Принцесса клана Харуно

У обычных людей в двадцать с хвостиком лет только начиналась разгульная жизнь, карьерный рост и семейная идиллия. Да и у шиноби, в принципе, тоже. Только вот она в свои двадцать с лишним уже готова взденуться. Слезы и страдания по Саске закончились где-то в восемнадцать, когда он, освоившись с протезом, покинул Коноху и стал ее защитой, тылом. Зарывшись в огромном ворохе работы, Харуно мастерски заполнила пустующее из-за отсутствия любви пространство в себе амбициями в работе, сложными свитками, бессонными ночами, бесконечными сменами. Прошел год или два — раненых после войны становилось меньше, госпиталь все чаще принимал людей с более легкими и повседневными болезнями. Обученные ею и Цунаде ирьёнины успешно с ними справлялись, не вызывая заместителя госпиталя каждый раз. И Сакура все больше и больше утопала в отчетах, актах, сводках — не заканчивающейся бюрократической яме. В самом начале, когда все относительно пришло в норму, и у шиноби нет-нет получалось собираться на совместные ужины в «Ичираку-рамен» или еще где-то, она приходила на эти встречи, болтала со всеми без умолку: про пациентов, интересные случаи, их миссии. Но и эти разговоры не продолжались долго — куноичи заводили разговор о свиданиях, свадьбах, детях все чаще и чаще, а Сакуре нечего было им сказать. Ее еще поддерживала Темари, рассуждая о миссиях, иногда даже роняя: «До войны было лучше», — но иногда и Собаку вклинивалась в разговоры прочих куноичи о свиданиях, делясь тем, что традиционные костюмы Конохи — слишком закрытые для таких встреч. И она стала реже там появляться: «Много работы», «Сложный пациент», «Только с ночной», «Ухожу на миссию недалеко от деревни», — у нее был ворох отговорок, которым остальные охотно верили. Даже Наруто и Ино. Чаще и чаще оставаясь в одиночестве, наедине с бутылкой или пачкой терпких сигарет, Сакура думала, что не такой уж и важной для нее была цель жизни — Учихи не было рядом вот уже как четыре года, а ей было глубоко плевать с кем он будет продолжать род, даже если с приставучей Узумаки Карин. Харуно поражалась, как этот дурманящий напиток помогал Пятой справляться со смертью и потерей родных людей, — для нее он становился отравой, которая поднимала на верх все боли и комплексы куноичи, все ее самые тяжелые мысли. «Работа осточертела».       «Мои навыки никому не нужны».             «Им нет дела, что я не рядом».             «Я осталась одна, и так жить просто…                   …невыносимо». Ей хотелось сорваться на миссию ранга А или того хуже, потрепать свои нервы и хоть немного развеяться, но Шикамару — черт бы его побрал такого рассудительного, — тыкал куноичи носом в официальные бумажки, где Старейшинами — когда они уже помрут? — заверено: на миссии всех рангов могут отправляться все ирьёнины, кроме Цунаде, Сакуры и Шизуне. Они должны оставаться в Конохе как можно дольше, кроме чрезвычайных ситуаций. Тогда она подалась в Академию, с просьбой дать ей под кураторство команду. Ей ничего не мешало стать командиром — ранг, опыт, свободное (искренне) время. Но ей отказали. И отказали даже не потому, что Харуно обладала вспыльчивым характером — иногда такие командиры были весьма кстати, — а потому что она — ирьёнин, медик. И никак не вписывалась в ворох джонинов-убийц. Словно какая-то фарфоровая кукла с полки коллекционера. Осенним днем, сидя на большой горе опавших листьев с бутылкой чего-то не сильно крепкого, Сакура подумала, что она самая отвратительная представительница своего клана — и тут же порадовалась, что клан Харуно разъехался по разным сторонам из Страны Воды, и она точно не «последняя из Харуно». Ее сухой беспорядочный смех эхом разносился по голому лесу. Единственные, у кого Харуно хотела просить прощения за то, что запланировала — родители. Те все еще любили дочь, пытались воодушевить будущими свершениями. Только вот будущего у самой куноичи не предвиделось. И самое сложное было то, что она чертова носительница печати Бьякуго. Ее смерть обязана быть мучительной и долгой, иначе эта печать будет возвращать ее к жизни снова и снова, и так до тех пор, пока ее огромный поток идеально контролируемой чакры не иссякнет. А в последнее время, как на зло, чакры у девушки было много. Грубые руки взяли веревку, что лежала около ног. Это будет долго, мучительно, и без чьей либо помощи она точно не выберется. Идеальный вариант. Харуно тихо смеялась, осознавая, что пришла прощаться со своей жизнью на полигон, где все только начиналось — где у нее был выбор повернуть назад, остаться гражданской с сильным здоровьем, как сделали ее родители, приехав в Коноху. Старый дуб, в который она с таким усердием лет десять назад метала кунаи, встретил ее как старого друга. Колыхнул на слабом ветру уверенным суком, на который девушка враз накинула плотную веревку. Завязала петлю, нырнула в нее головой, откинула подальше в кусты пустую бутылку и взглянула на небо последний раз. Ни ворона, ни жабы, ни собаки, ни слизняка — вокруг не было никого, и Харуно перегнулась с сука вниз, к земле. Боль опоясала все тело, но прекращать ее не хотелось.

