Школьные дни

      Время ощущается по-другому, когда ты боишься. Оно идёт медленно, ты слышишь, как течёт по венам собственная кровь. Это ощущение давит на желудок и мозг. Клаус ненавидит это.       Он чувствует, как его сознание держится только на чувстве тепла на своих плечах. Пятый держит его в некоем подобии сознания. У него тёплые руки и большие зелёные глаза. У Клауса они тоже зелёные: ореховые или изумрудные — он честно запутался, да и не до того сейчас, потому что у Пятого они тоже зелёные. — Знаешь, у тебя, Пятый, очень тёплые руки, — Клаус мямлит это, почти не слыша собственного голоса. Он даже не уверен, что, верно, сформулировал свою мысль. — Тёплые? — Клаус чувствует, как Пятый изгибает бровь, почти слышит, как скрипят шестерёнки в его мозгу и от этой мысли становится чуть спокойнее. — Теплые, — Клаус смотрит на белую туалетную стену и считает квадратные плитки. Мысли формируются в массу разбросанных пазлов. — Мы можем опоздать на урок, — Клаус знает, что Пятый не шутит. Момент упущен. — Какая разница, всё равно: мы сдохнем, так зачем куда-то спешить? — Клаус морщится, но не сжимает Пятого, знает, что, если тот захочет уйти, эта "преграда" ему не помешает. Но Пятый не отстраняется, будто ждёт чего-то. — И всё же, — Пятый говорит это, но в голосе звучит сомнение, будто он и вправду задумался над словами Клауса. — Побудь ещё немного рядом, — закусывает губу, — пожалуйста. — Набирает в лёгкие воздух и ожидает чего угодно: удара, ехидной насмешки или простого «нам пора». Но ничего. Пятый всё также придерживает его. В груди что-то одновременно рушится и встаёт на свои места. У Пятого тёплые тонкие пальцы.

