корни шарят между костей. Там тугие нервы звенят от чужого голоса. Там горячая кровь, сворачиваясь в полете, окропляет грудь Бакалавра. Она могла быть ему матерью. Могла быть сестрой – у нее острые скулы, хищный разрез глаз, зачерненные тенями впалые щеки, она неуловимо на него похожа. Но он выбрал ее во враги, и она стала ему врагом. Чума приникает к нему, обхватив руками и разверстыми ребрами, шепчет в самые губы: – Такой ты видишь меня? Так смотри, смотри, не отворачивайся. Юркие ладони лезут под змеиный плащ, тянут прочь, словно выползень. – Поглядим, мой милый, что сильнее, твоя воля или моя любовь. Вынесешь ли меня? Выстоишь ли? Хочешь познать мою природу? Чума льнет к нему жарко, как не под силу ни одной женщине, и входит в его нервы, в его кости и кровь, наполняя собой. Широко раскрытые тёмные глаза ничего не видят перед собой. Истинная природа болезни – боль и невыносимый жар. Её голос вперемешку с захлёбывающимся хохотом напоминает Данковскому собачий лай и агонизирующий хрип умирающего. А может быть, он рвётся уже из собственной груди?.. «Я панацея от одиночества…хочешь, убью тебя?» Нет. Он не сдастся так просто. Встать в полный рост не получается, руки лихорадочно натягивают плащ обратно, не попадая в рукава: защититься, сбить жар, закутаться в привычную теплоту, добраться до постели и уснуть. «Обуздай меня, обуздай меня, победи, вырви с корнем, тогда станешь богом!» Тяжелеют веки, ломота сковывает, воздух становится густым, что кисель, замедляя порывистые движения. Кровать мягкая – Ева специально взбивала подушки, перед тем, как... Рука нашаривает в этой мягкости что-то твёрдое. Маленький жестяной коробок в форме сердца. Он оставлял его ей на случай, если она заразится. Она ушла и оставила его здесь. Знала, что не вернётся. Верила, что совершит чудо. Но ведь детский порошочек, выжигающий внутренности и болезнь – чудо?.. «Яд и лекарство – это одно и то же». Жгучая смесь обжигает язык, новая волна боли накрывает с головой, так, что на лбу выступает омерзительный холодный пот. Нужно во что бы то ни стало найти лекарство. Но сейчас слипаются глаза. Затихает организм, вымученный болезнью, выжженный детским порошочком. Нужно уснуть, и ему кажется, будто по лестнице тихо-тихо спускаются вниз. – Ева... «Ты совершила чудо. У тебя всё получилось. Не уходи, Ева» – отзывается воспалённый разум. Данковский проваливается в сон. Она уходит после рассвета. В час, когда поднимается ветер и роняет на мостовую алые листья. В час, когда в чужом доме Бакалавр падает в забытьё. Стук. Стук. Стук. Живое сердце отсчитывает минуты. Отсчитывают последние дни часы Собора. Ты выиграл битву, а не войну, моя любовь. Сон – подобие смерти. Скоро я вернусь. И сделаю разделённое целым. Пока у тебя остаются силы – живи. Борись. Ибо кто, как не я, понимаю всю сладость борьбы.