До заводских настроек

Это была последняя капля. Последняя ниточка, которая удерживала связь Азирафеля с Небесами, оборвалась. «…меня будут преследовать, как демона», – эти слова звенели в ушах Кроули так, что было больно. Азирафель больше не был представителем Небес на земле. Так кем же тогда он был? Таким же изгоем, собственноручно лишившим себя семьи, как и Кроули? И больше всего пугало то, как легко Азирафель сам это воспринимал. Он явно еще был в стадии отрицания. Он спрятал эту боль глубоко-глубоко и отгородился от нее первым, что попалось под руку – дружбой с Кроули. Он думает, она заменит ему дом, дело всей его жизни, может быть, даже небесную благодать. Но Кроули-то знал, что этого не будет. Потому что он сам не годился на эту роль. И когда-нибудь плотину снесет, и ангел осознает, чего он лишился, и это Кроули окажется первым, кому придется видеть горе Азирафеля, и первым, кого он обвинит. И будет прав. Кроули глубоко вздохнул и распахнул дверь своей спальни. И попал в Эдем. Дерево было в точности таким же, как то, первое, много тысяч лет назад. Его сильные ветви раскинулись под потолком и сгибались дугами под тяжестью красных плодов – таких же совершенных, какими прежде были цветы. От запаха яблок у него закружилась голова, а перед глазами поплыли воспоминания. Вот он прячется среди этих мягких изумрудных листьев, слегка качаясь на ветке… Вот шепчет Еве, как много важных ответов от них скрывает Всевышний и как сладостно будет познать их… Вот он падает в траву, услышав – нет, еще не гром, а подобный грому гнев Божий… Вот он видит безоружного ангела, печально провожающего взглядом тех, кого Кроули обрек на страдания… Он резко выдохнул и тряхнул головой, отгоняя видения. Щелкнув пальцами, материализовал на полу три больших ящика. Засучил рукава и взялся за дело. Он срывал яблоки грубо, не давая себе испытать благоговения, которого заслуживали эти божественные творения, в каждом семечке которых было больше Божьей любви, чем во всем существе Кроули. И с размаху швырял в ящики, надеясь, может быть, что, чем меньше их уцелеет, тем меньше вреда он принесет планете во второй раз. И все же, когда он бросал взгляд на дно ящика, то видел, что плоды оставались совершенными и нетронутыми, несмотря на его злость и отчаяние. Полчаса спустя он неохотно щелкнул пальцами еще раз, призвав четвертый ящик. Когда он был почти полон, Кроули медленно приблизился к ветке, на которой остались последние три яблока. Его рука едва заметно дрожала, когда он срывал их. Он погладил каждое из них с печальной нежностью хозяина, вынужденного оставить собаку на обочине дороги, и бережно положил в карманы пиджака. После этого он плотно запер дверь в комнату и отправился в кухню.