***

      Когда они выходят из уборной, Ваня всё еще стоит около стены, облокотившись о неё. Руки на груди и стеклянные глаза. Она редко бывает такой, все трое об этом знают. — Клаус и Бен в норме? — Закусывает губу, понимая, как нелепо это звучит. — Они в том состоянии, когда один вдохнул наркоту, а второй попытался успокоиться после нервного срыва, какая к чёрту норма?! — Пятый выплёвывает слова с омерзением, которое направлено на образовавшуюся ситуацию, а не на вопрос подруги. Положение и правда херовое. Более корректно выразиться не выходит. — Всё в норме, — Бен потирает опухшие глаза и смотрит куда-то в пол. Клаус, обхватив локти руками, стоит чуть поодаль. — Все мы знаем, что это не так, — девушка смотрит на них, а потом разворачивается и идёт по коридору. Парни идут за ней, здесь лучше ничего не стоит говорить.       Клаус ощущает себя в невесомости, с его волос еще стекают холодные капли, но он почти не ощущает этого. Бен идёт рядом, Клаусу кажется, что он дрожит. — Бенни, — он говорит это имя, будто выдыхает сигаретный дым. Говорит почти инстинктивно, будто набирая воздуха в лёгкие перед новой затяжкой. — Ммм, — Бен измученно смотрит ему в глаза, от этого почти физически больно. Клаус нервно сглатывает слюну, боясь потерять зрительный контакт. — Мне жаль, — так банально. Лучше бы он был немым, потому что Бен не заслуживает всего этого. — Да заткнись уже, боже мой, перестань. Ты ведь не изменишься, да и не этого я прошу, — Клаусу кажется, что Бен готов врезать ему, — я хочу, чтобы ты был жив и здоров и хоть в какой-то мере счастлив. — Раздражение. Во всём видна эта тонкая грань, у Бена дрожат пальцы и губы сжаты в тонкую полоску. — Бенни, — комок в горле и едкое жжение во рту. — Нет, дай мне договорить, — глотает ртом воздух, будто задыхается, но продолжает смотреть в глаза. — Мне страшно, что я не успею, что ты выпилишься, а я буду винить себя, а знаешь, что самое мерзкое? Мои слова для тебя мусор, ты не сможешь бросить, ты зависим от этого дерьма, а я, чёрт побери, зависим от тебя. И так будет до самого конца, я устал. — Всё равно, что они стоят посреди школьного коридора, плевать, как это звучит, Бен слишком давно глушил это. Эти мысли скоплены ни за месяц, даже не за год. Сколько они знакомы с Клаусом? Примерно со дня их первой встречи эти мысли томились в его голове, но каждый раз он успевал их сдержать. Сегодня не тот самый день. Бен устал. Он хочет домой. Хочет заснуть надолго, хочет, чтобы весь этот день был иллюзией, он и похож на иллюзию, только это реальность и это так больно.       Клаус стоит в оцепенении, он не сразу понимает. Что задержал дыхание и теперь его очередь нервно и громко вдыхать воздух ртом. Что он может сказать? Что он должен сказать сейчас, когда Бен, всегда такой тихий и правильный, стоит перед ним, сжав кулаки, готовый ударить в любую секунду. Лучше бы он ему и вправду врезал. — Я хочу побыть один, — резко лицо Бена разглаживается, и теперь не выражает ни единой эмоции, будто огонь резко затушили песком. Клаус на секунду теряется. Или не на секунду. Сколько прошло времени, прежде чем он понял, что Бен ушёл вперёд, ни разу не обернувшись. — Клаус, что случилось? — из оцепенения его выводит, как ни странно, Диего. Парень, поджав губы и нахмурившись, смотрит на Клауса. Нельзя сказать, что они друзья, однако точно не последние друг другу люди. Клаус непроизвольно кривит гримасу. — Я идиот, ничего нового, — его голос, будто хрусталь — в любом момент сломается. Клаус не до конца понимает, что чувствует. Из груди будто вырвали сердце, а на его место впихнули пластмассовую игрушку. Во рту стоит запах горечи. — Обычно ты не выглядишь таким…ну вот таким, — Диего чешет затылок и закусывает губу: поддерживать он не эксперт. — Мы поссорились с Беном, — когда Клаус огласил эту проблему, пазл сложился в чёткую картинку. Мерзкая и противная картина. — Вы-то? Поссорились? Ого, и что…кхм, что случилось-то, вы ведь не ссоритесь никогда. — Никогда. Похоже, они решили сломать эту идиллию и поссориться. — Так…захотелось, — у Клауса еле хватает сил стоять на ногах, какая тут мозговая деятельность? — Ты выпил что ли, что значит «захотелось»?! — вскинул брови Диего, не отрывая глаз от Клауса, в голосе парня слышно смятение. Этот его образ крутого парня расходится по швам, и даже кожанка не спасёт его от этого «краха». Если об этом кто-то узнает, Клаус, вряд ли будет говорить кому-нибудь об их разговоре. Говорить сейчас если честно, вообще не хочется. — Диего… иди куда шёл, ты ведь не хочешь помогать, — Клаус не хочет навязываться, не хочет "снова" причинить кому-то боль. Мыслей больше, чем он может переварить. — Клаус, я что, уёбок какой-нибудь? Выгляжу, я может, как быдло, но ты-то должен понимать, что я не такое дерьмо! — Не в привычках Диего бросать, пусть и не близких, но друзей в беде: кем бы, ни был Клаус, и чтобы у них там, ни случилось с Беном, он обязан попытаться поднять ему настроение. Любым законным способом разумеется. — Диего, урок скоро начнётся, — Клаус так никогда не говорит, это больше по части Пятого. — Пофиг, пойдём на крышу, там красиво, только поклянись, что ничего не скажешь Лайле, а то я точно труп, — Диего тянет Клауса за собой, забыв о собственном уроке: какая разница, как вычислять логарифм, если кто-то в беде. Хорошая отмазка кстати «помогал другу приди в норму», надо запомнить…       У Клауса нет сил на сопротивление, а Диего зажёгся идеей — останавливать его сейчас себе дороже.       Сколько же ступенек на этой лестнице? Много. Бесконечное количество. Во рту горький запах, а Диего так настойчиво тянет его. Куда? Вроде на крышу.       Диего прерывисто дышит, чувствует, что пальцы Клауса в его ладони холодные и тонкие. «Что могло произойти, чтобы они поругались с Беном? Никогда не ссорились, ну если только в шутку, а тут… В любом случае, им нужно побыть отдельно друг от друга. Чёрт, у него ледяные пальцы», — мысли сменялись каждую секунду, но смысл не менялся, лишь принимал иную форму слов. — Вот мы и на месте, — Клаус не сразу видит всю картину перед глазами: его ослепляют дневные лучи солнца. Они яркие, но греют мало.       На секунду Клаус немеет. Школа у них всего в четыре этажа, но вот вид… Он красивый. Не в том смысле, что он сравним с чем-то великолепным и по-настоящему прекрасным. Его приятно наблюдать. Клаус уверен, что смог бы смотреть на него вечно. Он видел снующих внизу школьников, рассматривал клумбы, и в этот момент что-то ярко промелькнуло в голове. Искра, будто до этого всё было бессмысленным и серым: ошибкой в программе, сломанной игрушкой. А оказалось совсем наоборот. — Диего, — у Клауса, наверное, такие большие глаза сейчас. — Ммм, о, Клаус, у тебя такие большие зрачки, я не заметил даже, — Диего складывает губы в неумелой улыбке. — Я не плачу сейчас? А то я уже потерялся: красиво очень, — Клаус формулирует свою речь, пытаясь как можно чётче передать мысли, всплывшую в его голове. Диего его, похоже, понял. — Ты точно под чем-то, наверное, Бенни не выдержал твоей болтовни, — Диего кусает обратную сторону щеки и щурит глаза. Руки в карманах чёрных джинс, а волосы, как всегда, собраны в кривой пучок. — Бенни вообще-то, знаешь ли, крутой, — Клаус непроизвольно хмыкает, но глаза на Диего не переводит, растягивает момент. — Знаю, терпеть тебя – это подвиг, — запрокинув голову к небу, Диего рассматривает форму облаков. Все они разные и очень красивые. — Только вот я его довёл, знаешь, — Клаус остекленелыми глазами смотрит на вид, открывшийся с крыши, но мыслями рядом с тем заплаканным Беном, что прижимал его к себе. Хочет орать во всю глотку, чтобы горло болело, чтобы дышать было нестерпимо больно, может так он сможет отвлечься? — Что? — Ах да, Диего же не знает. Клаусу не хочется, чтобы Диего волновался о нём он и так конченный эгоист. — Ничего, — Клаус смотрит на то, как летят птицы, смотрит на солнце и не важно, что оно выжигает ему глаза. Уже не больно. — Нет, говори, так ты сможешь освободиться, говори, сколько захочешь, — Диего хватается за слова, словно за спасательный круг, понимая, что упускать эту возможность нельзя. — Ты ведь сказал, что слушать мою болтовню – подвиг, — Клаус ведёт себя как годовалый ребёнок. — Говори, сколько хочешь, на алгебру я не тороплюсь, а так хотя бы отмазка есть, — Диего маскирует заботу, потому что он это он и никто иначе. — Тогда начнём с того, что пакетик я украл…

