Чёрный мир. Книга 2

Саша уже не раз поймала себя на мысли, что наконец добилась того о чём мечтала долгие годы — жить одной и чтобы её не трогали, но какой ценой! Если бы всё можно было отыграть… Вечерами снизу доносились волшебные звуки саундтрека к «Гарри Поттеру», заставляя её мечтать о магии. До сих пор она грезила о таком артефакте из созданного фантазией Роулинг мира, как мантия-невидимка, теперь же страстно желала заполучить маховик времени. Порой доходило до бреда. Сгущенной тяжестью он ощущался в руках, и казалось, ещё немного и она нащупает стрелки, переведёт их на день тридцать первого. И как же хотелось поверить, что новогодняя ночь тоже бред, сложная, порождённая депрессией галлюцинация, и порой на стыке сна и бодрствования случались такие моменты, вот только длились они недолго, — до понимания, что проснулась она в чужом доме. Впрочем, было кое-что, что поддерживало её на плаву и днём — сон, приснившийся первого числа в квартире Севы. Саша который день прокручивала в памяти потусторонний разговор. Взялась было записывать его на бумагу, но Сева своими тупыми подозрениями убил желание продолжать. Не хватало оставленного дома дневника сновидений. Сама его обложка не единожды вдохновляла её на запись, но главное, его возвращение избавило бы от страха, что кто-то его прочтёт. Временами он находил, спирая дыхание, но в панику не разворачивался, мешала мысль, что не очень-то дядя с тётей любят читать. Саша помнила, что когда была маленькой, у них стояли в серванте книги, но вскоре сервант продали, а книги, в основном классические, сдали на макулатуру. Покупали их не для того, чтобы читать, а чтобы не пустовали полки. Из библиотеки остался только непонятно чем дорогой тёте Дейл Карнеги. Также в тумбочке под телевизором можно было найти библию, псалтырь, жития святых — все эти книги тётя купила в церковной лавке, и немного дядиной литературы — справочник рыболова и карты области — дядя из года в год мечтал съездить на рыбалку в одно из сёл, но всё кончалось прогулкой к ближайшей речке. Саша сомневалась, что даже эти книги дядя с тётей когда-нибудь доставали, во всяком случае, ей ни разу не удалось их за этим застать. Единственное, что они читали с живым интересом, это газеты, чаще всего бесплатные, занятые частными объявлениями и народной медициной. В интернете дядя с тётей сидели исключительно на одноклассниках, и Саша боялась, что самый длинный текст, который они там прочли, был рецептом заковыристого блюда. Будут ли такие люди разбирать её почерк? А вот Кирю с Даней опасаться стоило. Конечно они тоже не отличались любовью к чтению, но посмеяться над ней всегда были не прочь. Ради такого могли и покорпеть над расшифровкой. Так-то они нечасто родителей навещали, но сейчас новогодние праздники, запросто могли остаться на день, другой и, заскучав, начать обыскивать свою бывшую комнату. Шанс, впрочем, был невысок, да и когда она теперь с ними встретится? Надо было зайти за вещами, но ни физических, ни тем более моральных сил на это пока что не находилось. Может, после праздников, как раз когда Даня с Кирей свалят. За мыслью о дневнике пришло болезненное воспоминание о краже телефона. Временами потеря девственности представлялась Саше меньшей катастрофой. В телефоне были записи снов за несколько месяцев; трагические, в стиле Гамлета монологи последних трёх недель и две песни, — немалый слепок с души, над которым, наверное, потешался теперь её насильник. Песни она записала совсем недавно. Увидела в ютубе, как последний хит Билли Айлиш исполняет её ровесница, и тоже захотела попробовать. Ровесница была ухоженная, уверенная в себе, Саша не смогла на неё долго смотреть, начало грызть отвращение к убогой