Не Джек Керуак и не Боб Гейл

До Екатеринбурга им ехать всего часа два с половиной, но отголоски похмелья всё ещё не отпускают, так что они решают сдать этот день ему и, доехав до города, никуда уже не ходить, оставив на это всё завтра. Арсений минут за двадцать находит на Airbnb им квартиру, точнее, студию, за очень приемлемую цену, и Антон старается концентрироваться на дороге, чтобы проезжающие мимо машины не размывались в одно пятно. На въезде в Екатеринбург Арсений тихо себе под нос затягивает «Хочешь, я в глаза, взгляну в твои глаза», и Антон смеётся, на светофоре утыкаясь лицом прямо в руль. — Отвратительный сериал, — довольно бормочет себе под нос Арс, когда наконец с присущей ему экспрессией допевает строчку про «ты всегда люби меня». — А ведь некоторые люди и правда так живут. Почему считается, что развод — худшее, что может произойти с браком? Антон думает, что вот сейчас самый лучший момент, чтобы спросить, что же, по мнению, Арсения и, наверное, его бывшей жены, хуже, чем развод, но он не уверен, что у него есть силы и желание допытывать обычно не раскалывающегося Арса, а если даже он и согласится рассказать — слушать такую важную и наверняка длинную историю. Они оба молчат, Антон — следя за городским движением, Арс — рассеянно поглаживая сидящего на коленях Кабачка и глядя в окно. — Шаст! Смотри! — вдруг радостно, как ребёнок, Арсений указывает пальцем в окно. Они проезжают по главному проспекту Екатеринбурга, а мимо едет какой-то необыкновенный трамвай с надписью «Счастье» на ярко-красном пузатом боку. Антон фыркает: — Что за странный трамвай? — Это знак, — улыбается Арсений. — Как в детстве, знаешь? Вроде гадания. Задаёшь вопрос, и если первая встречная тебе улыбнётся, будешь вечно любим. — Я в детстве гадал на то, буду ли я новым инспектором Гаджетом, — хмыкает Антон. — Плевал на дверь дважды и решал, что если первым к финишу придёт тот харчок, на который я поставил, значит всё осуществится. Арсений фукает, и Антон смеётся. — А если улыбнётся первый встречный? — спустя время, когда они подъезжают к магазину, спрашивает Антон. — Без разницы, — просто отвечает Арс. — Так, наверное, даже больше шансов. Антон прячет улыбку и паркуется у супермаркета, пока Арсений надевает на Кабачка шлейку. В магазине они накупают продуктов — денег у них ещё достаточно, даже больше, чем достаточно, но Арсений занудствует, что всё равно надо экономить, поэтому они будут готовить, раз уж в Екб проведут больше суток, так ещё и собственная кухня будет. Они расходятся — Антон, чтобы взять мясо, а Арсений — за овощами, но встречаются всё равно в алкогольном отделе и синхронно ржут. — Мы можем считаться алкоголиками? — задумчиво тянет Арс, придирчиво читая этикетки вина, пока Антон решает, брать три бутылки пива или четыре. — Пока мы не бухаем в одиночку в падиках, точно нет. — Антон берёт четыре. — И это меня называют максималистом. — Усмехаясь, Арс наконец выбирает и кладёт в коляску бутылку красного сухого. Студия находится во дворе около супермаркета, но Антон всё равно переставляет машину. Арсений берёт одну из их сумок и пакеты с продуктами и заходит в подъезд, пока Антон показывает Кабачку, где тому лучше справить нужду, а сам курит. Этот поход в магазин слишком напомнил ему то время, когда они с Арсом жили вместе и точно так же ходили в супермаркет за продуктами, обсуждая, что будут готовить вечером, будут ли пить и что будут смотреть. В плане сожительства Арсений всегда был невыносимым, но Антон к этому привык, приспособился, да и, если честно, он был готов к такому ещё после их поездки в Чехию на первом курсе. Даже раньше — сразу, как Арс начал торчать у него дома сутками, вводя собственные порядки. Антон улыбается воспоминаниям и, подхватив обоссавшего все екатеринбуржские кусты щенка под мышку, звонит в домофон, чтобы Арс их впустил. Студия, которую Арс выбрал, оказывается довольно просторной, светлой и в целом выглядит более похожей на арт-пространство, чем на жильё, но Антон не удивляется и только закатывает глаза. — Тут есть плойка, — радостным голосом информирует его Арсений, пока Антон осматривается. — И только один диван. — Антон смотрит на Арса. — Ну, было указано, что спальных места два, и так и есть, — невинно оправдывается Арсений. — Ты хочешь сказать, что не смотрел фотки? — скептично поднимает одну бровь Антон. — Смотрел. — И? — И думал, что есть ещё кровать. — Арс просто пожимает плечами. — Ну, и вообще, из нас двоих с тобой спать невозможнее — ты же постоянно раскидываешься как морская звезда или кальмар. Антон бурчит себе под нос, что с Арсением вообще-то тоже совсем не прикольно спать, а у самого внутри что-то тянет. Безотносительно всего, он скучает по тому, как раньше мог запустить Арсению руку в волосы, или как тот беспардонно закидывал на него ноги, обхватывал рукой, а Антон трогал его за предплечье — ему не хватает всех этих касаний, которые пропали с появившимся напряжением и вето на некоторые темы. Антон глупо думает, что это даже не физическая необходимость — это что-то на уровне привычки. Привычки садиться, если устают ноги, привычки убирать волосы с глаз, если мешаются, привычки дышать. Конечно, он драматизирует, но осознание того, что Арсу наверняка этого тоже не хватает, иначе бы не было никакого общего дивана, работает как первый снег — вот он падает хлопьями в облепиховом свете зимних нарнийских фонарей, и ты уже знаешь, что скоро Новый год, скоро произойдёт что-то обязательно необычное и чудесное, от чего ты весь трепещешь. — С тебя запечь мясо, у нас тут есть духовка, — врывается в его фантазии Арсений. — А я пока начищу картошку. Они включают фоном «Друзей» на огромной плазме, висящей