***

– Кто бы мог подумать, что ты когда-нибудь возьмешься готовить, – Азирафель переводил восхищенный взгляд с пирожного на Кроули и обратно, вертя ложечку в руках, будто не решаясь отломить край. – Точно не я, – Кроули напряженно улыбнулся. От запаха яблок и жара духовки его слегка мутило. К тому же Азирафель был такой счастливый и такой родной во всем этом предвкушении угощения, которое Кроули приготовил специально для него, что тоска отвратительным комом подступала к горлу. Вот сейчас… сейчас он все это разрушит. Зачем? – Знаешь, я никогда не понимал, почему обжорство считается грехом, – Азирафель улыбнулся уголком губ и глянул на Кроули. – Н-никогда? «Вот оно, – подумал Кроули. – Напоминание, зачем». – Да, вообще. Наверняка тоже что-то напутали, как с гомосексуалами и безбрачием духовенства. Какой-нибудь фанатик услышал, как Гавриил говорит, что еда – это мерзко, и всё, понеслось. – Очень похоже, – Кроули сглотнул ком. Он холодной льдинкой прошел по внутренностям и тяжело лег под ложечкой. – А тебе идет, однако же. И этому месту тоже идет, – Азирафель продолжал с нежностью оглядывать жилище Кроули, в которое демон заманил его, как в мышеловку. – Что? – Уют. Запах выпечки, мука на полу, свечки. Я давно хотел тебе сказать, Кроули, как меня восхищает в тебе вот это… как бы выразиться… Ты не боишься пробовать новое, и при этом ты такой… верный. Это только кажется, что ты постоянно меняешься, но на самом деле ты всегда остаешься верен себе, важным тебе вещам, важным мыслям, важным… людям. – Это нетрудно. Их не особо-то много, – голос неожиданно подвел его и вместо иронической ремарки выдал какой-то хриплый шепот. – А много и не может быть. Если давать обещания слишком многим, они рано или поздно начинают сталкиваться, – Азирафель опустил глаза, и его улыбка стала немного печальной. Он скрыл ее в бокале вина. – М-м-м, как же хорошо. Он снова посмотрел на Кроули и хотел еще что-то сказать, но тут заметил: – О, а у тебя висок белый! – Что? – Кроули было испугался, что от всех этих переживаний успел ненароком поседеть, но Азирафель протянул руку и легонько провел мягкими пальцами по его виску. Потом показал Кроули белые подушечки. – Мука, – объяснил он, отряхивая пальцы. – Но вообще, это тебе тоже идет. – Спасибо… наверное. Теперь не страшно будет стареть. Азирафель хихихнул. – Готов поспорить, тебе даже морщины пойдут. И длинная белая борода. Будешь как Гэндальф. – Я буду как Саруман, – покачал головой Кроули и показательно нахмурил брови. Льдинка в животе начала чуть заметно подтаивать. – Точно, такой же злобный и коварный! – Да. Я такой. – Каждый раз, когда ты так о себе говоришь, мне хочется тебя расцеловать. Вот так. Без объявления войны. Внутри вырос и острыми осколками разлетелся айсберг. Кроули задохнулся. – Ч-что?.. – Когда ты говоришь о том, какой ты плохой, мне всегда хочется показать тебе, что я думаю по этому поводу, дорогой мой, – внезапно, всю шутливую иронию смыло из глаз и голоса Азирафеля. Он слегка кусал нижнюю губу и старательно расправлял двумя пальцами лежавшую на столе салфетку. – М-можно? – Э-э… я… Ты же знаешь, я привык это говорить. Не люблю, когда… Демон все-таки… Ты еще не попробовал пирожное. – О. Да, конечно… И правда, – Азирафель покраснел, отдернул руку от салфетки, чуть не опрокинул бокал и схватился за ложечку, как за соломинку. – Вдруг оно окажется ужасным, и я передумаю на твой счет? Он неловко хихикнул и запустил ложку в пирожное. Кроули было не до смеха. Он до последнего думал, что остановит Азирафеля. Он думал, что сделает это в последний момент, как во всех этих фильмах – выбьет ложку у него из рук, велит выплюнуть яд… Но он только смотрел, будто бы из-за стекла, как Азирафель подносит ложку ко рту, глотает, подносит еще… – Н-ну как? – выдавил Кроули. Азирафель вдруг слегка нахмурился, будто прислушиваясь к себе. – Вкусно, – осторожно сказал он и улыбнулся. – Ты чудесно готовишь. Только… мне что-то не особенно хочется есть… – О? – Я как-то понял… Возможно, это вовсе не ошибка? – Что? – Обжорство – смертный грех? Может быть, мне правда не стоит так много есть? Если подумать, у стольких людей нет не только пирожных, но даже яблока, или куска хлеба… Яблоки сейчас так дорого стоят, верно? – Я… я их