Чичирдык

Любой город подобен человеческому телу, и каждому отпущен свой срок. Порой срок этот – короче человеческой жизни. Двенадцать дней агонии было отведено Городу-на-Горхоне, и вот пришёл черёд и его. Словно кровь из вен, жизнь выливалась с улиц в Степь. Горожанки, фабричные, дети с шумом и толкотней запруживали площади, застревали меж неправильно сросшихся заборов. Тут и там раздавались вскрики и причитания, рвались связи с родными домами и могилами, и всё же людской поток был неостановим. Уйдут. Уйдут, разольются пестрой лужей по бескрайности Степи, и что же останется ей? Она цеплялась за подолы, она падала в ноги, но её отшвыривали, словно докучливую нищую. Её безжалостно втаптывали каблуками в землю, из которой она пришла. И уходили, уходили, уходили, оставляя умирать. Она вжималась в каменные стены, в которых ещё теплилась жизнь. Она задыхалась от прогорклого, хлёсткого, как пощёчина, запаха лекарств и пороха. Она звала. Истошным писком крысы с перебитым мышеловкой позвоночником, воем гибнущей в родах женщины. Звала, пока на её зов не откликнулись. *** Город умирал. Умирал медленно и неизбежно, теперь уж точно. Потоки уходящих жителей напоминали Данковскому длительную агонию и сейчас он как никогда раньше ждал, когда наступит смерть. Та, можно сказать, издевалась напоследок: эвакуация населения давалась измотанным докторам едва ли не большим усилием, чем все предыдущие дни. Бесконечные потоки растерянных женщин, хмурых стариков, рослых мужчин со свирепым блеском в глазах и детей... Да. Дети ведь тоже заболевали. И спасти всех было невозможно. Когда до уничтожения города оставалось меньше двух часов, Даниилу сообщили, что пропал Спичка. Его не было ни с псиглавцами, ни с двоедушниками, да и никто из приближенных его не видел. Думал Даниил недолго. – Рубин, пожалуйста, проследите, чтобы солдаты вывели тех, кому ещё возможно оказать помощь. Я поищу Спичку. – Он пожал рослому коллеге руку и строго заметил, – и ни слова Блоку! Город в любом случае должен быть уничтожен! *** – Вы целы? Слышите меня? Погодите, не двигайтесь никуда! Женщина низко склонила голову, пряча болезненную улыбку за колтунами роскошный некогда волос. Ах, если бы только у неё оставались силы двигаться. Но она больше не могла ступить ни шагу. Даже крысы – и те сбежали с тонущего корабля. Мальчик не видел её лица. Не по-детски сосредоточенный, с упрямо поджатыми губами, он полез через окно. Так спешил прийти на помощь, что растерял по дороге все отмычки из карманов. Да и к чему отмычки там, где совсем скоро не останется ни стен, ни дверей? – Да что же вы, не слышали? Эвакуация. Уходить надо скорее, пока стрелять не начали. Он присел перед женщиной на корточки, взял её за плечи. Очень худые – все кости пересчитать можно. И не боится... Она подняла на него лицо и заглянула прямо в глаза. Хорошие глаза. Светлые. Вырос бы добрым и смелым. С неожиданной силой тощие руки дёрнул мальчика на себя, притиснули к груди. Ребёнок застонал. Тихо совсем, крепко стиснув челюсти – не привык показывать, что ему больно. Что ему страшно. Очень, очень страшно. Что он увидел в её глазах взгляд своей давно умершей матери. – Тихо, маленький мой. Тссс... Я не сделаю тебе плохо. Она погладила его по голове, отвела с глаз отросшую прядку. И поцеловала горячий лоб сухими почерневшими губами. *** – Спичка? Где ты? Спичка! Даниил звал мальчонку в Сырых Застройках, памятуя, где находится его дом, пока совсем не охрип. Ну почему он не отзывается? Что, если случилось дурное? Кто мог тронуть этого мальчика здесь, его же каждая собака в городе знает, чёрт возьми! Под ногой хрустнула отмычка. Даниил поднял её машинально и заметил невдалеке ещё одну. И ещё. Это напоминало дорогу из хлебных крошек, ведущую к дому ведьмы. Вот только здешний дом скалился чумной агонией. Единственное заражённое здание здесь, так неужели?.. «Ах ты дрянь! Решила поиграться напоследок...» Натянув на лицо шейный платок и вооружившись скальпелем, Даниил входит в заражённый дом. – Спичка? – Вновь зовёт он негромко, увернувшись от чумного облачка. «Ну давай же, малыш, подай знак, где ты». Из самой дальней комнаты слышится шорох, и Даниил, не мешкая, входит туда. Та, которую он считал лишь собственным