напротив дивана и, переговариваясь, готовят поздний обед, а после вместе едят и планируют, чем займутся в Екатеринбурге. — Я хочу в Ельцин-центр! — заявляет Арс. — Серьёзно? — Антон хмыкает. — Ты считаешь, что там хоть что-то может быть интересным? В музее про Ельцина? — Во-первых, это один из самых современных музеев страны, — обиженно пыхтит Арсений. — Во-вторых, я читал отзывы, что это офигенное место, там не только про Ельцина, но ещё и галерея, кинотеатр и арт-пространство. И в-третьих, это же прикольно! Разные подходы, разные взгляды, как говорится, вновь нам солжёт общая история масс. — Ну окей, — тянет Антон. — Я тогда хочу на Екатеринбург Арену. — Что, просто? Или ты на матч хочешь? — прищурившись, уточняет Арсений. — А ты что, пойдёшь, если будет матч? — удивляется Антон. — Ну, ты же пойдешь со мной в Ельцин-центр и в кино, так что почему нет? — Арсений встаёт и забирает со стола тарелки, чтобы загрузить посудомойку. — Щас гляну, — всё ещё неверяще бормочет Антон. Он гуглит, есть ли в Екб сегодня или завтра какие-то матчи, и отстранённо думает — а чему он, собственно, удивляется? Арсений всегда, пусть и нудя, и закатывая глаза, ходил с ним, куда бы Антон ни предложил, за исключением, конечно, тех случаев, когда у него самого были планы. Просто из-за того, что Антон почти никогда ничего не предлагал, даже у него складывалось ощущение, будто они жили по Арсовой указке, что было неправдой. В паре, где один инертный, а второй активный, при выборе мероприятий роли очевидны. — Не, нету ничего, — разочарованно вздыхает Антон, поднимая голову, усмехаясь тому, как забавно Арс пританцовывает, засовывая последнюю тарелку. — Ну, мы зато сегодня дома сидим, — несмело, будто оправдываясь, улыбается Арсений, и Антон фыркает — действительно, его любимое мероприятие — это остаться дома и поиграть в плойку, или попялить сериал. — Спать чот хочется, — зевает Антон. На часах половина пятого, и Арс неодобрительно хмурится — и не дневной сон, и не вечерний. — Я почитаю тогда, но советую тебе долго не спать — у нас и так постоянный джетлаг, это добавляет усталости. — Ладно, мамочка, — пищит Антон и успевает отпрыгнуть до того, как ему прилетает пинок. Они раскладывают диван, и он оказывается гигантским. Антон бурчит, что заправлять его — совсем лишнее, поэтому просто накрывается лёгкой простынкой — конечно, Арс включил кондиционер сразу, как зашёл — и буквально сразу засыпает, слишком разморённый сытной едой, остатками похмелья и усталостью. Сквозь дрёму он чувствует, как Арс ложится рядом. * Просыпается Антон дважды. Первый раз от ощущения тепла под боком — Арсений тоже заснул и во сне притулился к нему вплотную, умостив голову практически на Антоновом плече. Он выглядит слишком расслабленным и спокойным, даже пушистые ресницы не дрожат, а на лбу нет складок, только маленькая прядка волос прилипла к виску, и Антон жмурится и закусывает губу, потому что чувства захватывают его с головой. Весь мир сжимается до этой прядки, мокрым завитком накрывающей влажную кожу, — Арсению жарко, но он всё равно тесно прижимается к Антонову боку. Антон закрывает глаза, дышит глубоко и считает про себя, пока сердцебиение не успокаивается окончательно и он снова может нормально думать. Он решает, что не будет будить Арсения ни в коем случае, поэтому просто смотрит на него сквозь полуприкрытые веки, чтобы его не застали врасплох, и слушает тихое дыхание. Со стороны открытого окна доносятся шум улицы, детские крики, изредка тявканье собак, гул машин. Арсений — дурак, выключил кондиционер и открыл окно, Антон не позволяет себе думать, что это из-за того, что он во сне поджимал пятки. Спустя минут двадцать Антон снова засыпает, прижимая жаркого Арса к себе. Второй раз он просыпается, когда на улице уже садится солнце. Арсения рядом нет, и Антон проверяет время на телефоне — уже половина десятого. Он поднимает голову и оглядывается — Арс сидит на широком подоконнике у открытого настежь окна. — Чо ты меня не разбудил? — хриплым со сна голосом спрашивает Антон. — Ты слишком сладко спал, — тихо, не оборачиваясь на него, отвечает Арс. — К тому же я думал, что ты проснёшься. — А? — Антон потягивается и разминает шею — немного болит голова. — Мне позвонили, я думал, что ты проснёшься от этого, — бормочет Арс. Антон встаёт, проходит к кухонному гарнитуру и пьёт воду из бутылки. Вытерев рот рукой, он подходит к Арсу и забирается на подоконник с другой стороны. Их ноги невесомо соприкасаются, и Антон по приколу начинает болтать коленками из стороны в сторону, но Арс не поддерживает, и он сразу прекращает. Если вглядываться вдаль, видно реку и пропадающее за домами солнце. — Снова мама? — спустя, кажется, целую пропасть молчания подаёт голос Антон. — Ага. — Арсений всё так же не смотрит на него, и Антон думает, что это снова тот случай, когда «не сейчас», но Арс вдруг поворачивается, и глаза у него тоскливые. — Я с ними поругался, и вот они, видимо, только сейчас поняли, что произошло. — А что произошло? — глупо спрашивает Антон, но у него слишком мало информации, чтобы спросить по-умному. — Ничего серьёзного, просто я их разочаровал по всем фронтам, — фыркает Арс безрадостно, но Антон продолжает на него смотреть, поэтому он вздыхает и начинает: — Ты же знаешь моих родителей. — Арс не обращает внимания на кивок и продолжает: — Я их очень люблю, правда, очень ценю всё, что они для меня сделали. Но… Они считают, что я что-то большее, чем я есть на самом деле. То есть, — Арс трёт руками лицо, — господи, как это сложно. То есть они меня любят, я уверен в этом, но они слишком многое обо мне думают, неоправданные ожидания и все дела. — Наверное, все родители верят в своих