Потерянное счастье или второй шанс.

      Это было больно. Неописуемо больно. В такие моменты люди обычно думают о смерти, как о спасении. Они представляют костлявые пальцы и большую косу, что высечет их душу из тела, даруя сладкое спокойствие. Многим кажется, что тепло ада встретит их мягче.       Чуя не знал, у всех ли так.       Так ли ощущается невзаимность и ненависть от горячо любимого человека? Наверное нет? Он не раз видел, как его подчинённые, в основном шестёрки, меняли любовь как перчатки. Наверное да? Он не раз видел, как его подчинённые страдали от болезненных отказов и упрёков. Было бы намного проще, не будь он однолюбом. И Чуя честно пытался. Многие приносили «головы драконов», клялись в верности и пытались наладить отношения. Но сердце предательски сжимается после очередного самоубийства.       Верный пёс.       Вот только ненужный.       Вернее, не так.       Он уже и сам не знал как.       — Да лучше бы ты сдох!       Об стену рядом разбивается тарелка. Наверняка Дазай целился в него. Не впервой. Ха. Ещё говорят, что он истеричка, те просто не видели Осаму. Снова нажрался не пойми чего, а вытаскивать кому? Да некому. Думают если перемирие продлилось, то и дуэт благополучно спелся вновь. Хотя какое вновь? Они и до этого не спевались.       — Как же я тебя ненавижу, просто исчезни!       Привык. Такая картина стала настолько привычной, что это даже пугало. Привычной, но не безболезненной. Игнорируя крики, вопли и удары по всему, что тот мог задеть: от гордости до лица. Берёт знакомые запястья.       — Почему ты, блять, просто не дашь мне умереть?       Потому что ты этого не хочешь. Он уже достаточно хорошо знал шатена. Тот не хотел умереть. Хотя, наверное, он и сам об этом не догадывался. Забавно, что Накахара знал его намного лучше, чем он сам. На израненные руки опускается марля. Рыжий делает это профессионально, несмотря на ярые протесты. Дожил.       Уже и без того красная щека озарятся новым ударом. Больно не лицу. Больно гордости и своему достоинству.       Как он вообще дошел до подобного?       Если бы тогда, тогда давно, много лет назад, сейчас это время кажется чужой жизнью. Даже несмотря на то, что в ней было намного больше опасности, она казалась счастливей? Так вот, если бы тогда он понял, что влюбляется в этого идиота — застрелился бы.       Ушёл красиво и с почти чистой совестью. Даже парня бы позлил. Ха. А что сейчас? На кого он его оставит? Он в неком ответе перед ним. Если бы не Чуя, то тот давно бы помер от глупости, а не от желания. Так просто, чтобы самолюбие потешить, а то что будут разбирать после смерти и кого успокаивать — совершенно не беспокоит. Потом конечно на том свете пожалеет, но кому дело до жалости мертвецов. Они просто лежат сырым телом в земле, прахом в воздухе или кормят рыб на самом дне. В зависимости от причины смерти.       — Знаешь, я всё думаю, — на стол рядом опускается кружка чая. Чуя постарался скрыть, что высыпал туда успокоительного, но Дазай наверняка знает. Ещё один признак, что суицид — хобби. Просто хобби, что доставляет, возможно, радость детективу и страдания всем остальным. Выпустил все эмоции, наистерил, а теперь завалился спать. — Почему ты это делаешь? Почему вообще ты?       Дальше исполнитель мафии не слушал, тот снова распинался про ненависть, про жизнь, даже любовь зацепил. Закончил свою тираду Одой. Чуя не особо слушал, все оскорбления уже и так знал на зубок, а вид за окном красивый. Он не общался с Одасаку. Пару раз переговаривались, не более. Но по слухам хороший парень был. Накахара его правда уважал, жить во тьме, не оставляя своих светлых принципов, заслуживает уважения. Он бы так не смог.       — Игнорируешь, сука!       