raised a rabbit

20 января. Поздний вечер.

– Я правда должен? – с недовольным видом спрашивает у Юнги, что бросает ему на кровать бутылёк смазки, а чуть погодя и целую коробку контрацептивов. – Что это? Джин подтягивает к себе колени, когда берёт в руки коробочку, с виду, довольно дорогую. Его чуть ли не разрывает изнутри из-за того, что ему правда придётся рассказывать школьнику – а они, между прочим, как братья друг другу – о том, как пользоваться контрацептивами и как реагировать на естественную реакцию тела. С момента появления в квартире этого юного спортсмена, все заметили неожиданную смену обстановки и то, как неловко тот выглядел после того, как Чимин в первый раз застал за довольно непристойным делом. И ладно бы, тот извинился и вышел, но он так привык жить в общаге с кучей парней, что в шутку спросил "Можно мне тоже?" и, забрав нужные ему ножницы, вышел. У Чона самый разгар зимних каникул, а он чувствует себя, как не в своей тарелке. Если к Чимину все претензии исчерпывались на его соседстве с Хосоком, то вот к нему вопросы были куда серьёзнее. Чёрт бы побрал Чона, что привел своего совсем юного родственника снимать квартиру вместе с ними; ему ведь даже нет восемнадцати! Он привел его так же, как и дети на руках приносят брошенных щенков после грозы в августе. Джин тогда долго смотрел на то, как пятна расплываются на ковре под полностью промокшим парнем, что был в странных джинсах и кожаной куртке – это он тогда ещё не заметил наколок и плюнул в сторону по поводу подводки на глазах. Первый месяц именно он молча ел, игнорировал правила уборки – благо теперь он занимается стиркой – искал работу и теснил дружелюбного Тэхёна на диване, когда в зале было занято. Джин даже помнил, как черпаком пару раз ударял его по голове, жалуясь то на шумных парней, обустраивающих ему маленькую комнату, то на его глупое поведение, когда они теряли границы игр и реальности. Прошло всего несколько месяцев с его прихода, но тот окончательно обосновался в маленькой комнате только после своего семнадцатилетия в сентябре. – Вооружение, – бесстрастно отвечает, после чего садится на кровать друга, гладит рукой белое покрывало и глядит прямо в глаза. Красные, уже совсем уставшие глаза и бледная кожа Джина уже напоминала оттенком Юнги, и это ничего хорошего не значило. Сейчас Джин хотел убить своего соседа по комнате, невзирая на усталость после работы. Сегодня он целый день проходил в ботинках с огромной платформой, что весили больше, чем мешки с рисом, которые он с Намджуном втащил в дом пару часов назад. Теперь же он должен был насиловать себя морально, примеряя роль либо "лучшего друга" либо "дяди", но ни первое, ни последнее не особо подходили ему либо возрастом, либо характером. Если серьёзно, то именно он с этим мелким веселился, разбавляя его настроение "гота" своими шутками и шутливыми драками, что он каждый раз боялся проиграть. Каждый раз, когда младший возвращался куда-то к родственникам, он возвращался всё более и более возмужавшим. Словно бы он следил за собственным ребенком. – Ты – старший, поэтому иди и не ной. Обычно Юнги авторитет в любых вопросах, но когда дело касается хёна, ему приходится идти на уловки. – Он ладно бы Чимин, вообще ни с кем не разговаривает. Ты же понимаешь, что так продолжаться не может? Джин кивает головой, пихая в карман розовой толстовки предложенные атрибуты нормальной жизни. Частично он понимал, какого это – расти и не понимать, всё ли нормально. Правда, ему повезло с тем, что у него был понимающий старший брат, что объяснил ему обо всём довольно доходчиво даже в более юном возрасте, чем стоило. Но вот как можно быть таким профаном в семнадцать лет – вопрос, на который не ответит даже четырнадцатилетний. Сокджин, вспоминая то, как впервые спалил себя, только усмехается. Тогда было не так уж и страшно, разве что досадно. – Почему не Хосок? Только он хочет сказать о том, что тот не только его родственник, но и по натуре не такой уж и невинный парень, как встречается с недовольном прищуром тёмных глаз, и он шумно выдыхает, вспоминая, как тот в истерике устроил им всем лекцию о чистоте собственного тела; вероятно, он бы только усугубил моральное здоровье подростка, который явно бы потом побоялся просто дотрагиваться до себя, что там говорить о самоудовлетворении. Всё же, он не просто так Чона с родителями своими знакомил и кормил буквально с ложечки – он будет отвечать за него как за родного. Как за самого близкого, и, что куда важнее, собственными руками слепленного из хороших домашних обедов и денег, когда вставать рано утром сил нет никаких. Мельком глянув на часы, где было чуть больше одиннадцати, он встаёт с кровати, берёт с большого, до потолка высокого стеллажа свой телефон в белом чехле и выходит из теплой комнаты. Коридор был холодный, но он быстро щёлкает включатель на обогревателе, когда проходит в гостиную. Иногда ему казалось, что было бы не так плохо начать жить отдельно от всех, чтобы не экономить, но у него банально не хватит денег на любую, даже