детей чересчур сильно? — несмело предлагает Антон. — Мои ничего не говорят, но я прекрасно вижу, что их напрягает мой образ жизни. Арс снова фыркает и опускает ладонь Антону на щиколотку, несильно сжимая, а Антона будто обжигает прикосновением. — Я тоже за твой образ жизни волнуюсь, — признаётся Арс. — Но у моих другое. То есть, не обижайся, пожалуйста, но мои ждут от меня намного большего, чем твои от тебя. Они ждут, что я стану уважаемым и известным, если даже не великим человеком. Чтобы ты понимал, мой отец не признаётся в этом, конечно, но я знаю, что он уверен, будто бы я способен разрешить Индо-пакистанский конфликт вокруг Кашмира. — Арс невесело хмыкает, а Антон напрягает память, вспоминая, слышал ли он что-то о таком конфликте. Арсений, видимо, понимая это, объясняет: — Это территориальный спор между Индией и Пакистаном за Кашмирский регион. Он, как и все подобные ему споры, тянется уже больше семидесяти лет, и всем, по большому счёту, на него насрать — в Кашмире за это время три поколения выросло, но мой отец свято уверен, что именно у меня получится стать главным миротворцем. И потом мне обязательно вручат Нобелевку мира и огромный хуй, когда лет через тридцать там всё разгорится снова. Антон неловко молчит — это действительно не те ожидания, которые питают его родители — они просто хотят, чтобы он нашёл постоянную работу, девушку и съехал от них, как и подобает всем взрослым самостоятельным людям. — А ты разве сам этого не хочешь? — спрашивает Антон самое главное. — Я? — Арсений вздыхает и слазит с подоконника, а Антон глупо смотрит на свою щиколотку, которую тот поглаживал. — Где у тебя сигареты? — спрашивает Арс. Антон кивает ему на валяющийся у входной двери рюкзак, куда Арс сразу же залазит и находит сигареты с зажигалкой, треплет спящего на своей лежанке Кабачка по макушке, а после снова усаживается на подоконник, и в этот раз Антон первым обхватывает его лодыжку ладонью. Удивительно, наверное, он сможет сомкнуть на ней свои пальцы. Арс закуривает и протягивает Антону, но тот мотает головой — он не хочет убирать руку. — Я не знаю, чего я хочу, — потерянно наконец признаётся Арсений, картинно выпуская дым вверх. — То есть, наверное, да. Я бы хотел помогать людям, и славу мировую тоже хотел бы. Даже в отрыве от всей этой фигни с Кашмиром. В целом. Типа, знаешь, войти в историю как медиатор конфликтов, или просто как выдающийся российский дипломат. Понятно, что не Горчаков, конечно, но, может, Примаков или Чуркин. Просто… Если бы я этого по-настоящему хотел, я бы, наверное, не съебал из Индии и из МИДа? Антону неприятно это признавать, но, если он не спросит, он не поймёт. — Ты съебал из МИДа? Арс растерянно смотрит на него, а потом его скулы едва-едва покрываются румянцем, но в абрикосовом свете садящегося солнца это выглядит невозможно красиво. — Прости меня, — бормочет он почти неслышно, а потом продолжает громче, будто этого и не было. — У нас же как, отучился в баке, потом два года маги, а потом на год заключаешь договор с государством и служишь в посольстве. Потом обычно этот договор продлевается ещё на три года, потом ещё, пока ты либо не понимаешь, что станешь послом, либо не смиряешься с тем, что выше уже не пробиться. Тогда можно либо свалить окончательно, либо попроситься обратно в Россию, и там уже решать, что делать дальше. Отец был уверен, что, когда он уйдёт на пенсию, я займу его место, а я даже на три года решил ничего не продлевать. Антон вздыхает и вдруг с поразительной ясностью осознаёт, что, не вернись Арс сейчас, он бы, может, и не вернулся никогда. Год, потом три, потом неизвестно сколько. Всё это время Антон подсознательно был уверен в том, что Арсений вернётся, что Антон пообижается на него, выскажет всё, что о нём думает, и у них снова будет прежняя жизнь. Только сейчас он понимает, что этого могло никогда и не произойти, и сильнее сжимает Арсову щиколотку, будто боясь, что он вот сейчас выпорхнет у него из рук и больше никогда не вернётся, только теперь уже по-настоящему никогда. — Когда ты уезжал, ты знал, что так будет? — пересохшими губами спрашивает Антон. — Не что ты на три года не продлишь, а что вообще, может, никогда не приедешь? Арсений в момент выглядит очень маленьким, будто съёжившимся, и у него не колючки, конечно, но острые плечи, неловко поджавшиеся, будто он хочет защититься от вопроса, острые скулы, острые коленки прямо у Антона перед глазами. — Я думал, ты знаешь тоже, — произносит он одними губами, будто от того, что он шепчет, пропадают боль и тоска. Антон молчит и отворачивается, ему не хочется смотреть, как последний луч ловит нелепый Арсов нос, а после перескакивает на жалобно сжатый рот. Это логично, это правильно, это то, о чём говорил Дима, — Арсений имел право уехать, имел право остаться там навсегда, имел право думать в первую очередь о себе. То, что Антон настроил себе радужных замков, — исключительно его вина, Арс его никогда не обманывал, он со школы говорил о работе в загранице, и Антону бы вслушиваться, а не смотреть на родинки на щеке или длинные пушистые ресницы. Он чувствует движение и ощущает, как Арс придвигается ближе, прижимаясь щекой к его коленке. — Я ушёл, я должен был уйти, прости меня, — тихо говорит он. И совсем беззвучно добавляет. — Я до сих пор в пути. Антон смотрит, как в домах напротив в некоторых окнах загорается свет. К ним на подоконник наконец залетает лёгкий ветер, совсем несмело поглаживая кожу, будто поддерживая их обоих, и Антон чувствует себя самым конченым дураком на свете. Это так просто и так очевидно — почему он не понял этого раньше? — Но ты вернулся, — сдавленно, глотая комок в горле, Антон напоминает им