Очередной удар, Чуя даже в глаза не посмотрит. Как же устал. Но надо держаться, кто если не он. За волосы больно тянут наверх заставляя смотреть в глаза.       — Иди проспись, придурок!       Чуя тоже не чурается и ударяет мужчину. Тот заскулил, согнувшись пополам. Он ещё сыпал проклятьями и желал смерти, пока рыжий тащил его до кровати. Даже как-то по-родному укрывает одеялом и сидит с неподвижным телом, пока дыхание не выравнивается.       Осколки посуды находят приют в мусорном пакете, скоро они увидят свет в конце мусоропровода. Приводя чужую комнату в порядок, тихо прикрывает дверь. Знает, что может и хлопнуть со всей дури и всем будет всё равно. Хотя нет, не всем:       — Чуя-сан, он вас.?       Даже немного бесит быть почти одного роста с мальчишкой. Он стоит чуть впереди Куникиды. Явно прибежали на крики.       Проигнорировав не скрытое волнение о его побитом лице протянул несколько лезвий.       — Недоглядели.       — Ч-что? Но мы же всё проверили…       Он тут же замолк, видя не самый здоровый вид мужчины. Раскрасневшейся щеке нет дела до его оправданий. Куникида устало потёр переносицу, глядя на попытки Ацуши выкрутиться из ситуации.       — Пойдём.       Без ругани, спокойно, кивает на рыжую макушку. Ацуши что-то кричит за спиной, кажется прощается и желает удачи в перемешку с благодарностью и извинениями.       Точно такая же дверь закрывается за мужчинами выпустив их в похожую комнату. Казалось бы, та же общажная каморка, но что-то иное. Чуя не знает.       Ему протягивают пачку сигарет, кивая на окно. Доппо не курит, но уже давно держит в квартире пачку другую для друга. Он не знает, когда это стало нормой. Куникида снял очки, рыская по шкафчикам, периодически кидая взгляд на парня. Тот стоял облокотившись об оконную раму, зажав дымящуюся палочку в руках. Дым спешно покидал бумажную трубочку, детектив подумал, что это похоже на самого мафиози.       — У меня нет фужеров.       Интоксикация? Всё равно. Поначалу он протягивал парню бутылку, но это слишком сильно похоже на распитие в одиночку. Потому стал плескать в кружку, попутно наливая во вторую травяной сбор. Так создавалась видимость взаимного алкоголизма.       Тихая взаимная тишина. Сигареты в перемешку с градусами дешевого вина дают не самый приятный эффект. Но другого способа переживать подобное раз за разом нет.       — Спасибо.       — Подвезти?       — Не стоит.       Короткие фразы, наверное многие удивились бы, видя такого немногословного очкарика. Вечно кричащий работник ВДА и агрессивный член ПМ. Оба находят приют в маленькой каморке, словно два разных мира оставляют свои проблемы чтобы побыть здесь.       — Спасибо.       Теперь время Куникиды благодарить. Он знает Дазая. Как ни как в каком-то роде они тоже напарники. Когда он впервые показал подобную сторону себя Доппо ужаснулся. Если бы не Чуя, что могло бы выйти? Подобную сторону вообще мало кто видел в неполноценном. Блондин не знал хорошо это или плохо. Поначалу было просто жаль, наверное тогда он только из-за этого предложил фактически врагу чаю. Ему до сих пор жаль его. Он уважает рыжего, искренне хочет придушить Осаму за то, что творит.       Но не может. Не имеет права. Тот словно наслаждается этим. Наслаждается, что Накахара придёт и даст вывалить на себя все эмоциональное напряжение, что нальет чаю выслушает и уйдёт использованной салфеткой. Потом стирка и вот салфетку снова можно пачкать в грязи. Самое отвратительное то, что салфетка привязана к человеку.       Любовь может дарить счастье, она может и убить. Ужасно, что она убивает Чую.       Рыжий кивнул головой и тихо вышел в коридор. Оставляя после себя нечто интимно-мрачное. Сейчас они снова выйдут и примутся доживать свои жизни.