***

Горячие сильные руки, поток холодного и колючего воздуха. Сакура хватала ртом воздух, ощущая сильную дрожь во всем теле, ломоту и наполняющий ее жар. «Ничего не вышло», — думала Сакура, улавливая взглядом все тот же старый дуб, потемневшее осеннее небо над головой, подол красного ципао. — Ты рехнулась? — знакомый голос где-то сбоку, шершавые пальцы на темной борозде на шее. Когда мужчина зажимал ее раскрасневшиеся щеки в своих пальцах, до Сакуры дошло, кто рядом с ней. Она поняла, кому принадлежит голос, темные бешеные глаза напротив. Сильнее молнии поразило в самое сердце шрам, рассекающий глаз. Хатаке Какаши. Не чувствуя своего тела, куноичи подорвалась из полу-лежачего состояния в сидячее и в бреду начала словно мантру повторять: — Нет… Нет, только не ты. Ты не должен был этого видеть. Прости, прости. Кто угодно, но не ты. Голос ее не слушался, руки обнимали мужское лицо, губы оставляли смазанные поцелуи, полные сожаления. Она не задумывалась о том, кто ее может найти мертвой на этом полигоне, но сейчас четко понимала — это должен быть кто угодно, даже спятивший Орочимару, но никак не Хатаке — никак не человек, уже видавший смерть (близкого?) человека через повешение. — Ты не посмеешь это сделать снова, — грубо сказал мужчина, а Харуно застывла на полу-вздохе, останавливая метающийся взгляд от веревки до учителя. — Твоя жизнь принадлежит мне, поняла? Харуно, ты не иначе как сбрендила. Его фраза звучала так по-детски, что ей хочется засмеяться в голос, но сознание едва ли оставалось с ней. Ее жизнь не принадлежала даже ей самой и была похожа на чей-то черновик для драматичной сопливой истории о затворнице с суицидальными наклонностями и без чувства собственного достоинства.

***

Спала она беспокойно, пальцами сжимая жесткие простыни. Ей снилось раз за разом счастливая жизнь ее друзей и знакомых, которые проносятся мимо нее, словно в калейдоскопе. Во сне она пыталась с ними заговорить, остановить, обратить внимание — они прошли, отмахиваясь от нее как от назойливого насекомого. Где-то около знакомого рынка Сакура видела своих родителей, но те лишь беспечно смеялись с продавцом над какой-то шуткой, а мать оглаживала круглый живот. Ей хочется вырваться из этого сна, и получается это у нее далеко не с первого раза — словно искусное гензюцу мираж затягивает ее снова и снова на большую коноховскую площадь со счастливыми жителями, где она для них — назойливая мошка. А когда ей удалось проснуться, она обнаружила себя в чьей-то комнате, ей не знакомой. Рядом никого нет, а на прикроватной тумбе сиротливо стоял стакан с водой. И ничего больше. Сесть на постели получается очень тяжело: все тело болело и ломило, голова кружилась и казалась — минимум — ватной. — Проснулась, — мужской голос доносился откуда-то слева, в момент когда Харуно пыталась управиться с дрожащим в ее ладони стаканом. Мужчина подошел к ней бесшумно и для нее — безумно быстро. Присел на край посели рядом с ней и поддержал ее руку со стаканом. Куноичи сглотнула вязкую слюну. Хатаке сидел рядом с ней сейчас, сразу после того, как снял ее из петли, помогал ей выпить воду и до сих пор не сдал в психиатрическое отделение Госпиталя Конохи. — Сейчас ты пойдешь и поешь, — безапелляционно сказал Хокаге, отставляя пустой стакан в сторону. — А потом мы поговорим. И ты объяснишь мне, Сакура, все до последнего действия. Ей оставалось лишь кивнуть. Что он там сказал? Ее жизнь теперь принадлежит ему — как бы это не выглядело.