Школьные дни

      Размышления о дружбе, для Бена и Клауса, это что-то запредельное. Хотя бы потому что это глупо — думать о том, что происходит само собой, ведь на это невозможно повлиять. Клаус не обдумывает то, что делает, ему любопытно наблюдать за тем, как всё происходит со стороны. Даже тогда, когда он в гуще событий.       Но иногда это заходит слишком далеко, что-то мешает смотреть на всё это здраво. Клаус дурак, но не слеп к истине. И эта правда говорит ему, что он снова облажался. Совершил ошибку. Может для других он и не сделал что-то выходящее за его собственные рамки приличия, но сейчас все было не так. Кое-что он всё-таки сломал. Бена. Бен никогда не плакал, если, конечно, не считать те случаи, когда он проделывал это для того, чтобы остановить Клауса принять дозу. Ну, ударит по голове, да так, что череп как будто затрещит, но на этом всё. Потом ещё от учителей отмажет и из ниоткуда достанет ромашковый чай. До этого дня Бен никогда не обнимал его настолько сильно, Бен ни разу не смотрел на него таким уставшим взглядом. От этого взгляда хочется вырвать себе лёгкие или глаза, чтобы уйти в мир иной и не чувствовать вину за свои действия. Но это было бы слишком эгоистично с его стороны. Поэтому умирать он пока не спешит.       Объятия друга мягкие и тёплые, Клаус чувствует себя правильно, находясь в них. Он чувствует под руками его тёплое тело, очерчивает пальцами его позвоночник и это так приятно. Так естественно лежать вот так. Он бы пролежал бы здесь ещё несколько часов. Хотя, пожалуй, год или столетие тоже было бы неплохо. Но он простой смертный, который находится под опьянением от препаратов и человек, который хочет продлить мягкие прикосновения. — Клаус, — Бен говорит это так тихо, да так, что с начала Клаусу кажется, что ему это лишь послышалось. — Бенни, мне хочется мармелад, — хныкает парень, не до конца понимая, что сказал. Так получилось. По-другому и быть не могло. — Тогда отпусти, — пыхтит Бен, однако, отпускать друга он не намерен. Будто если отпустит, то потеряет его навсегда. И всё-таки его объятия самые лучшие. От него пахнет шампунем, такой неоднозначный запах, почему-то вдыхая его, Клаусу представляется одуванчик, растущий меж бетонных плит. Странное сравнение и ассоциация в целом, но он под чем-то там, ему можно нести такую ахинею. Но сквозь все эти мысли, Клаус улавливает ещё что-то. Как будто страх, смешанный со стыдом. Ложка дёгтя в бочке мёда. Его тело покрывает мелкая дрожь. — Ты мягкий как мармелад, но не сладкий. — Клаус не может найти лицо Бена, хочется взглянуть другу в глаза. — Странно. — Заключает он этим свою мысль. Что-то изменилось, как ему кажется, его пазл не хочет складываться. Что за странные ассоциации. По его коже будто ползут насекомые — вот насколько его мысли противны. — Странно, — Бен, будто на полном серьёзе задумался над этим вопросом, но улыбка на его лице говорит об обратном. — Как ты на уроки пойдёшь, дурень? — Бен тёплый. Бен живой и дышит, но с Клаусом что-то не то. Он будто медленно ломается. От незнания становится ещё хуже. Тело будто покрыто множеством насекомых, но ему это лишь кажется. — Бенни, — Клаус неосознанно сжимает рубашку Бена, на лбу выступают капельки пота. — Бен, нет, не отпускай, — всё в миг становится будто картонным и не реальным, словно он в симуляции. Кожа кажется липкой, наверное, это из-за пота. — Клаус, всё хорошо, — теперь Бен видит, что что-то не так и они, наконец, смотрят друг другу в глаза. Клаус смотрит на друга и это тоже кажется ему ложью. Голова болит, почему-то глаза нестерпимо жжёт. Наверное, это из-за слёз, потому что Клаус не уверен, что может высвобождать какую-либо другую жидкость из своих глаз. — Нет, Бен, я сломал что-то, — Клаус ошалело смотрит на друга, будто впервые его видит. Страх в его глазах подобен животному. Он глухо дышит, тело бьёт дрожь. Клаус кожей чувствует свою уязвимость, прикосновения друга всё так же дороги, но теперь они, пусть и мягкие, но оставляют на своём месте ожоги. — Всё нормально, — Клаус не слышит его слов, по его щеке