себе. Но пение девушки, больше похожее на мяуканье, неожиданно её вдохновило. Что если бороться с тоской можно так? Дождавшись, когда дома никого не будет, Саша вошла в ванную с ноутбуком, включила клип Билли, и поднесла телефон ко рту. Казалось, иностранный язык поможет максимально отрешиться от себя, но петь на нём, как скоро выяснилось, было непросто. Она сделала несколько попыток, после чего решила, что с неё хватит. Говорить-то на английском получалось с трудом, не то что петь! Произношение Саше давалось только в том случае, если её никто не слышал. В присутствии других людей она не позволяла себе прижимать язык к альвеолам и что ещё хуже, зажимать его кончик между зубами. Произносить «R» было также стыдно, в этом звуке ей слышалось что-то неприличное, вроде позывов к рвоте. Так и выходило, что отличницей со своим чисто русским произношением она быть не могла. Наскребала на четвёрку переводами, которые англичанка часто хвалила за литературность. Спрашивала даже, не собирается ли она в переводчики. Саша неопределённо качала головой. Она знала, что в педушнике есть переводческий факультет, но бюджетников, насколько она поняла, изучив сайт, на него не брали. Поневоле пришлось думать в сторону педагогического, где была возможность поступить на бюджет. Всё в ней противилось этой идее, кем-кем, а педагогом, пусть даже на время практики, она быть не хотела, но что было делать? На следующий день она пела «ПМЛЛ» от Земфиры. «На тебя похожа, такая же хмурая и неженственная!» — так однажды высказалась о ней тётя. Кажется, передача шла с её участием, или может, концерт, Саша не могла теперь вспомнить, вспомнила только, что до дрожи боялась, что следом тётя начнёт обсуждать сексуальную ориентацию певицы. Так уж совпало, что Сашу в то время обозвали в школе лесбухой. Для этого хватило коротко подстричься и сменить юбку на штаны. Непросто было перебороть дурную ассоциацию, но посмотрев несколько клипов Земфиры, она сумела с этим справиться. Песни и видеоряд понравились, к тому же тембр голоса певицы напоминал её собственный. Саша порой содрогалась от мысли, что ей мог достаться писклявый или чересчур звонкий голос. Нравилась ей глухота и некоторая грубость своего звучания, то самое отсутствие женственности, на которое указывала тётя. Не нравилось проявлявшееся при невозможности сразу подобрать ответ эканье и неровность при малейшем волнении, но это уже было неприродное. «Джинсы воды набрали и прилипли, Мне кажется — мы крепко влипли, Мне кажется — потухло солнце, Прости меня, моя любовь». Пела и плакала. Песня для Севы. В тот день, правда, она наказала себе, даже мысленно его так больше не называть. Только Всеволод Анатольевич — официально, отстранённо, как будто он для неё не больше, чем учитель. Скоро она об этом пожалела, звала бы Севой, никто бы не догадался, по кому она так страдала в новогоднюю ночь. Но напившись, она назвала его по имени-отчеству, сразу вызвав узнавание у Маринки. Маринка! И зачем она только согласилась к ней пойти?! Будто не знала, что она собой представляет. Обещание, что в квартире будут только девчонки, продержалось как дары феи в «Золушке» — ровно до полуночи. Сашу снова замутило, да так, что она вынуждена была заглушить спазм протяжным стоном. Если бы это ещё спасло от непрошеных воспоминаний. Она помотала головой, прокричалась в подушку, и когда полегчало, решила вернуться в декабрь. Вспомнила, что исполнив песню, подумала, что неплохо было бы ей тоже найти свою Ренату Литвинову. Позавидовала Кате с Ариной. До очередной поездки к дому Севы она и не подозревала, что они не просто подруги. Не поняла, почему Арину разочаровал ответ на вопрос, что за подружка с ней ходит. Теперь только пришло