Нежный зверь

Ее сын возвращается на учебу, когда Тина думает устроить себе еще несколько выходных. Дан зовет ее на их совместный Новый год, которым они жертвуют в реальном времени, откладывая распаковку нового календаря. И они едут в свое неизвестное новое, оставив переживания и серость в прошлом. Прага встречает их запахом трдельников и прошедшего Рождества. Гирлянды все еще украшают вывески магазинов, а вместе с местными сластями подают горячий какао и глинтвейн. Увешанные игрушками крошечные ели, венки, ряженые скоморохи и светлячки-фонарики на окнах. Прага завораживала своим карнавальным весельем. Дан вел ее за руку, поднимая голову к крышам домов, где обветренные стены обрамлялись пожелтевшей лепниной. Он вообще любил этот посеревший старый камень пражских улиц. Сланцевые крыши светились крошечными гирляндами, добавляя теней гипсовым профилям на стенах. Крестьяне, служанки, чопорная знать. Ближе к центру они сменялись русалками, фавнами, горгульями, чертями и святыми. Изуродованные временем лица, исказившиеся в ужасе и страхе, или наоборот — блаженные, отрешенные, спокойные. Они застревали у балконов, поддерживающихся скульптурными юношами и девушками с характерными улыбками и ямочками. Выглядевшие пугающе живыми, будто сейчас опустят руки, балкон рухнет вниз, а вся каменная троица уйдет в сторону протыкающих небо шпилей Пражского града. Они свернули перед Карловым мостом на Кршижовницку. Музей прикладного искусства, прикрывающий старое еврейское кладбище, застыл в рождественской картине. Улица была полупуста и почти бесшумна. — Когда ты впервые побывал в Праге? — она остановилась перед памятником Яну Гусу, когда они, сделав крюк, вышли на Староместскую площадь. На фоне играли не отказывающиеся от развлечения толпы даже в морозный вечер музыканты. — Давно. Лет двадцать назад. Меня привели сюда рассказы одного очень дорогого мне человека. Мой первый учитель музыки. Я путешествовал по его стопам. Здесь остановился. Для меня это очень особый город. Я бы хотел пожить здесь какое-то время. Арендовать студию, перевезти ребят. Поработали бы здесь. — Что мешает? — Раньше просто не было возможности, а сейчас… Ты же не поедешь со мной. Она разворачивается, чуть пошатываясь от резкого поворота и хватаясь пальцами за его убранные в карманы руки. Дан улыбается и отводит взгляд так, что у Тины все внутри переворачивается. Никто не увидит его ее глазами. Такого красивого в каждом своем движении. Она видит это. И видит ту боль, которую он скрывает за своей улыбкой. Тина видит в этом отражение себя. Но они больше никогда не вернутся к этому разговору. *** Им время от времени везёт, поэтому сегодня снег такой, как полагается в красивое доброе Рождество. Он проходится не безумным вихрем по городу, а всего лишь медленно укрывает его нетолстым слоем. Дан кормит Тину сладостями из местной кондитерской, чтобы подсластить ее совсем скоро наступающие тридцать шесть. Пока вокруг бушует чёртова пандемия и люди гибнут тысячами, они делят напополам сохранившийся кусочек счастливого мира, где дети не теряют своих родителей в больницах. У них обоих отрицательно по всем параметрам. Один из них их даже расстраивает, но если Москва все ещё стоит на месте наконец достроенная, то и у них ещё есть шанс. Дан всегда знал, чего хотел от этой жизни. Каждый десяток лет цели сменялись достижениями, а его желания росли вместе с ним. В шестнадцать лет он мечтал о вечной молодости, деньгах и внимании. Сейчас он мечтает о доброте, которая опоясывает его по утрам своими руками. Мальчик вырос. Принять кого-то нового в свое сердце казалось ему лёгким. Это как найти дорогу в темноте, когда идёшь по дому, где прожил все детство. Его домом были самолёт и улицы новых городов. Сейчас его дом — Тина. И это та теорема, которая сотни раз доказана. Все свою жизнь он многого жаждал, многого добивался. Его успех был очевиден и оправдан, потому что в такой семье не может быть плохого ребенка. В этих школах не может быть плохого ученика. В этой группе не может быть плохого артиста. И он никогда не был плохим. Дан шел легко-легко, иногда резко обрываясь вниз, но вновь взлетая. И каждый раз — там, внизу — оставалась часть его раздутого самолюбия. Он менялся с годами, потому что падений прибавлялось, а опыта, казалось, не хватало, но в его сердце было достаточно места для великой силы. Дан использует ее. И теперь в его сердце достаточно места для любви. *** Из их квартиры открывается вид на площадь, где люди соединяются руками, душами, мыслями. Она греет