не покупал. – Не покупал? На вкус они совсем не сотворенные. Ты же не… украл их, Кроули? – он нервно хихикнул. – Ты же не заставил меня есть краденые яблоки? – Нет. Азирафель снова нахмурился, и на этот раз посмотрел на Кроули серьезно, словно понял, что что-то не так и пытался найти ответ в его лице. – Как… Как ты себя чувствуешь? – хрипло спросил Кроули, тоже ни в силах оторвать от него взгляда. – Кроули? Что происходит? Кроули не выдержал. – Идем. Он встал и, не дожидаясь, пока Азирафель выберется из-за стола, направился к спальне. Он распахнул дверь и отошел в сторону. Азирафель, по-прежнему ничего не понимая, заглянул в комнату и ахнул. – Кроули! Это… это… – Да. Помнишь, мы говорили о том, что для того, чтобы у людей открылись глаза на то, что хорошо, а что плохо, им нужно снова попробовать плод с Древа Познания? – Это ты говорил… – поправил Азирафель. – Ты и какой-то… ненормальный. – Этот ненормальный оказался бывшим ангелом, он давно следил за нами, и он сказал… он сказал, мы изменились, и он сказал, ты вот-вот Падешь, и я должен был заключить с ним сделку, потому что так предначертано, и это спасло бы тебя, потому что ты понял бы, что совершаешь много неправильного, и вернул бы себе потерянную благодать, и я сначала не поверил, а потом стал замечать, и я видел у тебя черные перья, и я просто не мог… не мог… потому что это же моя вина, если с тобой это случится, это я влиял на тебя, я и Земля, и люди, но в основном-то все равно я, даже через них, и если бы ты… Кроули задыхался, спотыкаясь о слова, и больше всего боялся, что Азирафель остановит его раньше, чем он успеет объяснить. Но все, что слетало у него с языка, звучало так глупо, подло и слабо, что он уже сам понимал – и без всякого яблока – что совершил нечто ужасное, и никак это не объяснить, и ему больше всего хотелось, чтобы Азирафель уже остановил его и сказал что-нибудь… – Ты… отравил меня? – наконец прошептал Азирафель. В его тихих словах было столько горечи и непонимания, что горло Кроули будто сдавило железными тисками. Он не мог ничего сказать. Он не причинил ангелу вреда, нет, но он не мог защищаться. – Я… Я просто не понимаю… Зачем? Что это значит? Какой-то шарлатан сказал тебе, что я что? Недостаточно хорош? Ты посмотрел и подумал: «да, Азирафель уже не тот»? И решил исправить меня? – Нет! – очень тихо выдавил Кроули. – То есть… Мне нравится в тебе все, понимаешь? Но это же я, я демон, мне и должны нравиться чужие недостатки, но ты стал двигаться к тьме. И это не ты! – Как? Как я стал двигаться к тьме, Кроули? Ты говоришь ерунду! – Я видел черные перья! – Нет у меня никаких черных перьев, демон! – вдруг точно гром пророкотал голос Азирафеля и вместе с этим раскатом гнева распахнулись во всю ширину комнаты огромные белые крылья. – Гляди! Кроули отпрянул, зажмурившись от нестерпимого божественного сияния, и вжался в стену. Ни одного. Ни одного черного перышка… – М-может, это яблоко помогло! – Нечему было помогать, Кроули! – Ты только что хотел меня поцеловать и думал, что это нормально! Почему он не понимает? До сих пор не понимает, ведь Кроули оказал ему услугу… Азирафель вдруг весь застыл. Крылья растаяли в воздухе. Приоткрытые губы едва заметно дрожали. – О. Вот оно что, – наконец сдержанно, с каким-то нарочитым спокойствием сказал он. – Ну что ж. Знаешь, ты мог бы просто сказать мне. Не то чтобы я чего-то от тебя хотел, упаси господи. Ты вполне мог бы сказать мне, а не совершать такую подлость. «Упаси господи»… «Сказать» что? Азирафель убрал руки за спину, сцепив пальцы в замок, и, не глядя на Кроули, вышел из комнаты. – Прощай, Кроули. – Ангел, подожди! – Кроули, наконец-то заставил себя сдвинуться с места и бросился в коридор, где Азирафель уже снимал с крючка пальто. – Скажи мне хотя бы, что ты чувствуешь? Мне нужно знать… «Нужно знать, помогло ли это. Даже если…» – Я чувствую, что меня предал единственный друг, Кроули. Думаю, даже если бы я не ел плод с Древа Познания, я знал бы, что это плохо. Когда Азирафель в последний раз поднял глаза на Кроули в темноте коридора, в них блестели слезы. После этого он повернулся и вышел. Он не видел струек, побежавших по щекам Кроули, будто они пытались догнать слезы Азирафеля, как сам Кроули хотел бы догнать его.

