Чёрный мир. Книга 2

Саша решила, что оставаться в коттедже больше нельзя. До сих пор ей было тут неплохо, но последние события показали, что нужно отсюда драпать, и как можно скорее. Придётся конечно унижаться перед тётей с дядей, но это можно пережить. Ещё несколько дней назад было нельзя, но теперь она была к этому готова. Даже на колени казалось, могла встать, если потребуется. До заката, а значит, и до приступа сонливости у Севы оставались считанные минуты. Саша оглядела ставшую ей на неделю прибежищем комнату. Взять отсюда было нечего. Ужасно нервничала, когда кралась к выходу, казалось, барабанные перепонки сейчас лопнут. В прихожей появилось опасение, что Сева спрятал её куртку и обувь, но вещи ждали там, где она их оставила, только вид имели другой. Ботинки переливались от блеска, с куртки исчезли все пятна — без сомнений Сева постарался. Стало не по себе от мысли, что её побег — плевок ему в лицо, но пересмотрев его недавнее поведение, Саша решительно рванула входную дверь. По пути шарахалась от каждой тени, однако мысли повернуть ни разу ни возникло, зато у домофона решительность сошла на нет. Накануне праздновалось Рождество, и Саша весь день промаялась — в этот день нечего было к дяде с тётей соваться. Под шум празднования может, и проще было просочиться в квартиру, но Саша не была уверена, что он не вызовет у неё истерики. Андрюша на днях по дороге в туалет напел «Любимку» — песню, что без конца гоняли пьяные девчонки. Услышав её, Саша долго выла в подушку. Больше ей такого переживать не хотелось, хотя она и знала, что это неизбежно. Долго ещё новогодняя ночь будет аукаться, может даже всю оставшуюся жизнь. Окна квартиры, куда она надеялась вернуться, ярко горели, все, кроме окна в её комнате. «Тёмная, как душа моя!» — пронеслось в голове. Захотелось немедленно телепортироваться на любимую кровать, но ноги намертво вросли в бетонную площадку у входа. Охладив лоб о железо двери, Саша, наконец, решилась, нажала на знакомые с детства цифры. Реакция родственников была предсказуемой. Несмотря на только что прошедший христианский праздник, тётя в выражениях не стеснялась. Дядя тоже злился, но Саша знала, что он в отличие от тёти долго злиться не умеет. — Дядя Паш, — прижала она руки к груди, — ну пожалуйста, я не могу там жить! Как она и рассчитывала, дядя сдался первым, велел ей идти в комнату. Саша с облегчением вошла, включила свет и сразу заметила на столе коробку и свёрток. Развернув их, разревелась. Сева прислал карту со светящимися в темноте звёздами, а Андрюша по виду — дико дорогой бинокль. «Извини, телескоп не нашёл, но бинокль даже мощнее, может не только звёзды, но и туманности в него разглядишь!» — накарябал он на вложенной в коробку записке. Сева в письме извинялся за скромность подарка, но выражал надежду, что он придётся по душе. «Какие же они оба хорошие», — думала Саша, увлажняя подушку, — «не то, что я!» Слёзы привычно сменились отупением. Воспользовавшись им, она открыла ноутбук. Надо было проверить, не взломали ли пароль, пока её не было. При включении тонко запищало в ушах и будто бы опрокинуло в монитор — сказался долгий отдых от электроники. Не успела она опомниться, как в дверь стукнули. — Шура, открой! — потребовал дядя. — Я не хочу есть! — А я не ужинать зову! — А зачем? — напряглась Саша. — Ну, открой! Поколебавшись — что ему интересно, от неё надо, — Саша открыла. У двери стоял не только дядя, тётя тоже была тут. — Собирайся, давай, проводим тебя, — процедила она. — Куда? — растерялась Саша. — Обратно! — Что?! Зачем? — Учитель твой сказал, что настроение у тебя депрессивное, можешь спрыгнуть с балкона. И просил конфисковать у тебя паспорт, чтобы ты не могла покупать сигареты и алкоголь. В груди поднялись пузырьки ярости, но слушать возмущений Саши тётя не стала, вошла в комнату и методично принялась укладывать вещи в сумку. — Он просил передать, чтобы ты телефон взяла, и чтобы не волновалась, тревожить тебя он больше не будет. Ярость сменило смирение, Саша поняла, что уверять родственников в своей сознательности бесполезно, они уже видели какая она — ничем не лучше матери в молодые годы. Наблюдая за тётей, Саша вспомнила о куртке Севы, передала её дяде, пряча запылавшие щёки за рукавом. — Отдашь ему. Подарки решила нести сама. Бинокль сунула в рюкзак, а карту оставила в руке. Стыдно конечно было появиться перед Севой с его подарком, но