руки о кружку с какао, пока где-то бьется сердце ее матери и сын делает успехи в математике. Где-то ребенок впервые услышал шелест листьев. Где-то взрослый впервые увидел закат. Они живут в старом доме с пожелтевшей лепниной под потолком и уютным ремонтом. Рядом с камином в окладке из выбеленного дуба переливалась разноцветными огоньками высокая, под самый потолок, искусственная ель. Хозяйка оставила ее с условием, что они сами разберут ее перед отъездом. И они были только рады, потому что если нарядить елку вместе им не суждено, то они окунутся в этот семейный рождественский быт хотя бы так. Дан возвращается к ней в объятия, когда газовая конфорка на плите гаснет. Тина мажет пальцами по челюсти, губами по шее. Его ладони все еще в соусе. Кароль слизывает остатки с его пальцев, погружая их в рот на три фаланги. Дан закатывает глаза, чувствуя растущую эрекцию. У нее есть свои методы воздействия на него. И ни перед одним он не может устоять. — Иди сюда, дразнилка, — он целует ее, сплетая языки в интимном танце. Она видит звезды. Дан проводит языком по сладким после какао уголкам ее губ, усаживая Кароль на свои бедра. Она опускается с тяжелым дыханием, вжимается в его пах, царапает ногтями шею. И воздух в комнате становится вязким. Он хоронит свои пальцы глубоко в ее волосах, а свою душу в ее сердце. В этих рождественских свитерах они скорее похожи на старшеклассников. Просто повзрослевших раньше, чем надо было. Ей не нужно видеть вторгшееся в комнату январское солнце. Ей нужно только чувствовать тяжелый вес Дана и слышать его глубокое дыхание. Болеть от грубых касаний, в которых так много удовольствия. Они не боятся быть друг с другом нежными или грубыми. Тина вытягивает их тела из свитеров, держит губы на его шее. Дан думает о том, как ему повезло держать ее в своих руках, одетую в тонкие хлопковые штаны, уже обнаженную по пояс. У него в голове неизбежное короткое замыкание. Его пальцы под резинкой ее брюк. Ему никогда не будет достаточно. Так много ее на него одного. Ему не хватает рук, губ, чтобы насытиться ею. Дан опускает свои пальцы глубоко в ее нижнее белье, а потом глубоко в нее саму. Он слышит тихий стон, он видит блеск в ее глазах. Перед ним рождается новое солнце. — Ты такая красивая, — он снижает голос и не отрывает от нее взгляда. Дан смотрит, как качается ее грудь, как она розовеет, как капля пота спускается к ямке пупка. Тина сжимает его пальцы внутри себя, чтобы сбавить ритм. Они не торопятся. До начала их собственного праздника еще несколько часов. Она шумная и чертовски красивая в его руках. В ней есть какое-то элементарное качество, что так притягивает его. Тина сладко вздыхает у него над ухом. Целует, мажет губами, пальцами. Его порозовевшая кожа покрывается белыми полосами под ее ногтями. Он убирает пальцы, и Кароль остается недовольна, когда чувствует внутри пустоту. — Вернись, — она давит на шею, плечи, руки. — Конечно. Устраивайся поудобнее. И это не смешно, но Тина не может сдержать смеха. Она поднимается, чтобы стянуть с себя штаны и белый хлопок белья. Он стягивает свои брюки, оставляя их болтаться вокруг икр, и шелестит фольгой, не торопясь вскрывать презерватив. Тина молча откладывает в сторону, потому что все еще хочет ребенка. И хотя это желание полно противоречий, оно также полно решимости. Тина чувствует себя возбужденной до неизвестного никому предела. Желающей. Он знакомый и удивительный. Она обхватывает пальцами его член, мягко массируя. Смачивает своей слюной, смешивает с выступающей смазкой. Опускается на колени, ведет по члену руками, губами, языком. — Боюсь, я не продержусь, — он скорее хрипит, потому что происходящее внизу не оставляет ему возможности говорить нормально. — А ты постарайся, — она улыбается, сжимая основания его члена пальцами крепче. Губы ускоряют свое перемещение, вырывая его низкие стоны. Он чувствует, как упирается головкой в ее горло, и это становится последней каплей. Он подхватывает ее, усаживая к себе на колени. Его глаза безумны, но это дикое желание. Она чувствует наполнение, когда наконец опускается на его член. Они раскачиваются, разбирая сквозь стоны тихое поскрипывание дивана, оставляют штрихи на телах, сплетаются языками. От них пахнет потом, пряностями и отступающим назад одиночеством. В этой какофонии звуков и запахов своя привлекательность. Он целует ее шею, пока она пытается справиться с дыханием. Ее голова запрокинута. Каждый отпечаток его пальцев и губ на ее плечах, ребрах, бедрах заставляет ее светиться. Тина задыхается