понимание, что Арина хотела видеть в ней сестру по несчастью или по счастью, тут как посмотреть — ещё одну лесбиянку в школе. Саша заметила приятельниц на лавочке в сквере, мимо которого проезжала на маршрутке. Из боязни пропустить свою остановку, она всегда смотрела в окно. И чем ближе к ней подъезжала маршрутка, тем сильнее становилась тревога. Попросит ли кто остановить? Если не просили, маршрутка ехала дальше, увозя Сашу порой за несколько остановок от места, куда ей было нужно. Смелости попросить остановить самой у неё никогда не хватало. Особенно стыдно было за моменты, когда она приподнималась, давая понять, что готова выйти, а никто её не понимал. Приходилось возвращаться на место, будто она ошиблась, или, если место занимали, присаживаться на корточки в проходе. В тот день, впрочем, до пункта назначения было ещё далеко, но Саша всё равно пялилась в окно, опасаясь смотреть в полный людей салон. У сквера образовалась пробка, так что маршрутка двигалась с тошнотворной медлительностью. Свет пасмурного дня давил на глаза, Саша уже собиралась их прикрыть, как вдруг заметила на скамейке девчонок. Плохое зрение не позволяло чётко их разглядеть, но за год знакомства она хорошо выучила их одежду и жесты. Без сомнений это были Катя и Арина. Сначала они просто сидели, но затем, воровато оглядевшись, начали целоваться, и это был совсем не дружеский поцелуй, казалось, они поедают друг друга! Саша тогда сильно им позавидовала, тоже ведь, как она — страшилища, но в одиночестве не остались. К девушкам её никогда в романтическом смысле не тянуло, но переключиться на них, похоже, было единственным шансом создать пару. Мужчин, как правильно понял Сева, она боялась панически, а женщины вызывали терпимую насторожённость. Саша плохо представляла их ласки в постели, но понимала, что вряд ли они сильно страшны. А главное, риск забеременеть — её главный кошмар с двенадцати лет — равен нулю. На вечеринку она шла не без страха, но без ужаса, понимала, что с девчонками можно смело напиться в хлам, поскольку это ничем кроме похмелья не грозит. Как же она ошибалась! Сева с Андрюшей, несмотря на наличие членов, были во сто крат безопаснее, чем пьяные, раскованные девушки. Саша боялась, что сама была такой же, если и не потащила мужчин в квартиру, то не возражала, чтобы они зашли. Никак не получалось вспомнить, да и не хотелось. И без того ощущение вины было таким сильным, что не давало вздохнуть. Стальные обручи на груди, вот что это было за ощущение. Первые три дня Сева с Андрюшей её тревожили, но потом отвязались. Молча оставляли еду на табурете рядом с дверью, извещая об этом стуками. Чайник она наполняла сама, в час, когда точно не могла столкнуться с Андрюшей. Спать было не слишком удобно, с кожаного дивана постоянно сползали простынь и подушка, но в целом выбор комнаты Сашу устраивал. Оформленный в болотно-коричневых тонах кабинет обволакивал темнотой, успокаивал книгами. Полки в основном были заставлены литературой по бизнесу, но это было именно то, что Саша сейчас хотела, — читать о чём-то отвлечённом. Каждый день, чтобы заснуть, она снимала с полки один из томов и пыталась разобраться со специальными терминами. «Аудит, демпинг, консалтинг…» Книжка вскоре выпадала из рук, и Саша погружалась в целебные грёзы. Выходить из них не хотелось, но приходилось. Она старалась спать в часы, когда бодрствовал Сева. Попросила Андрюшу сообщать ей об этом стуками. «Это очень важно, ты же не хочешь, чтобы с Севой случилось что-то непоправимое?» — застращала она мальчишку. Андрюша поделился старым электронным будильником, сказал, что ещё в детсад по нему вставал. Смартфон хотел дать, но Саше хотелось чего-то простого, что можно положить себе