обоим. — Вернулся, — слабым голосом соглашается Арс. — Почему? — Антон наконец находит в себе силы посмотреть Арсению в лицо. — Я не знаю, — безоружно отвечает тот, прикрывая глаза, сильнее прижимаясь к Антоновой коленке. — Мне плохо, и я не знаю. Арс открывает глаза и смотрит прямо, Антон смотрит в ответ. Арсений не врёт, но Антон ему не верит. Он не мог взять и бросить всё, к чему шёл со школы, поссориться с родителями, рискнуть дальнейшей перспективной карьерой, просто потому что ему было плохо и он не знал, что ему делать. Даже если он сам не осознаёт этого в полной мере, Антон уверен, что Арсений глубоко в душе знает, почему сделал всё это. И сейчас он сидит с ним на подоконнике снятой в Екатеринбурге студии, в углу сопит Антонова собака, а в телефоне у Арса только Антонов номер. Антон шарит руками под их ногами и находит сигареты, закуривает, а после фыркает, позволяя ситуации отойти от обсуждения, к которому они оба ещё не готовы, и спрашивает: — И чо, дядь Сергей от тебя отказался, что ли? Арс смеётся своим дурацким смехом, хотя это вообще несмешно, и отвечает, пожимая плечами: — Нет, пока это не пришло ему в голову. Я же говорю, они сначала ужасно охуели, и, судя по маминым звонкам, до них только сейчас доходит, что я серьёзно. Арсений снова соскакивает с подоконника, и Антон провожает его взглядом до холодильника. Арс достаёт оттуда пиво и вино. Пару мгновений ищет по кухне штопор, а найдя и открыв бутылку, делает глоток прямо из горлышка. Когда он возвращается, Антон уже докуривает и выбрасывает бычок на улицу под его крайне неодобрительным взглядом. Арс садится обратно, облокачиваясь спиной о стену, и коленке Антона снова прохладно. — Мне просто обидно, — продолжает Арс, пока Антон пшикает пивом, — что они поддерживали меня и говорили, какой я молодец и взрослая самостоятельная личность с критическим мышлением, пока мои принципы и цели совпадали с их. А когда они разошлись, я сразу стал «вести себя как подросток», «игнорировать мнение дорогих мне людей» и «плевать на всё, что они сделали для меня». Я не знаю, какими словами им объяснить, что не могу соответствовать их ожиданиям. Не только их, своим собственным. Антон молчит, потому что он не знает, что сказать, — это не его ситуация, и, хотя у него с родителями тоже не всё гладко, такой проблемы никогда не возникало. — Я думаю, нужно время, — наконец предлагает он. — Сейчас тяжело, но когда ты разберёшься в себе и поймёшь, что хочешь дальше делать, в первую очередь для себя же самого, ты сможешь объяснить это им, и я уверен, что они поймут. Арсений качает головой и делает три глотка подряд — Антон наблюдает за тем, как двигается его кадык. — А если я никогда не пойму? — спрашивает он, и интонация такая болючая, что у Антона тянет сердце. — Я уверен, что поймёшь, — серьёзно отвечает он. — Ты же всегда знал, что делать, и… Арс перебивает: — Ты понимаешь, Шаст, это и есть самый большой пиздец — когда ты всю жизнь знал, что планируешь делать, к чему стремишься, причём не абстрактно, вроде «хочу разбогатеть», а вот реально по пунктам, а потом в какой-то момент ты понимаешь, что не дотягиваешь или просто не хочешь, и все эти планы летят к чертям, и ты сам в шоке, и все окружающие в шоке, и что делать дальше, не знает никто. То есть, по идее, ты должен бороться, но с кем и зачем? — Арс снова отпивает, и его щёки наливаются гранатовым румянцем. — И где осознание, что ты уже взрослый, когда сам не в силах решить ничего? — Ты спрашиваешь не того человека, Арс. — Антон несчастно кусает губы. — Мне двадцать пять, я живу с родителями и работаю не по образованию веб-разработчиком, ещё и на фрилансе. Да, я зарабатываю на этом достаточно много денег, но это не то. А что «то», я не знаю. Арс пихает его коленку своей. — А кем бы ты работал, если откинуть вообще всё рациональное? Вот прям с потолка, первое, что приходит в голову. Антон задумывается. — КВНщиком? — неуверенно тянет он. — В целом в сфере юмора. Может, в стендапе, может, миниатюры бы какие-то показывал. А может, вообще замутил бы шоу на Ютубе. Арсений ласково улыбается, и Антон тушуется, отхлёбывая пива, прячась за бутылкой. — А я бы кем тогда был? — лукаво спрашивает этот кот, и Антон теряется ещё больше. — Актёром? — вопросом на вопрос отвечает он, не давая себе время на подумать. Арс смеётся. — Ты считаешь, что я настолько драма-квин? — Нет. — Антон смущается. — Просто у тебя это естественно выходит, ну, знаешь, если надо прикинуться. А если это развить, то, может, и вышел бы из тебя кто-то. Они смеются вместе, и от их смеха Кабачок подскакивает и начинает шариться по комнате. — Из меня вышел бы кто-то, только если бы я снимался в фильме про Чужих, — ржёт Арс. — Ты спать хочешь? Сыграем в «Фифу»? Я посмотрел, тут всё есть. Антон округляет глаза. — Ты же мне продуешь! — Тебя продует ветер, если продолжишь тут торчать, — усмехается Арс и вместе с вином слезает с подоконника. — Готов играть на желание! Антон смеётся, качает головой и принимает бой, как лягушонок Маугли. * На следующее утро Антон просыпается от жалобных причитаний. Судя по тому, что он может разобрать сквозь сон, Арсений на что-то жалуется Кабачку. Ночью они играли почти до двух часов, и, учитывая смену часовых поясов, это вообще пиздец, но Антон всё равно чувствует себя лучше, чем прошлым утром, а вот Арс, судя по всему, нет. — Что случилось? — тянет Антон, притопывая в ванную, зевая и расчёсывая волосы пятернёй. — Вот что! — Арсений драматично разворачивается и тыкает себе пальцем в глаз. Антон свои ещё до конца не разлепил, но ему всё равно заметно, что левый Арсов глаз опух и покраснел. — Это ячмень! — жалуется Арс возмущённо. — Ебаный ячмень! У меня и