в удовольствии и жадно ловит воздух губами. Зрачки теряются под веками. Она прижимается своей грудью к его, ускоряя ритм и прикусывая палец зубами. Когда наслаждение переполняет, это похоже на падение. Он заполняет ее собой полностью еще через несколько толчков. *** «За пару месяцев до Нового года она мне рассказала. Паззл сложился. Я ее ненавидел в тот момент. Думал: а для чего это все было? Для чего мне было так бесполезно раскрываться перед этим человеком? Эмоции. Злился. Хотелось приложить ее головой об косяк, а потом самому и вылечить. В какого-то зверя превратился буквально ни с чего. Это не тот человек, которого можно легко отпустить. Это не тот человек, которого вообще стоит отпускать. Ее имя произносят даже в ее отсутствие, чтобы заполнить пустоту. Я встречал тысячи людей, заглядывал в тысячи глаз, но ни в одном человеке я не хотел тонуть так, как в ней. Избегание ее имени сейчас не сделает мне легче. Но, позволь, я не буду его называть в этом письме. Стоило бы перестать прятаться за этой электронной машиной, но так всегда проще. Писать проще, чем говорить. Играть проще, чем говорить. Молчать. В одном с ней мире хотелось ощущать гармонию, которую она несомненно приносила с собой. Она была олицетворением этого вечного внутреннего баланса. Я видел ее такой. Все видели. Она говорила о Боге, о счастье. Она учила своего ребенка силе и самоотверженности. Она сама порой любила быть мученицей, при этом не разрушая себя. Я видел это в ней, а вокруг — только культ хаоса под видом мнимой свободы. Свобода в гармонии. Она учила этому. Я вообще-то старше, чем она, но ощущалось наоборот. Я был ничтожно мал на фоне ее вселенской мудрости. Возможно, это лишь нелепая попытка сыграть роль, которая ей никогда не принадлежала, но даже если и так, то справлялась она с ней идеально. Я верил. После ее «мы с Даном вроде как в отношениях» мне хотелось сбежать в тишину. Даже ее шепот казался оглушающим. Я думал, что это шутка — такое уже было. Потом я, правда, узнал, что не шутка. Вы были вместе, но она с чего-то боялась мне в этом признаться. И тогда во мне на мгновение возникла надежда, тут же затушенная отвращение к самому себе. Я не могу мешать вам. Никто не наделял меня правом судить об этом, оценивать, лезть, искать мнимые надежды. Казалось, что я познал ад. И здесь не умирают.» *** Когда они возвращаются на кухню, на улице уже темно. Город подсвечивается тонкими гирляндами и тяжелыми старинными фонарями, прочно усаженными в стены зданий. Мертвый камень обретает образные тени. Они открывают советское шампанское, найденное в местном ларьке у старого русского. Они пишут записки, сжигая их под запись новогоднего поздравления президента ее страны. Тина черкает два слова размашистым быстрым почерком, которым скорее расписываться на фотографиях Фантины, чем писать о заветном, и поджигает записку от свечи. Дан подсмотреть не успевает, но уверен, что знает о загаданном. — Чем старше становишься ты, тем меньший размер приобретают подарки, — Дан смотрит на сжатый в ее руках золотистый пакет А4 формата и маленькую коробку в своих. — Мы начинаем больше ценить суть. С Новым годом! — С Новым годом! Они меняются, шелестят обертками, не решаясь вскрыть окончательно. Тина держит в руках обычную белую коробку с шумно перекатывающимся внутри нее предметом. Она пытается предположить, но мысли не идут. Тина снимает крышку. На дне коробки лежала связка из двух ключей с небольшими брелоками. Совсем очевидные для них, уже переросшие в давнюю шутку фигурки вампира и кенгуру. — Я снял квартиру, о которой никто не знает. Надеюсь на это. И мы можем встречаться на ней, когда угодно. Никто не узнает. Он дарит ей защиту от лишних глаз, когда она учится раскрываться. И это в очередной раз подтверждает его уважение к ней. — Спасибо. — Ну раз уж мой подарок оценен, я открою, — он приподнимает конверт, видя ее замешательство и растерянность. — Да. Конечно. Он достает скрепленные лентой листы бумаги с напечатанным текстом. Дан держит в руках сценарий клипа, где в первой же строке указаны их имена. — Я подумала, что мы могли бы доработать ту песню, которую ты написал. Еще давно… — Дан кивает, прекрасно понимая, о чем речь. Он помнит посвященные ей строки, оставшиеся тогда без ответа и оформления. — И мы могли бы снять клип. Например, осенью. Осень, кажется, очень наше время года. — Ты уверена, что не сбежишь до того времени? — Я постараюсь. Ты только держи меня крепче. Чтобы не сбежала. За окном гудит толпа и бьются сердца. Они укрепляют свои.