бредом, держит Спичку мёртвой хваткой. – Так значит, да? Прикрываешься детьми. – Доктор неприязненно морщится, сжимая в руке скальпель. – Отпусти его, это ведь не он тебе нужен. – Пришёл все-таки... – голос женщины полон едва сдерживаемой страсти и – или так только кажется? – надежды. – Не слушай её! Она убить тебя хочет! – Спичка с трудом приподнимает голову, бьётся в объятьях Чумы, словно птенец в вороньих когтях, но женщина, кажется, этого даже не замечает. Не шелохнувшись, она смотрит жгучими чёрными глазами на Даниила. Пересохших губ, тронутых кровяной корочкой, касается улыбка. – Помолчи, мальчик. Не для твоих ушей этот разговор. Она крепче стискивает пальцы на его груди, и Спичка обмякает в её объятьях, свернувшись клубком, будто замерзающий до смерти. Только вот от кожи его исходит ощутимый жар. Худая грудь вздымается с хрипом, на побелевшем лице ярко проступают крапинки веснушек. Почти ласково Чума проводит ладонью по растрепанным волосам, – Слышишь? Земля дрожит. Это Полководец твоей милостью нацеливает свои пушки. Ах, Даниил! Мне ведь дела нет до этого дитя. Хочешь, попрошу за него прощения? Я не хочу его смерти, но я не могу иначе. И иначе – ты бы не пришёл. Женщина смеётся, широко раскрывает рот, словно ей недостаёт воздуха. Роняет голову на грудь, словно ей недостаёт сил, чтобы держать её прямо, и глядит на Бакалавра. Истончившаяся, с лицом землистого цвета. – Ты хоть представляешь, какого это? Когда ты лишаешься того, что делает тебя живым. Медленно, так медленно, что успеваешь прочувствовать каждую потерю. Словно становишься холодным... Холодным, как мертвецы, и у тебя отказывает слух, затем зрение, обоняние, вкус, ты не можешь ничего ощутить кончиками пальцев, потому что пальцев у тебя больше нет. Голос её становится прерывистым. Пальцы с обкусанными ногтями вцепляются в плечо мальчика, исторгая из его горла влажное клокотание. – Я не могу его отпустить. Ты сам знаешь. Я вросла в его нервы и кости. Разве я виновата, что он слишком слаб, чтобы меня вынести? Данковский хмурится, слушает, что говорит Чума краем уха – гораздо важнее понять, как спасти Спичку. Мальчик заражён. Им не добраться до города до конца эвакуации. Стах Рубин не подведёт, он передаст генералу Пеплу слова Бакалавра, и тот обрушит на маленькие улочки огненную мощь артиллерии. На дома, на Собор и Каменный двор, но только не... – Ты можешь отпустить его, если захочешь. – Даниил опускается рядом на одно колено, осторожно ловит худую женскую ладонь своей, затянутой в перчатку, тянет на себя. – Но ведь ты боишься. Ты не хочешь умирать. Хочешь быть живой и дарить благо. Тебе нужен тот, кто сможет вынести твою милость. Не этот мальчик. Ты понимаешь, что я предлагаю?.. Чума глядит неотрывно в темные глаза с расширившимися в полумраке зрачками. Её взгляд, взгляд не смерти, но болезни, не способной жить вне тела, в этот миг становится донельзя человечным. – Ты предлагаешь мне себя, Даниил. – Голос у нее очень тихий. Такой тихий, что за ним можно различить далекий металлический скрип орудия смерти, поворачивающегося на платформе. – Ты предлагаешь искренне. Я вижу это, но... ты всего лишь человек, а ни одному человеку не вынести тяжести моей любви. Не сумел даже Симон, а он был чем-то большим. Она сжимает его руку в своей, пальцы царапают ладонь, не в силах коснуться кожи. Потерявший сознание ребенок у неё на коленях стонет негромко и пытается отползти. Она не удерживает его. Только касается невесомо пшеничных волос. Словно прощаясь. – Я не хочу твоей смерти. Никогда не хотела, хоть ты, должно быть, и думаешь иначе... – Она глядит в его глаза жадно, ищуще, голос её крепнет, и звучит в нём протяжный стон земли, способной вынести куда больше человека. – Живи, Даниил. Когда ты сумеешь открыть секрет бессмертия, я вернусь из лона матери, и мы встретимся снова. А пока – делай что должен. У мальчика в кармане панацея – ему отдал сын Исидора. Женщина улыбается, и в этой улыбке нет ни капли первобытной жестокости. – Я хочу умереть от твоей руки. Не медли. Я слышу, они уже наводят орудия. Тёмные глаза, искажённые болью – наваждение ли? – напоминают Даниилу о каждом пациенте, которого он пытался спасти. Пытался – и не смог. Потому что она никого из них не