однокомнатную квартиру рядом с метро, как сейчас. Садясь за огромный кожаный диван в зале, он чувствовал себя обеспечено, и плевать, что эта квартира с евроремонтом на сто с лишним квадратов делилась между семью людьми одновременно. Главное, что сейчас в этой гостиной было пусто, только на стеллажах у большой плазмы стояло бесчисленное количество разного рода статуэток, вазочек и даже игрушек, которые наверняка получил Тэхён в театре, или же Хосок, хотя тот уже постепенно старался избавляться от привычки принимать подарки за выступления. Если кратко рассказывать о том, какая у них квартира, то это была большая прихожая с большим шкафом для обуви слева и огромным шкафом с зеркалами впереди. Слева была большая арка в гостиную, что по совместительству является столовой для парней. Если сразу после входа в гостиную повернуть налево, то там будет кухня, а если повернуть направо, то вы увидите арку – вход в коридор, где находятся жилые комнаты. Если пройти ко входу в коридор, то слева, сразу же, будет дверь в спальню Намджуна и Тэхёна. Вообще, так как Тэхён начал жить со всеми предпоследним, он спит на раскладном диване в комнате Намджуна, но никогда не жалуется, потому что диван большой, и он может его не раскладывать. Ему нравится большой балкон, где стоит кресло, и он может репетировать. Намджун же не против того, что парень всегда играет с его статуэтками – это не опаснее, чем он сам – да и места хватает, если учесть его рабочий стол, на котором есть место и для ноутбука Тэхёна, и для тетрадей. Если из коридора смотреть прямо, то там будет комната Чимина и Хосока, небольшая, с двумя односпальными кроватями слева, большим шкафом справа, но со своей ванной, что также находилась справа. Это очень важно для актерской профессии Хосока и для Чимина, что хотел быть моделью так же, как и Сокджин. Из коридора крайняя дверь слева была комнатой Чонгука – очень маленькая комната, с одной кроватью, что находилась над столом, а также огромные полки с оборудованием, парой синтезаторов. Всё было сделано из железа, на совесть – Юнги всё ещё иногда, когда заходил, восхищался конструкцией. Последняя комната находилась на правой стороне коридора, это была самая большая комната, которая была почти в два раза больше остальных. Там жили Джин и Юнги, у которых внутри комнаты в виде дополнительной стены был огромный стеллаж в потолок, внутри которого была перегородка, создающая полную имитацию стены. У них был только один, очень длинный стол, на котором располагались два компьютера, поставленные экраном к окну, а также они были единственными, у кого был встроенный в стену шкаф – всё таки, только они имели стабильный заработок. Да и вообще, первым глаз на неё положил Юнги, только потом втянулся Джин, что подслушал разговор прямо в цветочном, где Юнги предлагал Намджуну съехаться. Он всё ещё помнит, как заглядывает из подсобки и, с венком на голове, переспрашивает, не нужен ли им "хороший сосед с почти нормальной работой". От воспоминаний Джина отрывает звук открывающейся двери. – Посмотрим фильм? – слышится со стороны прихожей низкий голос Намджуна, что выходил час назад за хлебом в ближний магазин и не вернулся. – Я скачал новинку, марвел. – Правда? – теперь уже это был Тэхён, отчего Джин сразу же скрестил руки на груди, понимая, что тот съездил за ребятами в театр, но никак не за продуктами. – Хоби-хён, соглашайся. Подождет этот образ с перьями. Слышится шорох пакетов, и Джин решается всё-таки посмотреть, что там происходит. Выходит через арку в прихожую, видит двух клоунов и одного Намджуна, что запутался в шарфу. Сразу же кивает ребятам, что долго очищали ботинки от снега – если заходишь с Хосоком, то это на полчаса уборки за собой – помогает отцепить вязаный шарф Намджуна от молнии на куртке, морщится от прохлады, идущий из открытой двери. Зима в этом году снежная, подозрительно холодная, а отопление справлялось с этим ну очень плохо. – Закройте дверь, – просит Тэхёна, что под курткой был в многоцветной, как из разных лоскутков вышитой рубашке, и скоро слышит хлопок двери. – Вы очень поздно сегодня. Глядит не особо доброжелательно, ибо у них был свой комендантский час – да у них был целый семейный календарь. На нём черным по белому было написано, что после одиннадцати можно приходить либо из-за работы, либо из-за вечеринок, на которых должно быть как минимум двое человек. Они ввели это правило, в первую очередь, из-за первокурсников, что слишком активно гуляли и просыпали учебу, и из-за Чонгука, что в это время возвращался с работы, что находилась довольно далеко от дома. – Нас заставили пересчитывать реквизит, – жалобно тянет Тэхён, после чего прыгает с коврика прихожей на коврик в коридоре. – Там было столько пачек, может, шестьдесят разного цвета и формы, а ещё несколько костюмов полиции, и всё это в огромной кладовке, в коробках. – Заставили только тебя, – подаёт голос Хоби, который явно не был доволен тем, что ему пришлось остаться с младшим коллегой из-за того, что тот новичок в коллективе, – но я не мог