под бок. К тому же со смартфона можно было выйти в интернет, чего она не хотела, но боялась соблазниться. Нежелание объяснялось страхом, что насилие над ней засняли и выложили в сеть. Маринка могла это видео и одноклассникам разослать, с неё — понятия не имеющей о морали, станется. Раньше Саша терпеть не могла моралистов, а теперь понимала, что им, по крайней мере, можно доверять. В воскресенье её разбудил стук в дверь. Обычно стукали тихо, а тут по ушам ударила барабанная дробь. — Александра, открой, пожалуйста, твоя мама приехала! Всегда долго раскачивающаяся Саша мгновенно присела на диване. — Открывай, Сашка! Не дури! — донёсся из-за двери голос матери. Глянув на зарешёточное окно, Саша пожалела, что не поселилась в спальне. — Александра! Ты там живая? — не унимался Сева. Сил ответить Саша так и не нашла, молча отодвинув служившую вместо запора тумбочку, попятилась к полкам с книгами. Ситуация была настолько кошмарной, что Саша даже не стала отворачиваться от Севы, хотя и знала, что со сна выглядит прескверно. Главной её проблемой были отекающие веки, — с детства этим страдала, но сейчас и на голове, без сомнений был курятник, не мыла и не расчёсывалась же несколько дней. Сева глянул попеременно на неё и мать. Без сомнений, подмечал сходство. Саша его просто ненавидела, и главное, звали мать точно так же, и фамилию она не переменила — как была в девичестве Макаровой, так осталась. С дядей Ромой она жила неофициально, что до нынешнего мужа, то его фамилии она предпочла не брать. Макарова звучало намного благозвучнее, чем Свинаренко. Услышав впервые фамилию отчима, Саша надолго впала в смеховую истерику. До того она думала, что говорящая фамилия — это литературный метод, но оказалось, что и в жизни такое есть. Отчество у неё с матерью тоже было одинаковое. В детстве Саша надеялась, что так звали её загадочного отца, но мать объяснила, что дала ей отчество деда. Что он был за человек, Саша не знала, он умер ещё до её рождения, но мать отзывалась о нём тепло, видно по той причине, что он подписал ей квартиру. Он же настоял, чтобы старшая сестра купила квартиру в доме напротив. Хотел собрать сестёр в одном месте, непонятно на что надеясь. Как рассказывала тётя, они не ладили с сестрой с детства. Между ними было десять лет разницы, понятно, что Сашу отец баловал чаще, чем Валю. Зато мать больше любила старшую дочь. Правда, когда надо было решать с кем останется старуха, Валентина наотрез отказалась брать её к себе. Тут тоже был вечный источник взаимных ссор. У старухи был противный характер, младшая сестра при каждой встрече и телефонном разговоре просила старшую её забрать. Та порой поддавалась, но уже через два-три дня отправляла мать обратно, позволяя Саше выдохнуть, —бабушку, конечно же, подселяли к ней. — Сейчас вам чай сделаю, или вы кофе предпочитаете, Александра Андреевна? — вмешался в мысли голос Севы. Мать ответила, что предпочитает кофе. Саша демонстративно отвернулась. Мог бы с ней посоветоваться, прежде чем устраивать такой сюрприз! Он что думал, что ей эта встреча будет в радость? Или он хочет, чтобы мать её забрала? Несмотря на духоту, Сашу прошибло холодным потом. — Александра, у тебя кофе нет, что ли? Саша стрельнула глазами в направлении стола «босса», что служил ей вместо кухонного. Озадаченно почёсывая макушку, Сева оглядывал обступившие электрочайник коробки. — Нет! — выдавила она. — Ладно, на кухню схожу… Заодно вам печенье принесу… и чашки бы не забыть… — пробубнил Сева. Как только он вышел, мать брякнулась на диван. Простынь на нём была смята, одеяло подметало пол. Столик у дивана утопал в книжках, мятых салфетках и кружках, полных использованных чайных пакетиков. Саша вздохнула, сейчас