отпустила. Видеть в Чуме не грозного врага, но поверженную женщину странно и по-своему страшно. Сейчас она слишком похожа на живого человека. Человека, которому он, доктор, проиграл. – Прощай. – Рука крепко сжимает запястье, другая ведёт скальпелем по женскому горлу. Движение хирургически-точное, короткое – достаточно для того, чтобы истощенное тело рухнуло навзничь. И всё же это не победа. Она дала ему отсрочку. За что? Неужели всё, что она успела сказать ему тогда, в Омуте, было правдой и Песчаная Язва умела... любить? «Что же, в таком случае ты была права: у меня сердца нет». Наскоро подхватить на руки Спичку, одернуть полы плаща и бежать прочь из этого дома в ранние осенние сумерки туда, где тускло светится Многогранник. По чуду стрелять не будут. Город мёртв. Мимо проносятся опустевшие улицы, брошенные узелки, осколки разбитых бутылок, ослепшие окна... скоро здесь разверзнется огненный ад. Всё выжгут дотла. От бега горят лёгкие. Спичка хрипло дышит на руках. «Держись. Ещё немного». — Думает Данковский, стуча ботинками по брусчатке Каменного двора. Ещё чуть-чуть. Трудный и тяжёлый подъём на Башню – ветер треплет полы плаща, ерошит светлые волосы, будто норовит вырвать мальчишку из рук Бакалавра, но не тут-то было! На верхней площадке Многогранника холодно – Даниил плотно укутывает Спичку в собственный плащ, шарит по карманам и находит заветную склянку. Она не солгала. Он вливает драгоценную панацею Спичке в рот, запрокинув ему голову. Теперь остаётся только ждать неизбежного и крепче держать его в руках. Нет никакой гарантии, что взрывная волна не сбросит их с Башни. Даниилу кажется, что он слышит, как Блок отдаёт приказ. А ещё – как вдалеке смеётся женщина. «Когда ты сумеешь открыть секрет бессмертия, я вернусь из лона матери, и мы встретимся снова». «Тогда я и сумею тебя одолеть». *** Спичка открывает глаза. Над головой трепещут на ветру флажки с истрепанными краями. Голубые, жёлтые, красный. Он читал, такие вешают в высокогорье в знак своей веры. Здесь они – символ веры в чудеса. Ему снилась женщина, похожая на его мать. Он не помнил маминого лица, и потому все женщины, что были с ним ласковы, казались на неё похожи. Но никто раньше не обнимал, а эта – обнимала. Очень крепко, так что он едва мог вдохнуть, и была очень горячая. Она даже назвала по имени, настоящему, которое он никогда никому не открывал. Спичка опускает глаза и встречается взглядом с Даниилом. У доктора очень усталый взгляд и слабая улыбка в уголках рта. Он держит Спичку на руках, и это приятно, но очень неловко, ведь он уже не ребёнок. На вершине зябко, и мальчик инстинктивно кутается в чужой плащ, пахнущий успокаивающе – человеческим теплом, лекарствами, неуловимо и будоражеще – его мечтой. Но тут же одергивает себя, снимает и протягивает владельцу. Он ничего, привычный, а Даниил продрог наверняка, сколько времени с ним просидел, пока он дрых без задних ног. Солнце стоит невысоко, тусклое и из-за облаков кажущееся немного неровным, словно речной жемчуг. Неужели уже утро?.. Сердца касается запоздалый страх. – Та женщина! Она успела спастись? «Вот же чудной мальчишка». – выдыхает Даниил с облегчением и ласково проводит ладонью по встрёпанным волосам. Казалось бы – невозможно спать под канонаду артобстрела, как невозможно и не продрогнуть до костей на продуваемой всеми ветрами вершине Многогранника. Но он – исключение из правил. Выспавшееся, взъерошенное, живое и здоровое исключение. Внизу лежат руины Города, осколки витражных стёкол Собора тускло поблёскивают, почти неразличимые из-за слоя поднявшейся грязи и степной пыли. Не в пример ярче сияют глаза Спички, спрашивающего не о судьбе Города и не о маленьких друзьях, но о незнакомой женщине, едва не лишившей его жизни. Даниил надевает плащ, внимательно, пусть и устало смотрит в тревожную зелень. Таким глазам не соврёшь. – Да, Спичка. И думаю, мы с ней ещё встретимся. А теперь пойдём. Устало скрипят ступеньки под ногами. Остатки безымянного Города дымятся внизу. Вдалеке виднеется станция, чёрные жала орудий Блока. Это могло бы быть страшным, но рядом вышагивает Спичка, почти насильно притиснутый к боку так, чтобы плащ укрывал обоих. Даниил смотрит на светлую макушку, молчит и улыбается. «Получилось».