так один глаз больше другого из-за этого грёбаного тройничного нерва, так теперь ещё и это! Я такими темпами превращусь в циклопа! Антон не может сдержаться и хрюкает, за что получает презрительный взгляд, от чего ему становится только смешнее, и он уже ржёт в открытую. Арсений вылетает из ванной. — Арс! Ну, Арс! Прости! — Антон следует за ним, всё ещё посмеиваясь. — Ненавижу ебаные чувствительные глаза! — Арсений в расстройстве опускается на диван. — Ну вот за что мне это! — Побочный эффект того, что они красивые? — предлагает Антон, потому что он не знает, что ещё сказать, а Арсению обычно помогает напоминание о том, что он умный, красивый и смешной. У Арса слегка взлетает уголок рта. — У тебя тоже красивые, а таких проблем нет! — возражает он и поджимает губы, как маленькие дети, которым в магазине родители не хотят покупать шоколадку. Антон чувствует, как алеют уши, — Арсу он сказал то, что думает, не напрашиваясь на ответный комплимент, но то, каким буднично-обиженным тоном Арсений всё-таки его выдал, говорит о том, что это не из вежливости. Свои глаза Антон не считает красивыми — то ли зелёные, то ли всё же ореховые, навыкате, будто он лягушка какая-то. Но Арс говорит, что они красивые, и Антону срочно надо посмотреться в зеркало. Не найдя, что ответить, Антон всё-таки действительно ретируется в ванную задом, едва не сбивая какую-то фигурку ящерицы с тумбы, пока пятится. Господи, он такой придурок. Когда он выходит из ванной, почистив зубы дважды и насмотревшись самому себе в глаза на всю жизнь вперёд, Арсений лежит, раскинувшись звёздочкой, на диване. — Почему ты не собираешься? — удивлённо спрашивает Антон. — Потому что я никуда не пойду, — заунывно отвечает Арс, и Антон закатывает глаза, а потом хватает подушку и запускает ею прямо в лицо этому еблану. — Ауч! — Арсений негодующе поднимает голову и запускает подушкой в ответ, но Антон успевает увернуться. — Не драматизируй! — приказывает Антон. — Это всего лишь ячмень, ты наденешь очки, и никто ничего не увидит. — Тебе не кажется, что это нелогично? — язвительно отзывается Арс. — От того, что я надеваю очки, у меня и правда улучшается зрение, но это не значит, что окружающие его теряют настолько, что не могут заметить огромный вспухший глаз! — Солнечные очки ты наденешь, идиот! — Антон еле сдерживается, чтобы не заржать. — А. Ой. — Арс затыкается, а потом вдруг фыркает, и Антон не выдерживает — ржёт в голос, и через пару секунд Арсений присоединяется. Успокоившись, Антон одевается и выводит Кабачка на прогулку — они оставят его сегодня дома, потому что не уверены, что туда, куда они планируют сходить, можно с животными. Арсений обещает приготовить им завтрак, и Антон радуется тому, что может немного побыть в одиночестве и обдумать вчерашнее — после разговора о родителях и разочарованиях у него не было на это времени. Он закуривает и медленно следует за семенящим впереди щенком. Вчера Арсений сказал много, а Антон многое понял, и, хотя не все его открытия были приятными, ему действительно стало легче вопреки логике. Шкатулочка с обидами, конечно, наполнилась осознанием того, что Арс мог бросить его не на два года и даже не на пять лет, но при этом сам факт того, что это «мог», а не «бросил» как будто вытащил одну из нарывающих заноз. Антон останавливается, дёргая несчастного Кабачка, и придирчиво ищет в себе закономерное разочарование, но натыкается на кое-что более болезненное — неужели он действительно радуется тому, что у Арсения не получилось? Он закусывает губу и вжимает ногти в ладонь. Пиздец. Примерный выпускник ВШЭ — Высшей школы эгоизма. Время наедине, очевидно, было плохой идеей. Антон разворачивается и быстрым шагом возвращается обратно. Он не хочет сейчас думать о том, насколько дерьмовый он друг. Когда они с Кабачком заходят, у Арсения уже готов завтрак и полностью по пунктам расписанный план того, что они будут делать и куда пойдут, так что Антон с энтузиазмом включается в игру «Шаст для приличия немного побурчит о том, что это слишком много для одного дня, муторно и никому не доставит удовольствия, а Арсений начнёт нудеть и уговаривать, но, в конце концов, вычеркнет тот пункт, который сам включил исключительно для видимости компромисса, и все останутся довольными». Антон обожает в это играть. Позавтракав, они решают отправиться до центра на метро. Пока они ждут поезд, Арс вдруг заявляет: — Прости, что утром вёл себя так, будто у меня ПМС. Чёт распсиховался, сам не понимаю из-за чего. Антон мычит что-то в знак согласия, а сам немного охуевает — это не в их привычках извиняться за такое, он вообще воспринял Арсову истерику как нечто обыденное — раньше тот мог истерить и по куда менее значимым вещам, чем ячмень на глазу. Например, из-за того, что Антон засовывал фантики во все углы квартиры или «невыносимо громко чавкал». Начинают свою импровизированную экскурсию они с самого логичного места — смотровой площадки. — Это место прекрасно подходит для романтических свиданий и свадебных фотосессий, — зачитывает Арсений вслух с телефона дурацкий топ достопримечательностей и выразительно поднимает палец. Антон уверен, если бы не тёмные очки, Арс бы ещё и посмотрел на него так — внимательно-намекательно. — Дорогой, но я же боюсь высоты! — пищит он отвратительно высоким голосом, привлекая, кажется, внимание какой-то семьи с маленьким ребёнком. — Душа моя, в тебе же два метра роста, — басит Арсений, не обращая внимания на окружающих. — Ещё сто шестьдесят восемь погоду не сделают. — Сделают, котик, у меня тут как раз тучи собираются, — писклявит Антон. — Не переживай, зая, тучи как люди: это они только написали друзьям, что уже собираются, а сами даже с кровати не