скатывается слеза, а он не может понять почему. Всё ведь было хорошо. Но всё так быстро изменилось. — Нет, нет, ты не понимаешь, я сломал что-то… — бред, полная околесица, которая кажется совершенно логичной для Клауса. Но Бен не понимает. — Всё хорошо, о чём ты… — Я сломал тебя, ты не видишь что ли?! — вскрикивает Клаус и впивается в спину Бена до боли в коже. — Клаус, всё в норме о чём ты… — Нет, нет, не говори, звучит будто заученный текст, Бенни, Бенни, что я наделал?! — Клаус кожей чувствует, как мир рушится, но так, похоже, ощущает только он сам. Голос надрывается, он почти что кричит, а глаза жжёт, будто ему пытаются их выдрать. — Клаус, идиот, посмотри на меня, о чём ты? — Бену самому становится не по себе, с секунду он смотрит на белые простыни, будто это самая важная деталь в интерьере. Сфокусироваться на друге с первого раза не выходит, потому что он чуть ли, не дерётся с ним. Он как будто боится того, чего Бен не способен разглядеть. Что случилось? Как он может помочь? — Нет, Бенни, я ведь сломал нас, да? Сломал ведь, Бенни, прости меня, — Клаус готов кричать ему это в лицо, благо Бен давит на него сверху, сохраняя дистанцию между их лицами. — Ты ничего не сломал, Клаус, — сквозь крики друга Бенни спокойно шепчет ему в лицо, как будто это может помочь. Он не понимает, что говорит Клаус, но отчего-то у него защемило в груди. Будто какое-то осознание того, что видит и чувствует Клаус. Для этого придурка сейчас всё выглядит слишком ярким. Не только свет ламп, но и его мысли и эмоции. Будто фейерверки, взрывающиеся на каждом шагу, стоит тебе опустить ноги на землю. — Сломал, не ври, — паника граничит с истерикой, страх ощущается покалыванием в груди и ураганом в голове. Черепная коробка слишком болит, чтобы волноваться о постороннем. Клаусу больно от собственных мыслей. — Всё у нас будет хорошо, успокойся, — Бен говорит искренне и прижимает друга к груди, не позволяя второму вырваться из его хватки. Потому что Клауса нужно держать, чтобы он не сорвался с обрыва, не утонул в озере из мыслей. Слишком ярких и необдуманных, чтобы он смог с ними совладать. — Нет, ты не понимаешь, — Клаус похож на безумца. Нет. Он таковым был с самого начала, просто так часто бывает: по-настоящему странных замечают непростительно поздно, потому что безумцы чересчур проницательны и умны. Их оболочка зачастую глупая иллюзия, которая вырывается наружу лишь странным способом. Но Бен знал об этом, просто теперь это оголилось. — Я понимаю, я здесь с тобой, ты жив, и я жив, Ваня и Пятый тоже живы − всё хорошо. — «Если все живы − то всё хорошо »− для Бена эта мысль самая яркая и важная. Он смотрит на руки Клауса и его заплаканные глаза и видит в них ужас. Словно он только что видел смерть. От этого взгляда мурашки покрывают тело, а настрой сбивается. Этот страх холодный и почти что обоснованный. У Клауса слишком быстро меняется настроение. — Нет, Бенни, пожалуйста, я… я-я… боюсь, — выдавливает из себя Клаус, не сдерживая всхлипов. Он выглядит…жалким, он стал эмоциональным и слабым ребёнком, в мгновение ока. Наркотик на этот раз затронул его нервную систему и засорил участок мозга. Бен понимает, что это схоже с эмоциональным срывом, но от этого ничуть не легче. — Клаус, Клаус, о чём ты, — Клауса бьёт дрожь, Бен чувствует, как он впивается в его спину ногтями и чуть ли не шипит от боли. — Ты понимаешь, что я мерзавец, Бенни, я так виноват, — это черта, через которую Клаус никогда не заходит. Бен не знает, что делать. — Ребят, ну вы долго ещё… — Ваня. Она входит в палату и несколько секунд стоит в полнейшем ступоре, видя эту картину. Заплаканный Клаус, обхватив друга в области спины, все сильнее сжимая его в объятиях и Бен, в глазах которого видна паника по поводу состояния Клауса. Несколько секунд Ваня оценивает ситуацию со стороны: оставлять этих двоих одних не вариант, мало ли что ещё может произойти. — Бен, — она тянет его за руку, но тот вырывается, будто боясь, что если отпустит Клауса, то потеряет его навсегда. — Подожди, я не могу… — Бен чувствует, как Клаус содрогается от беззвучных всхлипов, слышит, как тот глотает сопли и по его щекам текут слёзы. — Он не сможет справиться с этим сам, Ваня, — на имени девушки он делает суровый акцент, будто именно она виновата во всём, что здесь произошло. Он будто мать, защищающая своего ребёнка, будто если отпустит Клауса, разрушит что-то окончательно.       