оставлять карту здесь тоже был не вариант. Тётя более всего была озабочена одеждой, но для Саши имели значение совсем другие вещи. Она неделю из одного и того же не вылезала и ничего — не померла. Попробовала утрамбовать в сумку с вещами книги, но тётя вытащила их обратно. — Паше и так много тащить! Он что, вьючное животное, по-твоему? Поморщившись от досады, Саша вместила в рюкзак ноутбук, незаметно вытащила из-под матраса дневник снов, и положила его в то же отделение. Для книг осталось совсем мало места, но парочку любимых впихнуть удалось. Взгляд упал на модель космического корабля. В рюкзак она бы уже не вместилась, руки тоже оказались заняты, а попросить понести её тётю Саша не решилась. Снова расплакалась. Казалось, оставляя эту поделку, она прощается с детством. В коттедже это чувство, правда, быстро прошло. Сева не удостоил её ни единым взглядом, словом тоже ни одним не обмолвился, все разговоры вёл с тётей и дядей. Саша чувствовала себя такой же беспомощной, как в раннем детстве, когда судьбу её решали взрослые, а ей только и оставалось, что им довериться. Сева своё обещание исполнил, не тревожил её, и вероятно то же приказал Андрюше. У туалета, они, впрочем, иногда пересекались. Встречи каждый раз оставляли неприятный осадок. Андрюша язвительно бросал: «После вас!», и Саша, боясь, что он будет подслушивать под дверью, отползала обратно в комнату. Она конечно всегда включала воду, но не была уверена, что грохот её способен заглушить все звуки. Отдельную озабоченность внушала мысль, что верхний санузел соединён с нижним, но её она старалась отгонять. Ходить в туалет только, когда все спят, было слишком запарно. Саша быстро привыкла к жизни под новой звёздной картой, но о покое в душе по-прежнему оставалось только мечтать. Каникулы подходили к концу, а возвращаться в школу было нельзя. Даже если Маринка будет держать язык за зубами, одного её присутствия хватит, чтобы начать строить планы суицида. Саша вспомнила, как напившись, изрекала за столом, что её нельзя обижать, что всех, кто её обижает, ждёт жестокая расплата. Когда-то это как будто и в самом деле было так, но стоило ли рассчитывать на это теперь? Что если маятник качнулся в обратную сторону, и она не только пережила насилие, но заразилась или залетела? От этих мыслей начинало так мутить, что содержимое желудка обжигало миндалины. Как же в такие мгновения было жаль, что Сева лишил её возможности напиться. Он был как заплутавшее в стенах дома эхо. Иногда она слышала его бубнёж, но в глаза ни разу не видела. Только однажды он подтвердил своё присутствие материально — подкинул ей тесты на беременность. Саша сначала не поняла, что это такое, а когда поняла, чуть не сгорела со стыда. «На всякий случай, чтобы не мучиться плохими мыслями», — было написано в приложенной к тестам записке уже знакомым почерком. Появилось желание немедленно смыть тесты в унитаз, но Саша себя переборола, оставила как последний гвоздь в крышку гроба. Месяц тем временем перевалил за половину. — Саша! — окликнул Сева её, когда она вышла в туалет. — Вы обещали меня не тревожить! — выпалила Саша, пытаясь успокоить мгновенно разогнавшееся сердце. — Обещал, но тут такое дело… Мне звонили твои, спрашивали, почему ты в школу не ходишь. Каникулы закончились несколько дней назад, а ты ни разу в школе не появилась. Классная это конечно заметила. — В школу я больше не пойду! — Почему? — По кочану! Я теперь совершеннолетняя, никто мне не указ, особенно вы! Вы мне не муж, не отец, даже не хозяин этого дома, никто! Ничего на это не ответив, он развернулся и спустился к себе на этаж, как заметила Саша, с сильно сгорбленной спиной. В памяти сразу всплыли сцены с уходящим от неё Смирновым и Севой накануне аварии. Ей хотелось его окликнуть, попросить прощения, но слова застряли в глотке. Вернувшись к себе, Саша долго терзалась, но спуститься так и не решилась. Вскакивала, подходила к тумбочке, и, упёршись в неё носками, останавливалась, как вкопанная. Потекли дни похожий один на другой. Ей исправно доставляли к двери еду, но она часто пропускала доставку. Приходилось есть холодное, если его можно было есть — салаты, бывало, кисли и вяли так, что приходилось их выкидывать. Сначала она радовалась своему одиночеству, но под конец месяца оно стало её доставать. Во время ежевечерних приступов Севы, она входила в комнату мальчишки. Если её комната оставалась