встали, точнее, с груди утёса-великана, — с абсолютно серьёзным выражением лица отвечает Арс. — Каким друзьям? — смешливо, но всё ещё в образе, возмущается Антон. — Как люди они одиноки, какие у них друзья? Арсений не выдерживает и сыпется первым, смешно надувая щёки, и Антон не может сдержать хохот вслед за ним — смеётся, падая на острое плечо. Екатеринбург красивый, и Арсений просит какую-то девушку сфотографировать их с Антоном, «раз уж они всё равно на высоте птичьего помёта». Девушка выкупает именно в тот момент, когда нажимает на кнопку, у неё от смеха дрогает рука, и фотка получается смазанная, но Арсению нравится. Антону тоже. С Высоцкого они идут на Плотинку, и Арсений радуется пруду так, будто он спасает ему жизнь. Он пропадает на пару минут из поля зрения, и Антон уже начинает переживать, когда тот появляется совершенно внезапно с двумя рожками мороженого. Улица Вайнера напоминает московскую Ордынку, и на ней Арс покупает варёную кукурузу. Антону смешно, что Арсений постоянно что-то ест, хотя при этом есть в целом отказывается. Они лениво прогуливаются до Дендропарка и сидят там на лавочке, словно старая женатая пара, обсуждая, какой чистый и приятный Екатеринбург город. Арсений, правда, сетует, что в его же плане только туристические места и ничего уникально-интересного, так что «Шаст, мы обязаны будем как-то прилететь сюда на выходные», и Антон кивает на это «обязаны», сдерживая улыбку. До Ельцин-центра они добираются уже после обеда — Арсений остаётся в полнейшем восторге от «БарБориса», и Антон подозревает, что дело не столько в их кухне. «Один из самых современных музеев страны» действительно оказывается потрясающим, и они оба, как самые настоящие дети девяностых, буквально наслаждаются тем, как оформлена экспозиция. Вопреки ожиданиям, Арсений даже не заводится на тему политики — просто бегает по залам и восторженно дёргает Антона за рукав футболки со словами «а вот это помнишь?», и Антон неосознанно радуется тоже — тот факт, что они оба ностальгируют по таким простым очевидным вещам первого постсоветского десятилетия, будто бы создаёт им общее детство. И хотя в реальности Арсений уехал с родителями в Индию, как только ему исполнилось шесть, сейчас складывается ощущение, будто бы они пили один и тот же берёзовый сок и ездили на одних и тех же трамваях. Выходя, Арсений задумчиво тянет: — Может, в этом и есть смысл? — В чём? — В том, что вожди революций заканчивают плохо, — медленно отвечает Арсений. Антон понимает, о чём он, хотя, конечно, какой из Ельцина вождь революции. — Ну, мы не они, — хмыкает он. — Нам бы только начать. Арсений улыбается — ему нравится говорить абстрактно и метафорично и нравится, что Антон его всё равно понимает. — И мы начинаем подальше от дома, — с усмешкой соглашается он, а Антон думает, как забавно, что именно Ельцин-центр самую малость помогает осознанию абсолютной негероичности героичности и бесславия славы. Вечером Арс тащит его в кино под открытым небом — в каком-то парке в духе советского лагеря показывают старые фильмы, причём абсолютно бесплатно. — Могли бы пойти на что-то современное, — жалуется Антон. — Ты смотришь всё подряд, — смешливо пеняет Арс. — А я в кино давненько не был. — И это поэтому мы пришли на старый детский фильм, который ты наизусть знаешь? — К фильму у Антона претензий, на самом деле, никаких — он просто устал, и ему хочется спать. — Нет фильмов детских и взрослых, есть интересные и неинтересные, — возражает Арсений. — Этот интересный. Но, если ты заснёшь, я не обижусь. Антон усмехается и сразу приваливается к Арсу. На экране всплывает кораблик Одесской киностудии и появляются дети, которых Антон про себя всегда называл Бременскими музыкантами. Они начинают обсуждать, какие истории будут рассказывать, и в итоге приходят к решению петь про Петрова и Васечкина. Арсений тихо смеётся про себя, но Антон чувствует, как дёргается его плечо. Он закрывает глаза, глубоко вдыхая вечерний воздух и думая, что этот мелкий миг — вся его жизнь, просто растянутая во времени и пространстве. Семь лет назад они так же весь день гуляли по незнакомому городу, а после от усталости Антон привалился к плечу Арсения и заснул на скамейке у берега Влтавы, пока вокруг них зажигались фонари. *** Когда осенью на первом курсе Арсений предложил поехать в Прагу, Антон сначала подумал, что это была шутка. Ему самому было непонятно почему, но ему не верилось, ни что они были достаточно взрослыми, чтобы просто взять и поехать в другую страну самостоятельно, ни что Арсений не шутил про «вдвоём», и сам таким образом не пытался сдружить Антона со своей новой девушкой. И как вообще можно в самом начале отношений заявить, что ты уезжаешь в осеннюю Прагу со своим лучшим другом? — Между прочим, Джон Леннон, когда ему исполнился двадцать один и тётя дала ему денег, чтобы хватило на поездку в Париж, взял с собой не свою будущую жену, с которой уже тогда встречался, а Пола Маккартни, — поучительным тоном рассказывал Арс, когда они стояли в очереди на регистрацию. — Кстати, надо будет сходить, в Праге есть стена Леннона. — Ты сейчас по какому принципу сравниваешь нас с главным музыкальным дуэтом двадцатого века? — скептично подняв брови, спросил Антон, и Арс просто закатил глаза. Ещё Антону было неловко — Арсений к этому возрасту с родителями налетался уже по миру: когда он ради интереса спросил у него, в скольких странах он побывал, Арсу не хватило пальцев рук. Дважды. Сам Антон бывал заграницей, но это была «русская семейная» заграница: Турция, Египет, один раз Испания. Три дня с Арсением в Праге должны были быть вообще не такими, конечно. Антону было непонятно ещё и, почему выбор пал именно на