Ваня не так глупа, чтобы не понять, что у Клауса истерика на фоне наркотического опьянения. Но Бен не сможет помочь, Клауса нужно охладить и привести в чувства, отвлечь чем-то резким и ярким. — Пятый! — первое, что приходит ей на ум. Через мгновение рядом, будто из воздуха вырисовывается знакомая фигура. — Я у тебя на побегушках сегодня? —  ехидно изгибает бровь Пятый, и только потом переводит взгляд на парней. — Что тут происходит? Сопливая мелодрама? Я вроде не сбрасывался на то, чтобы посмотреть на этот спектакль. — Пятый складывает руки на груди, пусть он и говорит такие вещи, на самом деле он очень обеспокоен. Даже с такого расстояния он видит большие заплаканные глаза Клауса и Бена, который чуть ли не драться готов, ради того, чтобы побыть рядом с ним ещё немного. — Сейчас не до этого, — Ваня не смотрит на него, но он чувствует, насколько её голос похолодел. Девушка боится. Но боится иначе, нежели Клаус или Бен, она умеет контролировать себя, пусть и иногда кажется слишком эмоциональной. Она так делает специально, ведь добрых и бойких всегда легче принимают в социум, нежели людей с таким же характером как у Пятого. Пятый эксцентричная личность, которая скрывается за маской реалиста. Ваня же не скрывается, просто умеет подстраиваться под ситуации, что очень хорошо в ситуациях как эта. — Прости, — Пятый извиняется редко. От его извинения Ваня на секунду дёргается, будто получила пощёчину. — Тебе нужно остудить Клауса. — Она уже подходит к кушетке и наклоняется к Бену, — А ты ему с этим поможешь, будешь рядом с Клаусом. — Пятый видит, как дёргается Бен от её слов, но всего через секунду замечает, как он незаметно кивает головой в знак согласия. — Хорошо, — шепчет он. Пятому на секунду показалось, что он хочет сказать ещё что-то, но этого не произошло, он подходит ближе и они оба тянут Клауса на себя. Медсестра мало чем помогла, вряд ли у неё в аптечке есть что-то кроме слабых успокоительных. Удостовериться в своих доводах ребята не думают. Сейчас самое главное помочь Клаусу прийти в себя, а здесь, меж белых простыней и не запоминающихся картин, он этого сделать не сможет.       Клауса легче нести вдвоём. Ваня объяснила медсестре, что Клауса заберут родители. Пятому кажется, что она им не поверила, однако на первый раз простила им это, за что все четверо были ей безумно благодарны.       Идя по коридору, они выглядят, наверное, как солдаты, возвращающиеся с поля боя и несущие раненого товарища. По крайней мере, смотрят на них именно так. Пятый на это лишь фыркает и они, вместе с Беном заваливаются в мужской туалет. Ваня ждёт снаружи. Всё это время Клаус приглушённо дышит и не может остановить поток слёз, которые, кажется, текут уже сами по себе. Его нужно остудить. Ваня же старается игнорировать это, прочищая проход к уборным.       Пятый видит, насколько дезориентирован Бен, поэтому сам доводит Клауса до умывальников и включает холодную воду на полную мощность. Наклонив голову Клауса как можно ближе к умывальнику, он, не обращая внимания на боль в пальцах, умывает его лицо. Пусть он делает это неумело и немного грубо, но он чувствует, что дрожь во всём теле у Клауса более или менее сходит на нет.       