***

Азирафель не думал о том, куда идет, все его мысли и чувства были заняты, он не мог найти в голове места на такую банальность, как дорога домой. Он был одинок. Он был так одинок и потерян, как никогда прежде. Даже когда в день Конца Света он самовольно покинул Небеса и был не более чем эфемерным призраком, он не чувствовал такой потерянности. Тогда у него была цель, было место, которое нужно было защищать, и был маяк, который помогал ему найти это место. Сегодня его маяк погас, и он даже не был уверен в том, что поступал правильно, когда спасал Землю. Нет, – Азирафель прислушался к самому себе, – то, что Апокалипсис не случился, было хорошо. Но его собственные мотивы… Ему было противно от одной мысли о них. От самого себя. Он в самом деле был готов убить ребенка, чтобы еще десяток лет наслаждаться человеческой едой и хорошей музыкой? Это было недостойно не только ангела, но даже просто порядочного человека. Может быть, Кроули был прав? Может, Азирафель действительно был на грани Падения? Даже если это так и Кроули действовал из добрых побуждений, его поступок – все равно зло. Это было слишком сложно. Все в этом мире было слишком сложно. Каин убил Авеля – это было зло, это было плохо. Иисус исцелил слепого – это было добро. С этим все было просто. Но чем дальше, тем становилось сложнее. Так ли благодетельна Мария, не помогающая своей сестре в работе, и так ли велик порок Марфы, как об этом толкуют? Мир становился сложнее. Даже Бог становился сложнее. Он изменился две с лишним тысячи лет назад и продолжал изменяться с каждым днем. А Кроули заставил Азирафеля выкрашивать каждую деталь черной и белой краской… Из-за угла на всей скорости вынырнул автомобиль, чуть не сбив его. Азирафель, ахнув, отскочил. «Это плохо», – подумал он, нахмурившись. – «Он же явно нарушает правила». И через пару метров нарушителю пришлось затормозить на светофоре, который никак не желал включать зеленый свет. Азирафель поровнялся с ним. Должно быть, заметив его, водитель опустил окно и выглянул наружу. – Простите, сэр! – взволнованно сказал водитель. – Кажется, я вас напугал. У меня того… жена рожает… – он дернул головой в сторону заднего сиденья, – преждевременные… кажется, что-то не так… Я подумал, успею быстрее скорой, но тут эти пробки… Ох… Азирафель вздрогнул: «Нет, это хорошо. Он пытается спасти свою жену и ребенка. Естественно, он должен спешить…» Он моргнул. Светофор загорелся зеленым. Все светофоры на пути вежливого нарушителя сегодня будут гореть зеленым. Проходя мимо газетного киоска на Шафтсбери-авеню, он скользнул взглядом по заголовкам: «Настоящая катастрофа: В Манчестере сносят дома, находящиеся в аварийном состоянии. Жители получат новое жилье в новостройках». «Это хорошо», – с относительной уверенностью подумал Азирафель, пока не прочитал первую строчку лида: «Настоящая катастрофа в том, – говорит 47-летняя Джоанна. – что нас заставляют покидать родные дома». «Или плохо…» «Студенты приходят на помощь медикам». «Хорошо?» «Студентов медицинских вузов обязали работать с пациентами с коронавирусом из-за нехватки квалифицированных кадров». «Плохо». «Пир во время чумы. Евровидение в Лондоне все же состоится». «Плохо?» «"Искусство и радость – лучшее лекарство", – заявляют звезды». «Или?..» Азирафель схватился за голову. Это было невыносимо. Ему нужно было домой, в магазин, и не видеть и не слышать этого мира… Однако, когда он, наконец, пришел к себе, он понял, как заблуждался. Здесь, на этих полках, мира было еще больше, чем за окнами. Мир был под каждой обложкой – еще более противоречивый и непостижимый, чем реальный. – Господи! Сил больше не было. Он напился бы, если бы не понимал теперь, что пьянство – это плохо, а искать спасения от проблемы, прячась в вине – еще хуже. И ведь это была не только его проблема. Да. Наконец-то в голове прояснилось достаточно, чтобы он мог это осознать. Что такое Кроули говорил о «сделке»? Что станет с остальными яблоками, которые он собрал с Древа Познания? Что если все люди получат дозу того, что досталось Азирафелю? Это будет хаос. Это будет конец. Азирафель был отстранен. Он не мог ничего сделать. Но сейчас речь была не об этом. Он узнал о демонических планах, которые просто обязан был сообщить Небесам. Пусть совет архангелов с Метатроном и ужасны, они не позволят Кроули и другому Падшему ангелу погубить Землю. Азирафелю придется заключить еще одну сделку с совестью ради высшего блага. И Азирафель был уверен, что делает это ради высшего блага. Он стянул коврик с мелового круга, зажег свечи и начал молиться.

***

Кроули помнил ощущение рукоятки топора в своей руке. Он зажмурился и представил его. Потом открыл глаза и оценил результат. Хорошо. Он был больше и тяжелее, чем тот, что он купил вчера. Он подходил для дела. Кроули, не колеблясь ни секунды, шагнул к дереву, замахнулся и ударил. Топор врезался в идеальный ствол, ветки чуть качнулись от удара, словно еще не поняли, что происходит. Кроули не дал оправиться ни им, ни себе. Он выдернул лезвие, опьяненный своей силой и злостью. Размахнулся еще раз. Заставил топор ударить точно по первой ране. Из нее брызнули щепки. Из глаз Кроули брызнули слезы. Ему не было жалко дерева. Ему было жаль своего счастья, которое он сам же уничтожил. Еще раз, еще!.. Ствол закачался, стал крениться, будто уклоняясь от Кроули. Он отбросил топор, схватил ствол обеими руками, тряхнул несколько раз и со звериным рыком оттолкнул от себя. С печальным треском яблоня рухнула на пол спальни. Но он не закончил. Он схватил топор снова и бросился рубить ветки, сучья, разрубать ствол на куски. Наконец он опрокинул огромную кадку с землей, в которой некоторое время назад росло божественное дерево, выкорчевал мощные корни, разрывая их топором и когтями, и бросил в кучу из бревен и листьев. Когда дело было сделано, Кроули, тяжело дыша, забрался на подоконник. Из последних сил щелкнул пальцами и бросил искру в костер. Он сидел и смотрел на пожар, как когда-то в магазине. И так же, как тогда, он был абсолютно одинок, и последнее, что грело его в этом мире, теперь выжигало из глаз дурацкие слезы.