Чичирдык

Рассеянный солнечный луч дрожал на стекле. От гранённого стакана поднимался пар, слишком напоминающий дым от кострища. Ева сказала: «Они не жгут костры попусту. В степи неоткуда взяться лишним дровам. Сухие коровьи лепёшки не годятся на поддержание тепла – только что на растопку…» Дорога казалась тяжёлой и муторной. Болела голова: от висков к затылку то и дело кололо ледяными иглами. Свернувшаяся под его плащом женщина медленно поднялась и села, зябко кутаясь в ткань. – Поспи ещё, – не отрывая взгляда от стакана, посоветовал Даниил, – до ближайшей станции несколько часов пути. Делать откровенно нечего. – Я хочу посмотреть, – возразила она, отворачиваясь к окну. – Ты не увидишь ничего, кроме степи. – Мне и не нужно. Хочу попрощаться. Даниил пожал плечами. Она имела полное право на прощание. – И всё же – зачем тебе это? Ты ведь могла бы остаться полноправной хозяйкой. В Столице у тебя не будет прежней власти. Она равнодушно пожала плечами, отведя глаза от однообразного пейзажа за стеклом. По прозрачной поверхности медленно ползли дождевые капельки. – А у меня и в городе её практически не было. – Но ты там выросла. – Не говори глупостей. Разговор прервался. Женщина вновь уставилась в окно, плотнее запахнув на себе змеиный плащ. Даниил поднялся со своей полки и дотянулся до тёмно-синего шерстяного одеяла, набросил его ей на плечи. Та удивлённо моргнула: – Зачем? – Ты мёрзнешь. – И неужели это повод меня пожалеть? – Не пожалеть. Жалости к себе ты не заслужила, не обманывайся. Но любой объект науки требует бережного отношения. Женщина усмехнулась, сузив тёмные глаза: – Вот как ты заговорил…я для тебя «объект». А ты нахал, Даниил…когда дело доходит до твоей любимой науки, готов кого угодно бросить на её алтарь? Но сможешь ли сделать это со мной? Теперь, теперь, когда ты всё видишь и знаешь… В купе постучали. – Войдите, – отозвался Даниил, – не заперто. – Я принесла ваш чай, – девушка в синей униформе поставила на купейный столик ещё один стакан и показала ладонью на двойника, стоящего поодаль, – забрать этот стакан? – Нет, – покачал головой Данковский, – он для…он ещё мне нужен. Девушка пожала плечами и вышла. На закупоренный флакончик с тёмно-бурой жидкостью в руках учёного она всё это время старалась не смотреть. * * * Степь сменилась лесом, золотисто-белым, насквозь просвеченным рассветными лучами. На рельсы наполз туман. Поезд мчался сквозь него, старательно пыхтя и постукивая колёсами, громадный, неуклюжий, слишком шумный для тихого осеннего утра Столичного округа. Среди деревьев блеснула речушка. Здесь, на севере, она была ещё совсем мала, не шире железнодорожной колеи. Но чем дальше на юг, тем полноводнее она становилась, разливаясь так, что не было видно берегов. Окно купе запотело. Женщина сидела подле него, кутаясь в колючий плед, сбитый до войлочной плотности бесчисленными стирками, и выводила узоры на стекле. – Её имя никогда не менялось, – услышав шуршание за спиной, произнесла она. – У рек самая длинная память. Она тысячу раз не та, что текла здесь когда-то, и всё-таки остаётся собой. Мне бы коснуться её хоть мизинчиком, и я доберусь до самого моря. Сейчас там тепло. Я люблю тепло, Даниил. – Я тебе не позволю. Голос у Даниила был сиплый, глаза покраснели. Тревожный, урывками, сон не принёс облегчения. Да и сна-то того было всего пять часов. Роскошь по меркам Города, но для мирной жизни – никуда не годится. – Знаю, что не позволишь, – покладисто согласилась женщина и обернулась к Бакалавру. Улыбка её была по-матерински нежная, глаза темны. – Знаю, но всё равно мечтаю. Разве тебе не хочется иногда помечтать о море, Даниил? – Не хочется, – отрезал тот, поднялся и провёл ладонью по стеклу, стирая выведенные на мутной поверхности тавро. Солнечный луч ударил ему в лицо, Даниил недовольно зажмурился, как вынутая из дупла сова. – Врёшь, – беззлобно возразила женщина, и прислонилась щекой к окну. – Ты боец, но всего лишь человек, и ничто человеческое тебе не чуждо. Мне выгодно было бы сказать – будь в Столице. Там людно, суетно, глядишь, утратишь бдительность, не удержишь меня на поводу. А я говорю – езжай на юг. Там гранаты цветут. И все птицы туда улетели, один ты остался в своём мраморном гнезде. Твоя Столица слишком близко к границе, когда возводили этот умышленный город, хотели их раздвинуть, чтобы он оказался в серёдке. Теперь будут кроить. Война идёт четвёртый год, недолго и до революции. – Откуда ты знаешь? – резко спросил Даниил. – Я знаю людей. Изнутри. Женщина рассмеялась. Смех у неё был грудной, хрипловатый, будто она была немного пьяна. Волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной. В чёрных глазах отражалось восходящее солнце. – Но решать, конечно, тебе. Я теперь бесправная. Но скажи, Даниил, неужто я хуже войны? – Ты не лучше. Даниил устало прикрыл глаза и прислонился к окну, повторяя позу своей спутницы. Несколько минут они сидели молча напротив друг друга, разделённые солнечным светом. Затем женщина протянула руку и накрыла его ладонь своей. Пальцы у неё были горячие, под ногти забилась земля. – Я не умею делить на своих и чужих. Только люди умеют. Но зато я умею любить. – Твоя любовь убивает. Снова смех, тихий-тихий, как шелест опавшей листвы. – Что такое смерть, Даниил, как не высшая точка взросления? Бакалавр не ответил. Он дремал, убаюканный перестуком колёс и бархатным женским голосом. Косые солнечные лучи лежали на его заострившихся скулах. Между пальцев стекала густая, стремительно остывающая кровь. Женщина перебралась к нему на полку, села рядом и положила голову на плечо. – Ты совсем забыл, что я могу жить только в живом, – ласково упрекнула она Даниила, переплетая его пальцы со своими. – Всё равно бы не довёз. Учёный! И что прикажешь делать с тобой? Даниил молчал. Женщина совершенно по-человечески вздохнула и босой ступнёй задвинула под полку осколки разбитой склянки. В четыре часа пополудни поезд прибывал в Столицу. Солнце поднималось всё выше. Женщина смотрела на него, не моргая. – Люди взрослеют. Люди болеют. Люди воюют. И не у кого нет ответа, что же может изменить природу человека. А если я смогу измениться, Даниил? Если я не буду больше убивать? Буду беречь. Во мне много жизненной силы, но я не была живой. В тебе сил мало, но ты жив. Живи, Даниил. Стань моей плотью и кровью. Бакалавр беспокойно пошевелился во сне, но скоро затих. Щёки у него порозовели. Он наконец согрелся. А женщина рассмеялась в третий раз, и в этом смехе не было ни злобы, ни насмешки. Обвенчанная с Даниилом на крови, она ехала в Столицу – жить или умирать вместе с ним.