Убийство на Шайн-стрит

      Доктор Энн Ливинг была известна всей Америке своими чудодейственными психологическими терапиями, тренингами и советами, помогающими от буквально всех недугов, которые только встречались в её психологической практике. Она выглядела, как настоящий профессионал своего дела — небольшой белый халатик, больше для образа, чем для обеспечения санитарной чистоты своему уютному кабинету, светлые волосы, затянутые в пучок с выбившейся передней прядкой, округлые голубые глаза с длинными пушистыми ресничками и тонкие прямоугольные очки. Расслабленная поза выдавала терпеливость по отношению к пациентам, а чуть приподнятые уголки губ — позитивный настрой и уверенность в оказанной пациенту помощи. Поэтому, когда Агата Харрис впервые о ней услышала, записалась на приём, не раздумывая ни секунды. Всё-таки иметь здоровую психику даже в работе полицейского хотелось намного больше, чем до конца жизни мучиться, не видя ничего хорошего в жизни.       Теперь вместо униформы рыжую украшала бордовая рубашка, тёмные скини, чёрные полусапожки на небольшом каблуке, сужающемуся к концу, серый кардиган, а в аксессуарах была такая же бордовая сумка, сливающаяся с цветом помады на губах — глубоким винным. Она аккуратно зашла в кабинет. Чисто, тепло и очень уютно, как и говорилось в отзывах на официальном сайте, где она записалась. Мисс Ливинг расположилась за большим столом, сосредоточенно заполняя документы красивым скруглённым почерком, но немедленно прервала своё занятие, стоило пациентке зайти и сесть напротив, в мягкое кресло.       — Мисс Харрис, — тепло улыбнулась психолог, — я рада с вами познакомиться. Зовите меня просто Энн.       Агата расслабилась, чувствуя, как откидывание формальностей успокаивает нервы, заставляя почувствовать себя будто бы наедине с по-настоящему родным человеком. Отставив сумочку в сторону, она положила ладони на колени.       — Мне тоже приятно с вами познакомиться, Энн. Раз уж на то пошло, зовите меня просто Агатой.       — Итак, бумажную работу мы отложим на конец сеанса. Прилягте, пожалуйста, на диван, — блондинка приглашающим жестом указала на небольшую софу, у изголовья которой стоял стул.       Приятная усталость разлилась по телу, когда она без мыслей устроилась на мягкой обивке и положила голову на подушку. Подумать только, столько времени Харрис воспринимала сон, как физиологическую «хотелку», ненужную вещь, а, оказалось, ей необходимо хотя бы подремать. Она пригрыла глаза. Тишина и спокойствие. Мисс Ливинг же устроилась на стульчике с блокнотиком в руках.       — Итак, — спокойным, усыпляющим голосом начала она, — что вас беспокоит?       — Даже не знаю, с чего начать, — иронично усмехнулась Агата. — Меня очень беспокоит то, что я не помню своего детства. Вроде бы, обычное явление, но со смерти родителей всё, словно в тумане. Я могу помнить какие-то отдельные моменты, но остальное…       Психолог на секунду призадумалась, а затем ласково положила прохладные пальцы на виски рыжей.       — Постарайтесь представить коридор…