тебя бросить, правда? Спрашивает, заглядывая в глаза парня, волосы у которого уже закрывали взор крупных глаз; никто не знал, зачем он их так отращивает, но кто-то предполагал, что он хочет нагнать Юнги, что не стригся банально из-за лени, что не выпускала его из комнаты. Джин берёт у них пару пакетов, на которых была марка местного супермаркета, уносит на кухню. Кажется, они решили закупиться на неделю вперёд. – Спасибо, Хоби-хён, – говорит в очередной раз, после чего сразу же следует за хёном, забрав пакеты. Моет руки на кухне, чтобы не ходить до самых комнат; помогает разложить продукты и сразу же ставит сковородку с давно остывшей лапшой на огонь. – Голодные? – Очень, – Тэхен смотрит на него внимательно, а после, словно что-то вспоминая, уходит в коридор, обходит снег, что на полу валялся. Джин уже привык к его переменчивости и сразу же берёт лопатку, перемешивает, чтобы лапша не пригорела. Наглый парень подходит со стороны и смотрит на это, не спешит перенимать лопатку. Джин на это только хмуро глядит, следит за его руками, что что-то за спиной прячут. – Что? – спрашивает так, словно не он что-то принес, шурша пакетом, из коридора. – Спасибо, что помешал. – Что ты прячешь? – Что? Снова спрашивает и показывает руки, в которых ничего нет. Джин смотрит на это удивлённо и отворачивается обратно, накрывает крышкой, достает что-то из холодильника, игнорирует Тэхёна. Пока тот не зажимает его между собой и столешницей, на которую он выставил всю еду для ужина. – Тэхён-а, – даже не дёргается, словно знал, что это произойдет, – ну и что это? Оборачивается, но встречается только с опущенным вниз взором. На руках тепло, а после холодно и даже больно. Руки парня укладываются на плечи Сокджина и хлопают. – Преступник пойман. – Наручники? Ему даже смешно, но, дёргая руками, он встречается только с холодом и болью. – Настоящие! – Ох, ну ладно, – поддается рукам и лицом прикладывается к высокой столешнице.– Мне даже нравится. – Наручники? На шум приходит Хосок, что уже успел переодеться. Он смотрит на них непонятно, а после – шокировано. Но Тэхён тянет своего пленника обратно, выпрямляя, и Джин разворачивается к нему спиной, шумно вздыхает. В прошлый раз он притащил метр огромной веревки, которой судна привязывают – и сейчас она висела у Чонгука как декорация. Вообще, они были удивительной парой – один находил интересные вещи, другой их коллекционировал. – Ты их что, утащил? Кажется, Хосок растерян, но улыбается, когда видит мистера "полицейского" в странной рубашке. – Одолжил, – отвечает резво и, сложив руки в пистолет, приставил их к виску Джина. – Вы арестованы. – За хороший обед? – Джин не дёргается, но говорит громко. – Или за то, что я слишком красив? Вы не полиция, а маньяк. Я подам в суд на вас и ваши неправомерные действия! Вы раните меня до глубины души! Его мимика восхитительна, и Тэхен, удивлённо открывая глаза, смотрит на него с восхищением. Вот что значит диплом по актерскому искусству – делать вид, что вырываешься и не делать этого. Хоби смеётся, стучит ладонью по столешнице и быстро обходит их, чтобы снять железные оковы с Джина. – Простите, сэр, – отпускает его, крутит в руках интересную декорацию крайне хорошего качества, – но у вас штраф за готовку в нетрезвом виде. Хочет возмутиться, но после понимает, что это бессмысленно и, что более важно, правда. – Но получилось хорошо! Тэхён сразу же смотрит на лапшу, палочками вылавливает немного, игнорируя пар, что чуть ли не в лицо ему бьёт, и хмурится. – Солёно. – Давай, – тяжко выдыхает, понимая, что тот просто привередничает, – сахара вам добавлю. – Нет! Джин только первое время помогает ему, указывает на сервировку и скоро уходит, решая не мешать. В зале уже был включен тот самый фильм – неужели они не голодные – и, осмотревшись, входит в комнату Чонгука, закрывает тихо дверь, смотрит на захламленную одеждой софу. На самом деле, это просто низкий диван с классной кожаной обивкой. Заведомо задвинув стул за письменный стол, он убирает вещи подростка с софы, более менее сложив, укладывает в шкаф и шумно садится. Удивительно, что тот вообще умудрился поставить сюда эту софу, да ещё и сделать из крупного стеллажа низкий стол; он сразу заметил заначку из еды, и быстро разложил всё, что ему всучил Юнги, на полку. Вообще, если присмотреться, комната была наполнена всяким хламьём – начиная от ранее упомянутой веревки и заканчивая коллекцией игрушек из макдоналдса. Хозяин этой небольшой комнаты должен был совсем скоро прийти домой с работы, поэтому трогать здесь что-то бессмысленно. – Разве можно школьникам работать до двенадцати? Интересуется сам у себя, когда смотрит на большой синтезатор – тот правда старался, раз накопил на такую штуку в своем возрасте. Джин иногда совсем забывает, что Чону только семнадцать. Сдувает тонкий слой пыли, что хорошо заметен на чёрном корпусе, и вытаскивает свой телефон, решая написать своему “подопечному”. На часах чуть больше одиннадцати, что говорит о том, что детям уже нельзя гулять одним. “Гук-а, ты где?”