начнёт выговаривать, как выговаривала бессчётное количество раз, при том, что сама вовсе не была образцом порядка. Саше вспомнились уборки матери перед приходом гостей, как она заметала сор под мебель, и, собрав раскиданные вещи в ком, запихивала их в шкаф. — Засралась, смотрю, — ожидаемо проговорила мать, толкнув пальцем свисающий с кружки пакетик, — и как только перед любовником своим не стыдно? — Что?! Заведёнными за спину руками Саша потрогала книги, надо было убедиться, что это не сон. Кошмарный сон… — Думаешь, я слепая, что ли? Не вижу, как он на тебя смотрит? Он клялся мне, что тебя не трогал, но я думаю, что ему просто стыдно в этом признаться. Старик, клюнувший на малолетку. Надеется, видно, что ты сама мне всё выложишь. — Что выложу? — В горле и так было сухо, а теперь кажется, раскинулась пустыня. Чтобы не закашляться, Саша перешла на шёпот. — Что ты беременна от него. — Что?! Что ты несёшь? — Голос прорезался, как и чувствовала Саша, обернувшись кашлем. — Он сказал, что с тобой приключилась неприятная история, и теперь ты в депрессии. Я так пораскинула мозгами, что могло тебя расстроить больше всего… — Это не беременность! Снова выступила испарина: а что если?.. — А что? — донёсся как всегда безжалостный голос матери. Нужно было что-то срочно придумать, и Саша вдруг вспомнила случай на лестнице. В тот день должны были объявить результаты сочинения, и тётя снова заставила её надеть ту самую злополучную, едва сходящуюся на груди блузку. Саша после большой перемены замешкалась. Все давно ушли в класс, а она только шагала к лестнице. Там её и встретили ублюдки из десятого класса. — Ко мне в школе парни приставали! — зашептала она, временами срываясь на кашель. — Один из них пытался со мной познакомиться. Я не сказала ему, как меня зовут, хотела по-тихому подняться в класс, но он загородил мне дорогу, сказал, что я тёлка, что надо, он бы такой вдул. Я ударила его пакетом в пах, и он рассвирепел. А тут ещё его дружки меня окружили. Думала уже, мне конец, но тут появилась завуч. — Так надо ей было пожаловаться на них, почему не пожаловалась? — Ты не знаешь, что ли? — Твой язык, что с незнакомыми людьми вечно в жопе, зато с близкими только и делает, что язвит? Саша кивнула. — Ну, допустим… — недоверчиво протянула мать. — А депрессия из-за чего? — Ну как? Я теперь в школу не могу вернуться, так мне страшно! — Мне разбираться, что ли идти? — Нет, нет, не нужно! — запротестовала Саша, наконец, поняв в какую ловушку себя загнала. — Мне Всеволод Анатольевич обещал помочь! Не знаю, зачем он тебя вызвал… — Всеволод Анатольевич, — пропела мать. — Ты же не зовёшь учителей по имени. Вообще никого не зовёшь. Даже меня. Мать прожигала насмешливым взглядом, Саша не выдержала его, уставилась на свои грязные носки. — Здесь-то ты как оказалась? Я так поняла, тот хиленький одноклассник никакой тебе не жених и даже не парень, или ты ещё и ним крутишь? — Да ни с кем я не кручу! Они мои друзья! Просто тётя запилила, вот я и попросилась здесь пожить, отдохнуть от неё. От оправданий Саше стало ещё хуже. Она замолкла, продолжив изучать загрязнения на носках. Появился Сева с подносом, на нём блюдо с печеньем, банка кофе и чистые чашки. Растерянно глянул на столик. Подавившись смешком, мать смахнула книги на пол. Сева поставил блюдо и отошёл к столу, делать кофе. Много времени это у него не заняло, но Саше показалось, что прошли столетия. — Александра, садись с мамой, — попросил он, наконец, как всегда, элегантно, ставя на столик чашки. Упрямиться Саша не стала, ноги уже не держали от нервов. Но тут мать выкинула фортель, вскочила с дивана, приглашая Севу сесть на её место. — Зачем? — насторожился он. — Хочу на вас вместе