***

      Это помещение было довольно длинным и просторным для обычного домашнего коридора с парой дверей. Он был, казалось, бесконечен, а дверей в нём было просто немыслимое количество. Открытые и закрытые двери с табличками и без, всех форм и размеров, с разнообразными ручками. Немного пройдя вперёд, девушка заметила, что на её поясе висит связка с одним-единственным небольшим ключиком.       Она прошла ещё немного вперёд и заметила одну дверь, распахнутую настежь. Оттуда струился мягкий утренний свет, оставляющий свои лучи на деревянном полу. Не сумев побороть своё любопытство, Агата вошла туда и увидела, как одна из дверей с тихим скрипом приоткрылась, а затем оттуда показалась девочка с большими зелёными глазами и смешными кудряшками, обрамляющими личико, на огненно-рыжих волосах. Взгляд девочки оббежал комнату и остановился на большой кровати, где посапывали два спящих тела. Девочка на носочках, старась не упасть, подошла к большому платяному шкафу и приоткрыла его дверцу. Она выдвинула какую-то коробку из глубины и сняла потёртую крышку, а затем начала перебирать содержимое. Фотографии, листы бумаги, документы… Она озиралась по сторонам, словно воришка, пока наконец не добралась до заветной находки. Это была фотография совсем маленькой Агаты с оборванным краем, видимо, там должна была быть вторая половина. Вдруг тела зашевелились, и девочка быстро сложила всё обратно в коробку, наспех закрыла её и, стараясь держаться ближе к полу, выбежала из комнаты. Вместе с негромким звуком щелчка, девушка вернулась в коридор, как она поняла, воспоминаний.       — У меня такое чувство, будто я не знаю чего-то очень важного, — пробубнила она, оглядываясь вокруг.       Она оглянулась и заметила дверь, на которой висел огромный амбарный замок. Агата аккуратно дотронулась до ключика, а затем и до холодящего кожу железа. Дверь всем своим видом будто кричала «Держись подальше!», внушала опасность изменения восприятия. Но, собравшись с мыслями, Харрис вставила ключ в замочную скважину, провернула. Замок с грохотом упал на пол, почти оглушая. Дверь раскрылась с неприятным скрипом, предварительно оставляя глубоко в душе чувство липкого страха.       Агата оказалась в просторном холле Бишоп-Мэнсон, который помнила своим родным домом. Золотые карнизы и барельефы переливались на солнце, красный мягкий ковёр на лестнице, ведущей в левое крыло, где находились спальни домочадцев. Всё так же пахло любимыми ягодными духами тётушки Аннет, а около носились немногочисленные горничные. Агата почувствовала сильную ностальгию по тем временам. Мимо неё пробежала всё та же рыженькая девочка, только на год старше. Всё вокруг было таким тёплым и светлым, что захотелось расплакаться от счастья снова здесь оказаться.       Рядом с дверьми стояли небольшие декоративные столики с дорогими картинами в позолоченных рамках, бежевые обои переливались золотыми цветами, а свежевымытый паркет блистал. Дверь в кабинет тётушки Аннет открыта, оттуда был виден большой дубовый стол, на котором она обычно заполняла важные документы, касаемые бизнеса. Девочка зашла туда принялась рыться в книжках, находившихся в шкафу. Взяв несколько томиков литературы, она скинула их на стол, задев вазу с белыми розами. Стекло угрожающе зашаталось, но она моментально схватила его ручками.       — Тётушка будет ругаться, — сказала рыжая. — Она…       — …просто обожает розы… — в озарении прошептала Агата.       — Агата! — послышался чей-то голос.

***

      Харрис открыла глаза, чуть ослепнув от яркого солнца. Сколько времени прошло? Минута, две, час? Она чувствовала, будто бы внутри загорелось предвкушение и осознание, но не могла понять, с чем именно оно связанно.       — Я чувствую себя странно, — сказала она. — Будто бы я узнала что-то важное, будто бы всё не то, чем кажется.       — Возможно, вы вспомнили что-то важное. Что вы видели?       — Я видела коридор, а там множество дверей всех возможных форм. Одна была приоткрыта, там я маленькая доставала родительскую секретную коробку. Они говорили, что там хранится что-то очень важное и что мне нельзя туда заглядывать, но в то утро я не удержалась. Это было примерно за неделю до их гибели, — рассказывала Агата. — А потом я видела уже в другом воспоминании свой особняк, тогда ещё очень красивый, когда им заправляла тётушка, которая взяла надо мной опеку. В воспоминании я видела вазу, а там были белые розы. Я помню, она очень любила эти цветы.

***

      Через пару дней после посещения психолога Харрис снова сидела в своём кабинете вместе с Александром, который развлекался, подкидывая на ракетке шарик, привязанный на резиночку. Стук дерева отдавался грохотом в ушах, чем ещё больше раздражал, не давая сосредоточиться.       Новое досье не дало никакой информации — Амелия Брейк родилась в Нью-Йорке и ходила в местную старшую школу. Она была почти ангелочком, характеристика от директора была идеальной, она со всеми находилась в хороших отношениях, у неё просто-напросто не было врагов или даже недоброжелателей. И выходов было всего несколько — либо признать один из случаев, как несчастный, либо признать факт, что над убийством работал один человек.       Допрос свидетелей не дал буквально ничего. Все либо не видели, либо отрицали, что видели, а некоторые вовсе врали, не боясь как можно больше приукрашивать события, мешая, будто бы нарочно. В этом зачастую заключалась сложность работы полицейским: не все хотели содействовать следствию.       — Это полнейший кошмар, — сокрушалась девушка, бросая папку на стол. — Эти досье абсолютно бесполезны, а эти бестолковые идиоты не приносят никаких улик, кроме белой розы!       — Так уж и идиоты, каттен? — протянул Александр сладким голосом, явно на что-то намекая.       Эти несколько дней, что они работали вместе, мужчина взял привычку звать её «котёнком» на родном шведском. И это было одновременно чем-то милым, и чем-то жутко раздражающим и приторно-сладким до боли в зубах. Но вскоре это вошло в привычку. День у Агаты переставал считаться состоявшимся, если Алекс виделся с ней, но не называл её таким странным для слуха, но очень милым и ласковым «каттен».       Агата лишь хмыкнула, снова утыкаясь в бумажки.