“Бегу”

“Куда?”

“Домой. Что-то взять, хён?”

“Я написал тебе просто потому что скучаю”

“Ха-ха”

“Правда!”

“Не волнуетесь, а скучаете?”

“Кажется, меня могут арестовать”

“Ты не похож на ребенка настолько, не бойся”

“Это комплимент?”

“Я жду тебя, давай быстрее” Джин сразу же отправляет ему селку, на фоне которой показывается коробка презервативов – довольно знаменитая марка – а после сразу же закрывает чат, решая не реагировать в дальнейшем. Чем больше тот будет задавать вопросов, тем быстрее захочет вернуться, правильно? Пролистывая ленту в инстаграме, он отправляет в истории более нейтральную фотографию на фоне чёрных штор – ему не нужны никакие провокации – и подписывает её чем-то вроде “Жду” и циферблат. Его белая майка красиво подчеркивает шторы – он, правда, сегодня выглядел немного болезненно – а красные глаза подчёркивают белую кожу. Джин даже проверяет, не нанёс ли он слишком много крема. В голове нет ни одной мысли по поводу разговора, что ему предстоит. Он и сам не знает, по каким причинам он не может сделать этого завтра – сегодня он и так сильно устал, и от одного только раздумья о том, что он будет это объяснять, его подташнивает. Хотя, если серьёзно, подташнивает его из-за того, что из-за работы он сейчас начал питаться одной только куриной грудкой. Откладывая телефон, Джин поправляет чёрные волосы, берёт в руки тюбик смазки, осматривает знакомую упаковку в глянцевом тонком пластике, читает “охлаждающая” и тихо смеётся. – Юнги-я странный, – болтает её, смотрит на жидкую прозрачную жидкость и ставит обратно. – Разве он не слишком взрослый для этого типа? Когда Джин думает об этом, что-то подростковое внутри него бьётся в истерике, спрашивая, нормально ли мастурбировать пару раз в месяц, да и неужели старость настигла только его? Работа правда ограничивала его в большей степени, не давая возможности слишком много думать о себе, разве что о лице. Возможно, ему уже даже думать о семье поздно, в свои двадцать пять он так и не успел ни с кем начать встречаться – он и сам иногда не понимал, почему. Пока в голове вертится последняя его девушка, любая, что вообще с ним на свидание ходила, он смеётся про себя и понимает, что дело не в девушках. Вздрагивает и со стуком опускает баночку на полку после того, как дверь неожиданно распахивается. Мысли сдувает так же, как и легкий ветер влетает в комнату. – Привет, хён. О чём хотел поболтать? Хочет он возразить, да не может – это он к нему ворвался, а не наоборот – и видит Чона в абсолютно чёрном аутфите. Смотрит на его растрёпанные волосы, на челку, что всё равно липла к лбу, на его голые руки. Он сразу видит, что одна, где были забиты костяшки, обмотана пленкой. Та самая татуировка, которая взбудоражила Намджуна, у которого история флага была если не под сердцем, то в папке первой важности. Три полоски – небо, инь, инициал его имени на хангыле. Иногда Сокджину даже интересно было, правда ли это – так тяжело остановиться после одной татуировки? – Ты ходил в такой майке на работу? – Там жарко, – он дёргает безразмерную майку вниз и сразу же садится на геймерский стул, подтягивает к себе рюкзак и неспешно вытаскивает из него все вещи, что брал с собой. Наушники, ещё одна майка, кошелёк – в общем, кучу вещей. – Пришел поговорить о недавнем случае, – он видит, как тот, шире распахнув глаза, поджимает губы. – Всё окей, Чонгук-а. Следит за красивыми руками, за костяшками, на которых