Когда Клаус поднимает голову, Пятый видит его расширенные зрачки и холодные струйки воды, скатывающиеся по его лбу, глазам и щекам. А ещё он весь в соплях. Прозрачная слизь течёт из его носа, что вызывает у Пятого некую неприязнь, однако, он не отводит взгляд. Клаус чуть сгорбился, а руки болтаются чуть впереди, будто у него нет сил держать их по швам. У Пятого в мозгу при виде этой картины всплывает определение: «Старая швабра». Чем-то Клаус похож на бытовой прибор, потрёпанный временем. Его патлы очень похожи на грязную тряпку, а всё его тело такое дрыщавое, что вполне сойдёт за палку. Наверное, это очень жестоко. Всё-таки Пятый гад. — Клаус, ты в норме? — это единственное, что он может сказать. Для него самого это очень странно и неестественно. Клаус сам по себе очень странная личность, если смотреть со стороны, но сейчас он выглядит настолько уязвимым, что все едкие замечания сами собой отпадают. — Я сломал… — Клаус шепчет себе под нос два слова и вновь всхлипывает, утирая нос рукавом помятой рубашки. Пятый чувствует некую ответственность за него в этот момент. Бен стоит поодаль, молча наблюдая за происходящим, его состояние очень схоже с состоянием Клауса, разве что слёз нет и выглядит он поприличнее. — Клаус, — Пятый сглатывает образовавшийся ком в горле, но не отводит взгляд от парня. — Тебе уже сказали, что всё будет хорошо, — сложив руки на груди и оперившись об умывальник он всматривается в черты лица Клауса. Смотрит на струйки воды, катящемся под ворот грязной рубашки, следит за тем, как парень опускает глаза в пол и сглатывает слюну. Пятый чувствует себя нелепо в данной ситуации, потому что не знает, что делать. Впервые в жизни ему не приходит ничего дельного на ум. Что уж тут, он не может сказать ни одного ободряющего слова, какой тут план. Бен так же бесполезен в данной ситуации, он опускает глаза и будто бы боится подойти к Клаусу слишком близко. Словно если он подойдёт, то навсегда прилипнет к нему, будто магнит к металлу, или как жвачка к новым кроссовкам. — Что «Клаус», ну вот что «Клаус»?! — истерия. Клаус шатается взад-вперёд, готовый упасть на пол в любую секунду. Его голос срывается, он чуть ли не кричит. — Меня всю жизнь так зовут, лучше бы меня не было, а Бен… что я натворил, ты… ты ведь видел, как он плакал из-за меня?! Видел же, что я за дебил, Пятый, что со мной не так, почему я вечно всё порчу, я такой тупой, — Клаус кричит Пятому прямо в лицо, чуть ли не плюясь слюной ему в глаза. Истошные крики заставляют содрогнуться и поёжиться от страха. Пятый не знает, чем помочь. Пятый в западне. Руки всё также на груди, но пальцы сжимаются в кулаки. До боли, до побелевших костяшек. — Клаус… — Я такой урод, как вы все меня терпите, я ведь всё ломаю… — Клаус сжимает свои волосы и тянет их от себя. Он раскачивается так сильно, будто берёза на ветру. — В ссоре в 98% случаев виноваты оба… — Пятый сглатывает ком в горле. — Это не тот случай…— Клаус даже при том, что высокий, сейчас кажется маленьким беспомощным ребёнком. — Клаус…— Пятый не знает, что делать и какие слова подобрать. — Я всё ломаю…— Клаус жмурится и прокусывает губу до крови. — Нет…— Пятый ищет выход, находясь в тупике. — Да, я ведь урод, который всё ломает… — Клаус громко дышит. Пятый смотрит на него с нескрываемым отчаянием. — Клаус… — Ужасенужасенужасен, — Клаус оседает чуть ли не на пол.       У Пятого дрожат руки, когда он склоняется над другом и утыкает его голову себе в плечо. Тот же запах, те же ощущения, Пятый не понимает, что делает ровно до того момента, пока Клаус не кладёт свои руки ему на спину. Он жмётся к нему и тихо всхлипывает, утыкаясь носом ему в плечо. Пятому уже всё равно что он может испачкать его рубашку. Всё, что было за пределами этих кабинок и умывальной комнаты, становится несущественным. Только этот момент. Пятый чувствует цепкие пальцы у себя на спине и слушает приглушённое дыхание. Клауса нельзя отпускать, теперь Пятый понял, почему Бен так жался к нему. Потому что Пятый чувствует этот животный страх собственной кожей. Эти прикосновения говорят о том, что человек ощущает. Ему страшно оттого, что Клаус выглядит вот таким. Это неправильно, так нельзя, но суровая реальность чересчур жестока. — У всех бывают плохие дни, главное, чтобы у тебя был человек, который будет рядом. — Пятый говорит эти слова, будто давно выученный текст. Шепчет эти слова на ухо Клаусу, надеясь, что через шум собственных страхов и мыслей он услышит их и поймёт, что имел в виду Пятый.       Они сидят на грязном полу мужской уборной. Клаус всхлипывает гораздо реже. Пятый всё так же обнимает его за плечи.