посмотреть. Пожав плечами, он сел. — Ближе, — не унималась мать. — Придвиньтесь к Сашке! — Я же вам говорил, между нами нет интимных отношений. Саша была бы ему благодарна, если бы он остался, где сидел, но он именно, что придвинулся, заставив её съёжиться. — Сейчас я вижу, что, скорее всего, так и есть, — пожевала мать губу. — И почему же? Не даёт? Сева нервно усмехнулся. Саша готова была его за этот смешок убить, хотя и понимала, что любой ответ прозвучал бы жалко. — Она вам призналась? — осторожно спросил Сева после неловкой паузы. — Она сказала, что мальчишки приставали к ней в школе. Это будто бы и вогнало её в депрессию. Дождавшись, когда мать опустит глаза, Саша ущипнула Севу за ляжку. — Да, — сообразил он, — девочка болезненно реагирует на мужское внимание. Саша тихо выдохнула. — Ну да, башка у неё с детства больная! Лет с четырёх от гостей в шкафу начала прятаться, часами там сидела, описывая мои вещи. Приходилось потом их выбрасывать. Саки, знаете ли, плохо отстирываются. — Замолчи, — простонала Саша сквозь зубы. — А к врачу её водили? — Водила в последний раз перед школой, ей только хуже стало. Целый день из-под кровати не вылезала, всё боялась, что снова поведу. Я махнула рукой. Понадеялась, что дурость свою она перерастёт. Как бы ни так! Утром первого сентября, когда надо было на линейку идти, она снова под кровать забилась. Еле её оттуда вытянула, с боем одела, насильно повязала банты — она терпеть не может, когда прикасаются к её волосам. Идти с ней было стыдно, она жалась к моей ноге, как собачонка. Только когда заметила в толпе бывших с ней в детсаде девчонок, немного расслабилась — ей важно, чтобы рядом был кто-то знакомый. Хотя в школу её, наверное, ещё месяц приходилось водить, отдавая прямо в руки классной руководительницы. Сама она до школы не добиралась, сворачивала по пути в сквер и сидела на скамейке до конца уроков, считая голубей. А потом вдруг втянулась — понравилось учиться. Так-то она у меня башковитая, даже слишком, вот только кому её мозги нужны с такими отклонениями? Сестра моя настаивает, чтобы она пошла в универ, но я этого не понимаю… Даже если она отучится там, что дальше? Будет торчать дома, но уже с дипломом? — Да, я думал об этом. Возможным решением проблемы мне представляется скорое замужество. — Да? И кому же она такая нужна? Ну, так-то смотрю, расцвела, даже парни начали виться. Вот только где найти такого отчаянного? Или вы её замуж брать собрались? — Староват я для неё! — вытер ладони Сева о штаны. — И к тому же болен, мне самому нужен уход. Саша, наконец, нашла в себе силы встрять. — Алё, я вообще-то здесь! — Да, конечно, я, пожалуй, пойду! — Сева приподнял свою тощую задницу. Саша заметила, что штаны на ней повисли мешком. Он тоже, видимо, это почувствовал, подобрал их загнанными в карманы пальцами. — Думаю, вам есть о чём ещё поговорить… Скажите уже девочке, кто её настоящий отец. А то она меня им считала одно время. И возможно, всё ещё считает… — Ты поэтому с ним не спишь, считаешь своим папашкой? — спросила мать со смехом, когда Сева вышел. — Что у тебя за свих на этой теме, свин, что ли, не удовлетворяет? — Ой, какие мы дерзкие, когда наедине с мамочкой! С ним сидела ни жива ни мертва. — Ты лучше и вправду скажи мне, наконец, кто мой папаша! Или ты сама не помнишь от кого меня нагуляла? — Да как ты смеешь?! Хотя да, сестрица моя же годами внушала тебе, что я шлюха. Всех моих мужчин можно по пальцам одной руки пересчитать, но в её представлении всё, что больше одного, проституция. — Ну, ты же жила за их счёт, ни дня не работала! — Посмотрим, как ты будешь работать, трудолюбивая моя! Саша уже не рада была, что кинула это обвинение. Мать была права, будущее её