набиты инициалы названия, как он помнит, его любимой песни. Смотрит на аккуратное фиолетовое сердце и улыбается. – Я знаю, – кивает и продолжает вытаскивать вещи. – Это всё? – Не выгоняй меня из комнаты так просто! – жалуется, после чего бросает бутылёк смазки ему в руки, но промахивается и закидывает тем самым в раскрытый рюкзак. – В общем, я тоже тебя понимаю и я пришёл помочь тебе с этим. Не то чтобы это так заметно, но когда ты решил постирать в машинке одну пару своих трусов, это было слишком очевидно, знаешь ли. Ты просто можешь делать это чаще, или, лучше, с кем-то ещё. Он также бросает и пачку презервативов, но тот на этот раз их ловит и ровно ставит на стол, не смотрит, кажется, даже стесняется смотреть. Джин же удивлённо глядит на человека, который забил инициалами костяшки в своем возрасте, но так и не привык к самому себе; интересно, что у него за круг общения такой? – Мне не нужно это, – отвечает робко, как и ожидалось от него. Его уверенность пропадает, но он не может отдать неожиданные подарки, потому что не может на них даже взглянуть. – Вот сейчас доиграешься, и я заставлю тебя все это применить прямо при мне, – Джин начинает более недовольно говорить, руки на груди скрещивает. – Тебе же лучше пользоваться этим, когда дрочишь, иначе… – Хён! – Что? – смотрит осуждающе. – Ты ведь взрослый парень, и, если хочешь знать, то все в этом доме дрочат! Иногда даже вместе, поэтому не зацикливайся на этом и перестань игнорировать Чимина! – Вместе? Это отвратная шутка, хён, – он морщится, хоть где-то внутри себя осознаёт, что даже знает, когда это происходит. – И я его не игнорировал. – Ты за ужином не передал ему палочки. – Джин встаёт, хлопает его по плечу, – Вообще, эта “отвратная” штука проходит каждую неделю, когда… – Хён! Выйди, пожалуйста! Джин смеётся, когда видит его лицо и то, что тот просто посмотреть в его сторону не может, что уж там зрительный контакт. Ему, правда, весело смотреть на его едва красные щёки и осознание того, что в групповом чате сожителей, когда говорят про дрочку, абсолютно точно не шутят. Спешно выходя из его комнаты, он сразу же идёт на кухню, но не доходит, когда видит в зале шумную компанию, что спокойно ужинала в двенадцатый час, смотря какой-то фильм. – Поешь с нами? Спрашивает сразу же Тэхён. Он удивительно растрёпанный, словно бы куда-то бегал. – Поговорил с Чонгуком? Спрашивает Намджун, и когда он это говорит, Чимин ожидаемо оборачивается, смотрит на его лицо с какой-то надеждой. Джин в ответ только по привычке подмигивает, усаживается на диван, где сидел Юнги. – Да, – отвечает тихо и так же тихо закидывает ногу на ногу. – Всё тип-топ. – У тебя уши красные. Замечает Юнги, после чего парни смотрят на него, но не комментируют – не хотят, чтобы Чон понял, что о нем беспокоятся все его сожители, а не только старший, на которого возложили эту ответственность. С шумом смотрят фильм дальше, и через полчаса к ним присоединяется Чонгук, что охотно ест и остывшую еду. Они сидят вместе ещё долго, пока Хосок с Юнги не уходят, оставляя на младших посуду. Джин не выдерживает и совсем скоро уходит спать, оставляя голодную четвёрку, что ещё досматривала фильм, совсем не волнуясь ни за время, ни за то, что кому-то – если что, всем – завтра рано вставать. – Перец! – Чимин смотрит на Намджуна, что сидел к перцу ближе всего, но Чонгук выхватывает банку перцем, протягивает удивлённому Чимину. – Спасибо, Чонгук-а!