***

      На спинку стула опускается тёмный плащ. Наверное стоит вешать его на плечики в гардероб или дорогой шкаф и Чуя бы повесил, но ощущения задолбанности только возрастает. Он словно указывает место в подвешенном состоянии. Раньше такого не было. Сейчас в дом просачивается лёгкий беспорядок и его пугает то, как просто это происходит. Пыль перестала встречать сопротивление и легкой стружкой притупляет предметы гардероба. Даже горячо любимые бутылки с вином в складе окрасились этими узорами. А ведь когда-то он с любовью протирал каждую из них, вслушиваясь в тихое бульканье жидкости.       Тяжёлый вздох покидает грудную клетку. Вся жизнь уходит на второй план вместе с уборкой квартиры. На всё это просто не хватает времени и сил. Не хватает сил на жизнь. Забавно.       На сидушку плюхается крохотное тело. Вот он, также перекинутый через жизнь, как плащ через стул. Перекинутый без возможности слезть и вынужденный балансировать на грани, дабы не соскользнуть ни в одну из сторон. Противно от самого себя. Не за беспомощность, а за то, что нравится. Наверное, в этом виновата его любовь. Преданность? Нужда? Кто знает? Иногда Чуя ловит себя на мысли, что было бы неплохо начать жизнь заново. Никогда не создавать этой красной нити, что уже до крови натёрла руку, обнажая кости и сырую плоть. Она не воздушная. Она тянет. Но отпустить нельзя — узел, завязанный хозяином самостоятельно, настолько крепок, что проще потерять руку целиком. И он её теряет.       В недрах отрывается чай. Простой чёрный чай. Давно он не пил чего-то такого. Всё, чего касались уста, несло хоть какой-нибудь, но градус. Залив сразу три пакетика, приправляя это добро половиной сахарницы, вливает в себя.       Живот бурчит, но в глотку ничего не лезет. Последнее время все меньше и меньше ест. Просто не хочется. Ничего. Хотя нет, всё-таки хочется. Хочется, чтобы Дазай перестал быть таким ублюдком.       Что поделать? У любви отвратительное чувство юмора. По-другому причину своей симпатии к мумии объяснить не может.       Желание, нет, все же мечта. Мечта невыполнима. Зависит не от него. Он не в ответе за чужие мечты, цели и желания. Голос Арахабаки с каждым днём становится все настойчивей. Накахара боится, что однажды просто не заметит, как проиграет внутреннюю борьбу.       Зеркало ванной не удостаивается и взгляда голубого неба глаз. Душ расслабляет. Капли стучат по коже, стекая вниз, словно извиняясь. Постель принимает в мягкие объятья, но и она не греет. Раньше жизнь в гордом одиночестве казалась чем-то роскошным и приятным. Теперь это тяготило. Глаза закрываются. Из-за работы сон не связан с ночью, ты можешь трудиться в поте лица пока все спят и наоборот. Но сейчас ночь.       Зарывшись головой в пушистое одеяло, прижав ноги к груди, он погружается в сон. Во сне нет покоя от коньячных глаз, музыкально длинных пальцев и этой улыбки. Безумно красивой улыбки.

***

      Пасмурно, город заволакивает дым тумана. Он скрывает в своих объятьях низенького парня.       Город ещё спит, придавая утру интимность. Люди всё же ходят, но в тумане они беспечно плывут, чудом минуя друг друга.       Высотка.       Многие мечтают поселиться здесь, маленькие дети задирают головы вверх, спрашивая взрослых, что за ангелы живут в башне, что подпирает собой небо. Ангелы кровопролития.       Двери выбивают воздух из лёгких. Это дом. Возможно. Двери, холлы, кивки подчинённым, лабиринты коридоров и кабины лифтов, что хотят запереть тебя в своей тюрьме. Беззвучно коробка остановилась на самом верху. Окно, занимающее всю стену, дорогой ковёр и пару кресел. Длинный стол с кроваво-красной скатертью. Шляпа прижимается к сердцу, а одно колено к ворсу паласа — стандартное приветствие и выражение преданности.       — Вы желали меня видеть, босс?       — Да, — мужчина бросает на стол перед собой папки документов. Их послушно подбирают, ожидая указаний. У Мори нет никакого желания что-либо говорить, потому, выдав тихое «свободен», прикрывает глаза. Он тоже устал. Чуя большой мальчик, читать умеет.       Двери беззвучно закрываются. Так же почти неслышно шагают дорогие ботинки и так же тихо запирается дверь собственного кабинета.       Тихо.       В жизни осталась только выжигающая тишина и болезненные истерики. Накахара думает, где же он сам? Где его жизнь?       Вот она. В стопке бумаг, что ждёт его на столе. Хоть кто-то его ждёт.       Дела сверху важнее. Разобраться с группой, что стала недавно набирать мощь на политической арене. Эти ничтожества игнорируют Порт и подлежат уничтожению. Агентство не вмешивается, закрывает глаза.       Дело пяти секунд.       Работа не ждёт. Накинув на плечи чёрный плащ и поправив свой вид, он выплыл в коридор. Словно его и не было в помещении.