***

— Ты ведь видела, что Клауса в неизвестном направлении утащил Диего? — Бен хмурится и поджимает губы. — Ты же зол на него, — Ваня изгибает бровь, отрываясь от прослушивания музыки. — Ещё как, а почему тебе всё равно?! Чё ты такая спокойная?! — Бен готов кусать ногти, разве что воспитанность и брезгливость не позволяют ему сделать этого. — Я спокойная, потому что не нервная, — приспустив веки и нацепив маску безразличия, процедила сквозь зубы Ваня. — И тебе следует сделать тоже. — Да как я это сделаю, это же Диего и Клаус, они не ладят от слова совсем, — шипит Бен, готовы перейти на более высокую тональность в любую секунду. — Бен, успокойся, помни, ты всё ещё злишься на него, — девушка глубоко вдыхает ртом воздух и смотрит Бену в глаза. — Злюсь, но… — на секунду Бен запинается, глаза у Вани такие сосредоточенные и холодные. На неё это совсем не похоже. — Вот и злись, не трать нервы попусту, — её взгляд с холодного меняется на усталый, будто она не спала несколько ночей подряд. — Ваня, я волнуюсь, — шепчет Бен, осколками сознания понимая, как глупо звучит. Ваня неоднозначно кивает и поджимает губы. — Иногда стоит переждать бурю, иначе лодку разнесёт в щепки, понимаешь? — она вертит в пальцах наушник и смотрит на него так пристально, будто это самая важная вещь в её жизни. Бен запинается во второй раз.       Он не продолжает говорить ни через минуту, ни через две, ни даже через десять, а Ваня всё также крутит меж пальцев один наушник. — Я поступил неправильно? — глотает слюну, не поднимая на неё взгляд. — Живём мы один раз, можно ошибаться сколько угодно, всё равно умрём, — хмыкает Ваня, говоря эти слова так чётко и ясно, будто разъясняет ребёнку, как правильно держать ложку. — В тебе проснулся философ? — Бен скептически складывает руки на груди. — А в тебе совесть – день пробуждений какой-то. — Ваня откидывается на спинке стула, вставив наушник в ухо. Урок проходит медленно, мысли в мозгу снуют непростительно быстро.