***

На следующее утро, что, к слову, было пятничным, Тэхён и Намджун, кажется, едва не опоздали; в это утро суматоха была довольно обычной, ибо все за неделю успевали хорошо так устать, и Джин это понял по тому, как Тэхён, схватив обед Чимина, умчался, даже не попив воды. Ну и поделом ему, ибо он столкнется с перцем в своем ланче, и обязательно пойдёт в корпус танцоров чтобы обменять с Чимином, что наверняка съест его раньше и соврёт о том, что забыл дома. – Я из крана попил, – говорит Джину, что стоит, скрестив руки на груди в прихожей. – Поем в универе, окей? Обувается в ботинки, смотрит на свои старенькие винтажные часы, толкает не настолько сильно опаздывающего, но виноватого в поломке будильника Намджуна. Мужчина – его габариты тяжело назвать просто "юношескими" – смотрит и неприятно улыбается в зеркало. Очень медленно справлялся с большим чёрным шарфом, который едва ли был похож на красивый элемент одежды, когда был в руках Джуна. И почему он, флорист, умеющий создавать шедевры искусства, не может завязать шарф? – Хорошей дороги, Техён-и. Джин на этот раз только смотрит – ну, тот правда должен сам разобраться с тем, как это работает – и вскоре уходит обратно на кухню, быстро прибирается, насвистывая мелодию. Он обещал не общаться с Намдужном всё то время, пока он не передумает поддерживать Чонгука в татуировках. И что-то подсказывало, что так они не заговорят никогда, ибо сразу после тех трёх полосок поддерживать его идеи продолжать? Это ещё ладно, Джин смирился, ибо правда смысл был достойный оправдания перед людьми. Но идея с цветком казалась ему странной. Как модель он и представить себе не мог, что можно пользоваться кожей на своём теле так просто; он от покраснения и маленького прыщика на, что уж там лице, плечах был не в восторге. – Денег не будет, – тянет удивительно низким голосом Хосок, что как сонная булка с растрёпанными волосами садится за стойку. На кухне была столешница только с двумя стульями, поэтому они никогда за ней не едят. Только в случаях, когда дома пусто, и это легче, чем идти до зала. В основном этим пользовался Чимин, что часто приходил с похмелья, и Намджун, который не рисковал нести что-то в руках слишком долго. В голове всплывает момент, когда именно в его руках отвалилась ручка от кастрюли. Та правда была старой, но сам факт того, что она была в руках у Намджуна в тот момент, никак не выходил из головы у всех. Если младшие смеялись, то старшие оценивали ущерб в виде потерянного навсегда рамёна и ковра, что от красного масла так и не отстирался, и пришлось покупать новый. К слову, новый был большим и чёрным, почти на всю комнату. Вот его бы выкидывать было правда обидно, поэтому Намджун больше не участвует на кухне даже как доброволец, максимум, как едок. – Доброе. – Тебе того же, Сокджинни, – мистер Солнце просыпается, улыбается, и голос его становится привычно радостным. – Ты всё так же хорош в готовке яиц. – Ты не опаздываешь? – Мне ко второй, – зевает, тянет к себе тарелку с едой, на которой кетчупом кривое сердечко нарисовано. – Чимин уже ушёл, Юнги пытается не утопиться в душе. Джин посмеивается, когда думает о том, что Юнги просто варится в кипятке из-за того, что вчера ночью вывалил на себя пачку чипсов. И ладно бы дело в них – Джин тогда же выгнал его за веником и с кровати следил, как тот убирается. Они чуть не подрались словесно, но Джину было так лень. Интересно, помнил ли это Юнги? Хотя, наверняка утром и вспомнил. Джин-то ещё успел посмеяться над тем, как Юнги, распластавшись на своей кровати, был покрыт жёлтыми крошками. Лишняя работа Чонгуку. К слову, а где же он? – Чонгук? – Я пытался его разбудить, – говорит Хосок, протыкая вилкой желток яйца, после чего чуть смешивает с кетчупом. И почему он так старательно игнорирует хлеб? Джин оставляет посуду, стягивает с себя чёрный фартук и бросает его на столешницу – он всё равно вернётся – поправляет воротник пижамы, что он так и не переодел. Сегодня у него работа только после обеда, краткое обсуждение с продюсером местной выставки, а также приготовление обеда в честь продолжения учебного года. Совсем скоро все будут заняты экзаменами, один только Джин останется свободным. – Он, как обычно, согласился, но не проснулся? – Ага, – говорит тише, поедая яичницу. – Загляни, может, встал уже. У Хосока голос низкий до безобразия, и что-то подсказывает Джину, что он и есть причина вылетевшего