***

      Ему никогда не нравился вкус крови. Металлический привкус, заволакивающий глотку и подавляющий любую попытку сказать что-либо. Отвратительно. Хотя, когда ты сам извлекаешь алую жидкость из непокорных — другой разговор.       Дазай не любил вкус своей пролитой крови, обычно это сопровождалось болью. А боль он не любил уж точно.       Попытка приоткрыть глаз в надежде разглядеть нечто рыжее рядом окончилась неудачей. Родного и знакомого пятна как нет, так и не было. Что за беда!       Разочарованный вздох покинул грудную клетку. Где он? Почему не приходит? Всё же как раньше, всё по правилам. Но вот раз за разом его вытаскивает кто угодно, но не Чуя. Где же его верный пёс? Что он только не делал, как только не привлекал внимание, а напарник так и не приходил.       Даже трубку не берёт.       Спина заныла. Последняя попытка была весьма болезненной. Но ради того чтобы увидеть Накахару не страшно прыгать с высотки. Правда он постоял у перил часок другой, подождал. А потом. «Может он придёт если прыгну?». И он прыгнул. И, видимо, удачно, раз живой.       Любимец судьбы скривился и, кряхтя словно старик, сел на кровать. Он в ВДА, а вот и местный обитатель:       — Дазай-сан, как вы?!       Увидеть белобрысого было ожидаемо, но не так радостно. Тот поспешно встрепенулся, подскакивая к сэмпаю.       — В-воды…       В протянутую руку опускается стакан с прозрачной жидкостью. Посуда быстро опустевает, а Ацуши отводит взгляд и тихо спрашивает:       — Как себя чувствуете?       — Живо, к сожалению.       Речь Накаджимы прервала открывающаяся дверь в дверном проёме показался Куникида. Он недобро взглянул на Дазая.       — Куникида, не смотри так на меня, это вы меня вытащ…       Очкарик мигом оказался у шатена, хватая его за воротник больничной робы, поднимая над кроватью. Дазай в недоумении. Никогда он не видел такого Доппо. Красного? Да. Злого? Да. Но не такого.       — Хотя бы на день, — прошипел он в лицо. — прекрати свое позёрство!       Он грубо кинув тело на кровать, возвращаясь к двери. Его руки подрагивали, выдавая в нём ….волнение? Ацуши уже испарился к тому моменту. Куникида остановился у двери и тихо, опустив голову, добавил:       — Хотя бы в память о нём.       Что он сказал?!       Дазаю не нужны были объяснения, чтобы понять кто этот «о нём». Глаза, наполненные страхом и шоком, проследили за дверью, в то время как рот запоздало крикнул:       — ЧТО С НИМ?!       Страшно.       Дазаю никогда не было так страшно. Никогда страх неизвестности не давил с такой силой, когда он, еле-еле передвигаясь, допрашивал своих коллег. Кричал, плакал, умолял — результат один. Все виновато отводили глаза, не в силах открыть правду.       Почему?!       Почему они ведут себя так словно он… мёртв?       Поняв, что от них ничего не добиться, направился на место работы. Хочешь что-то узнать — иди к боссу.       Не встретив никакого сопротивления нервно нарезал круги по лифту. А о каком сопротивлении идёт речь? Мало того, что перемирие, так ещё как ты остановишь кошмар Мафии, пускай и в прошлом, который идёт к своей цели. Работники, в прямом смысле слова, шарахались от него, молясь о том, что бы взгляд суровых глаз не предназначался им.       — ГДЕ ОН?!       Без стука влетев в одно из самых охраняемых мест мира прокричал он. Чуть ли не рыча пролетел до стола и не поменяв своего вопроса ударил по нему.       — Я спросил, где он?!       Мори поднял глаза от листов бумаги и с неприкрытым презрением выплюнул:       — Явился.       — Что с…       — И как только совесть позволила, хотя, постой, у тебя ведь её нет.       — Отв…       — Не кричи, и так голова болит, — он устало потёр виски. Шатен пугал его, и выглядел одновременно жалко. Помятый и нездоровый вид. Впервые он выглядел так разъярённо-подавленно. Мори стало даже как-то жаль бывшего ученика к которому уже не пылало чувство гордости. Опережая вопрос и дальнейшие расспросы, выдал, глядя в глаза. — Похороны через неделю.       Огай, слышал, как внутри собеседника что-то сломалось. Шатен побледнел, а рот и глаза застыли в немом крике. Он крупно задрожал:       — К-какие похороны?! Он же не…?       — Он умер, Дазай.       Ноги подкосились и высокий мужчина исчез за столом. Дазай сидел на коленях, глядя на ковёр. Что он только что сказал? Что он… умер? Нет, это не так, это ложь, он врет!       — Нет, он не мог, ты врёшь. — почти неслышно бормотал тот.       Осаму отчаянно пытался зацепиться за ниточки надежды. Мужчина вышел из-за стола дабы посмотреть, куда исчез детектив. Тот повторял «ты врёшь», а потом схватился за плащ Мори, отчаянно пытаясь подняться, и со слезами на глазах просил:       — Умоляю, скажи, что ты лжёшь! Скажи, что он болен, без сознания, но что он жив!       Что угодно, но пусть он дышит! Пожалуйста пусть он будет без сознания, но жив! Жив!       — Он мёртв.       Слёзы покатились крупным градом, а рот открылся в немом крике. Голоса, воздуха и звука нет.       В воздухе застыло одно единственное — «он мёртв». Дазай уже не держался за плащ и не пытался отрыть в глазах человека ложь. Огай не мог смотреть на эту жалкую картину. Желание причинить боль сильнее начало брать верх.       — Разве ты сам этого не хотел? Не этого желал так отчаянно? Почему ты не рад?       Осаму не мог произнести ни слова. Силы покинули тело, их не было даже на крик. Слезы просто катились, а рот не мог закрыться.       — Нет, я не…       — Только и можешь, что «Я».       Мори вышел из кабинета, попросив охрану вывести тело из помещения. Тот не сопротивлялся и даже не сразу понял, что сидит на лестнице перед зданием, ошарашено глядя куда-то перед собой: " — Да что бы ты сдох»; " — Ненавижу тебя»; " — Исчезни, шлюха». Всё, что он говорил и делал, вставало живой картиной перед глазами. Животный крик озарил Порт. Крик боли.       Похороны и вправду провели через неделю. На них собралось много людей, несмотря на то, что хоронить, по сути, было нечего. Дазай посмотрел дело о смерти. Ничего. Уничтожение мелкой организации, что по итогу оказалось западнёй. Никто не выжил. А кто мог если на поле вышел сам бог разрушения? В том, что сосуд уничтожил сам Арахабаки, когда оказался на воле, никто не сомневался. Шатен мог помочь. Нет, он должен был помочь! Но вместо этого был занят теми попытками покончить с собой для привлечения внимания. По итогу крысу выловили, казнили, но человека это не вернёт. Несколько клочков одежды с этой отвратительной шляпой. Видимо, слетела ещё в самом начале.       — И как только совести хватило, — прошептала Коё в рукав длинного кимоно, стоя на кладбище. — Даже цветов не взял.       Да, он не взял цветы. Чуя однажды сказал, что цветы для покойников это глупо. Хотя сам таскал их тоннами на могилы подчиненных — добрая душа. «Лучше дарить их живым». Дазай всегда хотел подарить ему настурцию. Читал, что она означает «Я не перенесу, если больше не смогу видеть тебя», или вербейник, тогда бы он признался, что рыжий излечил его душу. Да самый прекрасный цветок не был бы достоин Чуи, но он всё равно хотел их преподнести. Страх быть отвергнутым вылился в уничтожение самого парня. Осаму трус. Ужасный трус, побоявшийся признаться всем и самому себе в любви. Было намного проще привязать напарника к себе. Когда он перешёл ту грань, после которой невозможно поменять ненависть на любовь, страх потерять внимание возрос. Возможность видеть его…       — Мразь! — рыжий со всей дури ударил по щеке. Рыжий, но не тот. — Это из-за тебя он погиб! Урод! Ненавижу! Он любил тебя! А ты уничтожал его! Так ещё и не пришёл! Да что ты…?!       Тачихару уже оттаскивали. Были те, кто не считал его виноватым, но были и те, кто хотели подтвердить слова и заняться рукоприкладством, но это не то, что стоит делать на похоронах. Не на его.       «Любил?»       Он так и простоял, не замечая церемонии глядя на могильную плиту с таким родным и любимым именем.       «Любил»       Ха.       Светлые брюки пачкаются в свежей земле, омываясь потоком солёной воды. Он, чёрт возьми, любил его! Можно было, блять, догадаться, да?! Понять?!       «Прости!»       Никто не смог отцепить его от могильной плиты. Ночевал, прижавшись всем телом к камню с мыслями о том, какой же он ублюдок.