в качестве работницы представлялось смутным. На пробу она зарегистрировалась копирайтером, но так и не смогла взять ни одного заказа. К тому же, обвинение не вполне соответствовало действительности. Так говорила тётя, на самом же деле мать работала. Перед рождением Саши и после выхода из декрета. Торговала ситцем в фирменном магазине. Саша с удовольствием вспоминала то время. Как она, бывало, часами сидела за отрезом материи, будто возвращаясь в покой материнской утробы. Когда ткань прошивал солнечный луч, можно было устраивать театр теней из комбинаций пальцев. Впрочем, ей ничуть не меньше нравилось просто сидеть, подслушивая разговоры редких покупательниц. Тихая, никому не мешающая девочка. Зачем было отдавать её в детсад? Может, с него боязнь людей и началась?.. Настолько ранние годы никак не удавалось вспомнить. — Уходи, от тебя моя депрессия только усиливается. — Ой, какие мы нежные! Правду слышать не хотим! Старик не твой папаша, можешь смело раздвигать перед ним ноги. Он рад будет, судя по его реакции на тебя. Если конечно у него ещё что-то шевелится! Мать улыбнулась, сверкнув клыками. Бабушка, видя её улыбку, всегда спрашивала, что она ощерилась. Самое точное слово! Саша терпеть не могла улыбки матери, и сама старалась открыто не улыбаться, чтобы никого без сомнений таким же хищным оскалом не пугать. — Я сначала злилась на него, как можно капать слюной на школьницу, а теперь даже жалко его стало. За что ему такое наказание как ты? Саша невольно вздохнула, мать, не зная о том, озвучила вопрос, которым она сама не раз задавалась. — Внешне интересный. Худой чересчур, но высокий и зубы белые, здоровые. Может, наконец, тебя — дуру к стоматологу сводит?.. Хотя я так на него посмотрела, мягкотелый он какой-то, тебе бы настоящего мужика, чтобы как взял за шкирдяк… — Свои мечты что ли, излагаешь? Оставь меня уже, наконец! Тошно! — Тошно, поблюй! У тебя день рождения был, вот тебе полторы тысячи, сама себе купишь, что хочешь! Мать выложила две купюры на стол. — Не нужны мне твои жалкие подачки! — взвилась Саша. — Нет? Могу забрать… — мать задержала над купюрами руку. — Оставь, — выжала Саша, вдруг вспомнив, что теперь может покупать сигареты и алкоголь. — Гордость быстро спряталась, да, Сашок? Денежки мы любим… Саша ничего не ответила, лицо полыхало так, будто она заглядывала в раскалённую духовку. Посмотрела на часы — почти четыре, вскоре Сева задремлет, тогда можно будет совершить вылазку в магазин. — Ну что, ты уходишь? — сгорая от нетерпения, обратилась она к наконец допившей кофе матери. — Или продолжишь меня мучить? — Ухожу, надо спешить к ребёнку, который по-настоящему меня любит. Саша прикусила язык, на него так и просились слова: «Скатертью дорога!» — Вот, кстати, кофта твоего бойфренда, — вытащила мать из сумки забытую Андрюшей толстовку. Расстались не попрощавшись. Саша с облегчением задвинула тумбочку, и заходила по комнате взад-вперёд. Поскорее бы Сева улёгся, думала она, но он скоро вернулся, спросил, что она хочет поесть. — Ничего! — огрызнулась Саша. — Ну не злись на меня, я же хотел как лучше… — Благими намерениями, сами знаете, куда дорога выстлана! — Сашенька… — Уходите! Я хочу побыть одна! — Ты и так всегда одна… — печальным тоном отозвался Сева.— Ладно, отдыхай, захочешь есть, сама спустишься, дядьки Андрюши дома нет. Папу, кстати, утром Валера привёз. Я понимаю, тебе всё равно, но просто уведомляю, чтобы ты не пугалась, если вдруг встретишь внизу старика… Вот… Было слышно, как Сева топчется перед дверью. «Господи, да иди уже!» — взмолилась Саша. — Сашенька, я так по тебе скучаю! Было приятно свидеться… — Я ложусь досыпать! Это подействовало, пару раз тяжело вздохнув в щель, Сева удалился.