из ванной Тэхёна. Он ведь хорошо помнил, что там никого нет, помимо этих двоих. Но что он мог забыть в общей ванной? – Тебе всё равно, что он может проспать? Отвлекается от этих мыслей, возвращается к более реальным. Не хочется находить подвохи, где попало. Ему в последнее время много что мерещится от усталости. – Я его слишком люблю, – признается Хосок, и Джин прекрасно его понимает. – Только из-за его родных он и ходит в школу. Довольно шумно шагая, он подходит к давно знакомой двери, открывает её и видит, что свет включен. Вероятно, кто-то уже заходил и пытался разбудить Чона, но он закрывает за собой дверь и не видит ни одного места, куда можно было бы спрятаться. Очевидно, что тот всё ещё спал – вчера он за всеми в час ночи мыл посуду и слушал музыку где-то в три, так сказал Намджун, что заметил его сидящим в зале за телевизором. Будить его не хочется. Но кто, если не он возьмется за его воспитание? Больно добродушный временами Хосок, что действует только по указаниям родителей Чона, всё разрешающий Намджун, и больно спокойный Юнги, что слишком боится этого ребёнка-переростка, понимая, что тот если не нажалуется на него в случае чего, то в лёгкую изобьёт? Точно не они. Упоминать весёлого и даже более игривого Тэхёна не хочется, как и Чимина. Он мог научить его флирту, заботе – но это только если очень повезет – и всему остальному, что обычно называют "плохим". Джин даже сомневается, не есть ли само существование Чимина плохим примером, и, посмеиваясь, уверяет себя вспомнить, что тот все ещё его друг. – Гук-и. Забираясь на две ступеньки, он укладывает руки на бортики кровати, смотрит на сонное лицо, на большое белое одеяло, после чего смотрит на угловую полку. Видит там пачку презервативов и явно тот же бутылёк, что он ему вручил вчера. Там же телефон, маленькие часы, что должны были зазвенеть минут двадцать назад. Цепляя край одеяла, он тянет его на себя, смотрит на то, как оголяются руки. Не хочет верить, что скоро тут будет ещё и какой-то цветок, о котором он подслушал, но ничего сказать не может. Возможно, это он слишком стар для этого, а не Чон слишком молод. Вопросы о том, кто ему их бьёт и какого чёрта, если ему нет даже законных европейских восемнадцати, не исчезает. Дома он всегда тихий, послушный, выдаёт только вредность и несколько взрывной характер. Но это только из-за немытой посуды и вещей, что приходится иногда и трижды стирать. Костяшки, забитые инициалами, очень редко покрываются кровью и ссадинами – даже реже, чем в беззаботном детстве Джина. Чуть тише опускает одеяло, когда видит, что часть одеяла подозрительно вздыблена. Джин, сам не понимая, почему, сглатывает и аккуратнее поднимает одеяло – он знает, что Чон спит без одежды – медленно стягивает его к ногам, и смотрит то на безмятежное лицо Чонгука, то на стояк, который проснулся явно по будильнику. Смотрит прямо в потолок, сам он красивого, чуть более тёмного цвета, головка едва прикрыта крайней плотью. Сокджин тяжело сглатывает, когда смотрит на это. Это должно быть смешным хотя бы подсознательно, но Джин смотрит на член Чонгука внимательно, а ведь он так близко к его лицу. Следит за покрытой прозрачной слизью головкой, прикидывает, какой тот примерно длины, и всё-таки тянется рукой к нему. Джин своими кривоватыми пальцами дотрагивается, скоро мягко обхватывает, сразу понимает, что тот довольно крупный, когда большим пальцем дальше, чем на ноготь указательного пальца дотянуть не может, и на автомате ведет рукой вниз, не отдавая себе отчёт о том, что так делать не стоит. Крайняя плоть полностью освобождает розовую головку, и Ким смотрит своими красными глазами на это зрелище, водит ладонью пару раз по тёплому органу, глядит на то, как блестят капельки, стекающие с головки и сглатывает, осознает, чем он занимается. Чонгук едва ли движет бедрами, наверняка воспринимая это как сон, и Джин чувствует лёгкую пульсацию. Облизывается, чувствуя, как он и сам возбуждается просто от одного только наблюдения, и подавляет в себе желания обхватить его рукой плотнее. Если бы он мог, он бы обхватил его губами, но он только напоследок дотрагивается кончиком пальцев до оголенной уздечки и, заметив как дёргается член, убирает руки на лестницу и спускается, решает не будить парня. Тот едва ли оправился из-за того, что его Чимин застукал, а такое он, наверняка, так просто не оставит. Выходя тихо из комнаты, но сразу уходит