Прагу, а не на Вену, например, или какой-нибудь Берлин, но Арс был настроен решительно — «Прага осенью красивая, Шаст, вот увидишь, и потом ещё будешь радоваться, что мы поехали туда». Антон радовался ещё в аэропорту. Прага встретила их на удивление хорошей погодой, хотя Антон с его удачей реально был уверен, что все дни будет дождь, и ярким многообразием архитектуры и листвы на деревьях. Их хостел находился недалеко от Старого города — можно было дойти пешком, и Антон очень старался сдерживать восторг, но получалось плохо, так что он беспричинно улыбался до ушей, от чего Арсений ходил довольный и каждую минуту считал своим долгом напомнить «я же говорил, что тебе понравится». В первый же день они обошли весь исторический центр — цветную Вацлавскую площадь, Староместскую площадь с её ратушей и астрономическими часами, зашли в Тынский храм и в Храм Святого Николая, и, хотя Антона никогда особо не впечатляли церкви, внутри было неимоверно красиво и очень хотелось верить в сказки. Арсений вдохновенно читал в интернете едва ли не про каждое здание, мимо которого они проходили, и Антону было так здорово и интересно, что он даже слушал. В первый день вместо обеда на Гавельском рынке они купили хот-доги и трдельники и, сев прямо в изножии фонтана Виммера, с удовольствием всё это сожрали, запив сладким морсом. — И почему Москва не такая? — задумчиво, дожёвывая второй трдельник, вслух спросил Антон. Арс фыркнул. — Если не брать в расчёт очевидное, — начал он, но Антон его перебил. — Я в курсе, — закатил глаза он. — Просто жаль, что там нет этой… атмосферы, — он еле нашёл правильное слово. — Там вообще никакой атмосферы нет. — Есть, — возразил Арс. — Ты просто не замечаешь. Очень легко принимать как данность что-то, с чем сталкиваешься каждый день. Антон хмыкнул и развернулся к Арсению всем телом. — Ну и какая же в Москве атмосфера? Арса это, казалось, застало врасплох, поэтому он открыл было рот, но тут же закрыл его. — Это нечестно! — заявил он. — Ты знаешь, что я не люблю Москву, мне сложно сходу. — Тогда это тебе домашнее задание, — усмехнулся Антон, наблюдая за тем, как нахохлившийся голубь преследует свою подругу. — Чтобы больше не был голословным. Арсений фыркнул, как лошадка, но возразить ему было нечего, так что он просто потянул Антона за ухо холодными пальцами, от чего тот завозмущался так громко, что распугал всех голубей. Вечером в сумерках Прага казалась ещё более красивой, чем днём. Мощёные улочки и железные фонари действительно создавали ощущение сказочности происходящего, и Арсений его только усиливал, перейдя на чтение городских легенд про музыкантов-колдунов, проклятых ремесленников и зачарованных девиц. К вечеру Старый город и правда навевал необъяснимые ощущения приятной тревоги — ощущения, будто вот-вот что-то должно произойти, что-то таинственное и необязательно хорошее, но при этом всё равно важное. Арсений чувствовал это тоже, поэтому потащил их бродить по узким старым улочкам, освещённым только необычными фонарями, про которые Антон никогда бы не сказал, что они электрические. Эта тягучая туманная атмосфера только усилилась, когда они набрели на маленькую площадь, на которой неожиданно обнаружились уличные музыканты, одетые так, будто они только-только вышли из сказки про каменного рыцаря, который ждёт поцелуя невинной девы. У Арсения, и до этого светящегося, как один из фонарей Старого города, глаза зажглись Арктуром и Вегой, и он, смеясь, за руки вытащил Антона неловко танцевать под звуки средневековых инструментов. Если бы к ночи не наполз туман и не стало так холодно, они бы наверняка остались на улице до утра, слушая песни, которые, по заверениям Арса, были балладами о големе, о сундуке с сокровищами в подвале астрономических часов или о епископе, который победил смерть и остановил чуму. На Карлов мост они договорились сходить в последний день перед отъездом. На завтра у них была запланирована организованная экскурсия в замок Карлштейн, и в автобусе до туда Антон чуть не задохнулся от смеха, потому что Арс едва слышно передразнивал ему всю дорогу сидевшую перед ними ругающуюся русскую пару. В тот же вечер они договорились сходить в ресторан, где взяли то самое запечённое свиное колено с кнедликами, и Антон был уверен, что никогда ещё в жизни он так не наедался. Ещё они, естественно, не упустили возможность и выпили литра по полтора или два крафтового чешского пива, и Антон, кажется, впервые понял выражение «хмельная голова». В любом случае, у него был такой надутый живот, что на нём можно было играть как на барабане. — Ты максималист, — сообщил ему Арс, когда они, уставшие и наевшиеся, лежали в своих кроватях в хостеле, и Антон кряхтел, потому что не мог перевернуться на другой бок. — Я предлагал тебе взять одну рульку на двоих. — И про максимализм мне говорит человек, которому в детстве в рыбе попалась косточка и он с тех пор её не ест? — недоверчиво переспросил Антон. — Я мог умереть, — безапелляционно отрезал Арс под Антоновы смешки. — Ты можешь умереть каждую секунду каждого дня. — Антон наконец перевернулся и уставился на Арсения в свете ночника. Тот лежал на подушке в своей дурацкой смешной пижаме и смотрел в потолок. — Могу, — согласился Арс. — Но рыба с её костями и омерзительным запахом только увеличивает мои шансы. Если бы у Антона так сильно не болел живот, он бы неприлично громко заржал. Но Арс всё равно уловил это, поэтому обиженно развернулся к нему. Но губы его выдавали — он пытался сдержать улыбку. — А если бы завтра правда был твой последний день, что бы ты сделал? — задал Антон самый банальный вопрос на свете. — Вообще или конкретно завтра? То есть мне надо ориентироваться на