в ванную и, только после того как во второй раз умывается, даёт себе отчёт о том, что он сделал. Не то, чтобы это было чем-то настолько ужасным, но в голове бушевали эмоции, и сейчас, когда он делает на этом акцент, выпаливает. – Я насильник, – говорит себе и растерянно смотрит в отражение, на свои красные уши и едва розовые щеки. Не замечает того, что согретая утренним горячим душем ванная после Юнги наполнена клубами пара, облизывает сухие губы. Ему понравился член Чонгука. Сам уже чуть ли не ногти внутри грызёт от предвкушения, что должно было утихнуть. Всё кажется таким доступным и простым, и каждый план в голове становится реальным до боли в костях, только ему стоит представить этот член у себя в руках. Он ему друг, но Джину кажется, что не такая уж и плохая идея — половое воспитание. Только мысли, что бьются из крайности в крайность, выбивают из колеи: то называют Чонгука ребёнком, то мечтают о забитых руках, что будут красиво смотреться на, чёрт возьми, чем угодно. Даже на обивке дивана. – Агх. Сейчас, когда все это в голове звучит так абсурдно, Джин смотрит вниз, не особо удивляется тому, что возбужден, и, не задумываясь о том, закрыта ли дверь – у Хосока своя ванная – чуть стягивает пижамные штаны. Оттягивает за резинку трусов, смотрит на сложившуюся картину. Не долго думая обхватывает, невольно сравнивает. Кажется, те шутки с линейками, что были актуальны лет десять назад, сейчас не казались такими смешными. Его член тоньше, но, кажется, длиннее, и голову кружит от раздумий. Когда он осматривает полки, понимает, что тут никаких собственных нычек у него нет – да у него даже в тумбочке всё давно пылится. Сходу достаёт свой крем для рук, набирает немного, размазывает по стволу и медленно водит, чуть хмурится из-за того, как неприятно тянет; и всё это из-за того, что он привык либо игнорировать, либо вообще забывать о том, что у него, кстати, есть член. Проводит раскрытой ладонью по головке, что при желании могла бы упереться ему в живот, большим и указательным пальцем крутит крайнюю плоть, освобождая головку, обхватывает и убеждается, что у него член тоньше к основанию, чем у Чона, и совсем другого цвета. Отвлекается и смотрит на себя в зеркало, запотевшее, не говорящее, насколько у его красные уши и нос. Его возбуждает думать о другом члене – словно бы измена собственному – и он более размашисто движет рукой, едва подмахивает бёдрами. Прикрывает глаза, смотрит в собственное отражение и открывает шире рот, чтобы выдыхать громче, но не срываться на стоны, которые он не может себе позволить. Странное чувство у самого основания тянет его, буквально говоря о том, что ему нужно ускориться, но Джин не хочет. Водит медленно, хоть и понимает, что крем уже почти полностью впитался, и широко распахивает глаза, когда слышит скрип дверной ручки. – Хён, – слышится тихое, даже глухое обращение, и он видит в запотевшее зеркало, как дверь за парнем закрывается, – ты не разбудил меня. Он тянется к баку, что-то тихо выбрасывает – словно Джин не знает, что тот выбросил салфетку – и смотрит в спину своего хёна, моргая почему-то совсем слипшимися глазами. Но в них и с такого расстояния видно блеск. Нет ничего хорошего в том, что объект его мечтаний прямо сейчас стоит перед ним, распаляя желание и стыд. – Чонгук-а, – Джин кажется осипшим, – выйди. Он выпускает член из рук, боком поворачивается, прикрываясь довольно широкой пижамной рубашкой, и только Чонгук не понимающе осматривает своего хёна, так делает шаг назад, смотря в область его паха. Быстро понимает, хотя тут можно было понять и по полностью красным ушам, разворачивается и выходит, хлопнув дверью. Нельзя сказать, что от этого все желание у Джина пропало, но если он продолжит, то это затянется, и Чон не успеет собраться в школу хотя бы ко второму уроку. Смешно думать о школе после того, как дрочишь на школьника. Скидывает пижаму, перешагивает бортики ванной, включает душ, быстро смывает с себя грязь и мысли. Ему не нужно много времени, быстро выбегает из душа, впуская взволнованного парня. Тот с ручным полотенцем у своей двери стоял, что-то в телефоне разглядывая. Кажется, тот только его и ждал, но он уже был одет в свою форму, от взгляда на которую у Джина странное ощущение в груди тянет. Он слишком, слишком наивен и добродушен для фантазий Джина, что никуда не укладываются. Ни в его голову, ни в его жизнь. – Это было мило, Гук-а.