то, что завтра мы будем вместе здесь, в Праге, или нет? — уточнил Арс. Антон закусил губу. — Как хочешь, — просто ответил он. — Ну, это надо подумать, — неуверенно протянул Арсений. — Если вообще, то, наверное, спрыгнул бы с парашютом, хорошенько натрахался, сказал бы всем, кого люблю, что люблю их, может, разгромил бы какой-нибудь ЦУМ, а потом обязательно бы вытащил кого-то из пожара в спизженном из того же самого ЦУМа костюме. Типа я Джеймс Бонд. — Они синхронно прыснули. — Не знаю, честно. Так много вариантов. — А если пражские рамки? Вот здесь со мной завтра твой последний день. — Антон облизнул пересохшие губы. — Всё то же самое? — засмеялся Арс. — Только вместо ЦУМа какой-нибудь их местный самый фешенебельный магазин. Антон улыбнулся. — А ты бы что делал? — заинтересованно придвинулся чуть ближе к краю кровати Арсений. — Не знаю, — задумался Антон. — Наверное, провёл бы его как обычный день. Может, ещё рассказывал бы всем правду, чтобы умереть с чистой совестью. — Какую правду? — насторожился Арс, и Антон мысленно дал себе по роже. — Ну-у, например, Позу бы признался, что играет он в футбол отвратительно, Матвиенко, что он жирный, а то мы все молчим, а он тем временем набирает вес, Макару бы признался, что это я случайно в четвёртом классе пролил на его учебники вишнёвый сок на перемене… — А мне бы ты что сказал? — серьёзно спросил Арс, и Антон буквально на секунду подумал, что тот и так всё знает. — Что ты не умеешь петь, — промямлил он, и Арс запустил в него подушкой. В последний день перед ранним утренним отлётом они сходили сразу в три музея — Музей коммунизма, Музей Лего и Музей секс-устройств. Арсений потом шутил, что впечатления от всех трёх остались примерно одинаковые. — Давай возьмём велосипеды? — предложил вдруг Арс, когда они остановились, чтобы купить Антону очередной трдельник. — Как Почтальон Печкин? — хмыкнул Антон. — Можно как он, а можно просто покататься вдоль реки. Ещё не так холодно, я уверен, что у них должны работать центры проката. — Арс зажёгся идеей, и отговаривать его было бессмысленно, да Антон и не очень-то хотел — у него устали ноги от хождения по брусчатке, и, если можно было уменьшить время, проводимое пешком, он с радостью схватился бы за эту возможность, пусть даже это и были велосипеды. Арсений бегал и спрашивал у всех на английском, где им найти велосипеды, пока Антон развалился на лавочке, вдыхая мокрый осенний запах и доедая свой трдельник. — Всё, узнал! — радостно подлетел к нему Арс. — Тут в двух километрах, как раз у стены Леннона. Давай пошли скорее! Антон застонал и потащился вслед за этим неугомонным, будучи абсолютно уверенным, что наверняка пункт был где-то ближе и надо было просто посмотреть в интернете, но миссию по поиску велосипедов взял на себя Арс, поэтому он не вмешивался. Стена Леннона оказалась не такой впечатляющей, но, наверное, все стены, посвящённые великим музыкантам — по большей мере символ, а не памятник искусству. Хотя какие все? Антон знал ещё только про стену Цоя, да и всё. Велосипеды им выдали под большой залог, но при этом по какой-то смешной цене, так что Арсений предложил брать сразу до вечера, и Антон на свою голову согласился, хотя и не катался давно, и ноги у него по-прежнему гудели, и в целом ему казалось, что он не потянет всё то, что у Арсения было в планах. Так и произошло — они катались вдоль Влтавы всего часа два, пока Антон окончательно не сдался и не свалился на лавочку. Арс жалостливо посмотрел на него и опустился рядом. — В следующий раз мы с тобой летим куда-то, где просто лежим на пляже, — пробормотал Антон. — В Доминикану? — восторженно предложил этот дурак, и Антон только застонал. — Давай просто посидим, а? — попросил Антон спустя минут десять, ощущая уже концентрированное нетерпение, волнами исходящее от Арсения. — Смотри, как тут красиво. Если не увидим чего-то ещё, значит не судьба. Арсений бросил на него оценивающий взгляд, потом огляделся по сторонам. Они умостились на лавочке в каком-то парке, и вокруг желтела во всём своём великолепии Болдинская осень, даром что, на самом деле, Пражская. Сидеть было не холодно: хотя влажность и небольшой туман всё же ощущались, они не пробирали до костей. Хотя, может, Антону только хотелось так думать, чтобы не тащиться куда-то на велосипедах. Для уверенности он прижался боком ко всегда тёплому Арсению и умостил голову у него на плече. Запах осенних листьев и влажной земли заполнял лёгкие, и Антон думал, как ему повезло жить, иметь возможность путешествовать, знать сидящего рядом Арсения. — Расскажи ту легенду о големе, — попросил он, зевая. — Я в прошлый раз не особо её запомнил, но она мне понравилась. — Ну смотри, жил когда-то в Средиземье простой хоббит Смеагол… Антон пихнул Арса в бок, и тот прыснул. — О големе, придурок, а не о Голлуме. Арсений отклонился, посмотрел пронзительно в глаза, а потом взял и укусил за руку. — Ай! — Антон вскрикнул больше от неожиданности — сквозь рукава куртки и толстовки самого укуса он даже не почувствовал. — Это тебе за придурка, — важно объяснил Арс и начал рассказывать о раввине Леве, пока Антон давил смешки, а после вообще закемарил на чужом плече. На Карлов мост они попали уже поздно вечером, когда зажгли любимые Антоновы фонари и фигуры на мосту стали похожи на древних проклятых горгулий, обречённых вечно следить за тем, чтобы в Старый город не попало зло. По преданию, переходя мост, надо загадывать желание, и оно обязательно исполнится, и Арс ещё в первый день шутил, что чехи, которые шастают по мосту туда-сюда ежедневно, тогда контролируют мир. Но Антон совершенно забыл об этой традиции и на мосту просто смотрел на счастливого Арса в дурацкой шапке.