темна и неуютна в самый ослепительный день, то у Андрюши она и ночью сияла десятком золотых гирлянд. Саше при первом её вечернем посещении вспомнился фильм «Вход в пустоту». С холодящим живот страхом, она подумала, что её жизнь в этом просторном доме напоминала посмертное существование главного героя фильма. Порой она на минутку ложилась на диван. Втыкалась носом в подушки, в надежде учуять запах Севы — он у Андрюши бывал, слышала она из кабинета его непривычно громкие возгласы. Оставалось лишь гадать, с чего он сделался таким шумным, Андрюша так веселил или он пытался привлечь её внимание. После сцены в спальне, она не раз о нём фантазировала. Вот она впускает его к себе. Он начинает её ласкать, но она отталкивает его под предлогом, что ему надо в душ. Приняв его, он в радостном предвкушении возвращается к двери, но она оказывается заперта. Он стучит, а Саша сидит на тумбочке и давится смехом. Ещё одна, уже более откровенная, а потому стыдная фантазия была связана с натягиванием презерватива. Саша сбегала, пока Сева пытался понять, как его надеть. Ненавидела она своё воображение за такое, но ничего не могла с ним поделать, как ни ужасно было свершившееся в новогоднюю ночь, гормоны выбрасывались по расписанию. К тому почти все её эротические фантазии приходились на дрёму, когда она слабо себя контролировала. Впрочем, она не раз замечала, что фантазии её в отличие от снов отличались целомудренностью, никогда в них действие не заходило дальше лёгкого флирта, а кончалось всё из раза в раз отказом в сексе. Именно от него она получала тонкое телесное удовольствие. В последний день января до того потеплело, что она решилась выйти во двор. Понимала, что рискует кого-нибудь встретить, но не слишком волновалась по этому поводу. Стало как-то всё равно. Присев на кишке перед мангалом, вспомнила осенний пикник, и ей отчаянно захотелось вернуться в тот день. Пускай бы следом её мучили боли, что они в сравнении с тем ужасом, что приходилось переживать сейчас? Она так замечталась, что не сразу расслышала шаги за спиной. Сева с Андрюшей прямо как в тот день, который она только что вспоминала, решили покоптить овощи. Она вскочила, и тут к ней приблизился Сева, так близко, что коснулся губами мочки. — Месячные начались у тебя? — шепнул он. — Нет ещё, — тоже шёпотом отозвалась Саша, совсем себя из-за баханья сердца не слыша. — Сообщи мне, когда начнутся. Саша приказала себе кивнуть. Как будто получилось, но ноги упорно не хотели идти. Она не помнила, как дотащилась до двери в дом. На следующий день выйти уже не решилась, зато в бинокль за мальчишками — другое слово здесь не подходило, — взялась наблюдать. Как же она завидовала Андрюше. Будь у неё другой набор половых органов, Сева тоже мог быть ей другом. Глотая ком досады, она следила за вялым боем на подушках. Наконец Сева и Андрюша упали на землю. Дружок обнюхал обоих, но ногу, будто в знак особого расположения, задрал над хозяином. Андрюша со смехом отодвинул своего питомца. Тот окропил траву в стороне от него и чувством выполненного долга, вытянулся в ногах у Севы. Андрюша тоже придвинулся к Севе, и поднял ногу по примеру своей собаки. Сева только изобразил попытку отодвинуть его, и совсем не протестовал, когда мальчишка положил голову ему на грудь. Привычным жестом он запустил пальцы в золотистые волосы и что-то сказал. Саша пожалела, что не умеет читать по губам. И тут с первого этажа донёсся отчётливый в тишине пустого дома окрик: — Сева! Саша похолодела. Что делать? Позвать Севу или спросить, зачем он понадобился? Собрав волю в кулак, спустилась. — Здравствуйте, — остановилась она на пороге распахнутой настежь двери, — ваш сын сейчас во дворе. Позвать его? Дед, сощурившись на неё, забормотал с некоторым смущением: — Может, ты мне поможешь, а?.. Я тыкалку выронил, а найти не могу. Глаза совсем плохие стали… ага… Саша тихо выругалась, думала, что ему плохо, а тут такая ерунда. «Тыкалка» под которой дед подразумевал пульт, нашлась на полу, под стоящим посередине комнаты столиком. Саша хотела бросить её на диван, но не уверенная в своей меткости — как бы в деда не попасть, отдала в руки. Дед её поблагодарил, но отпускать не спешил. Попросил посидеть с ним. Саша нехотя присела рядом, туда, куда дед шлёпнул ладонью. Стариков она не любила, в её представлении они воняли и несли всякий бред, но отец Севы оказался ухоженным — его маникюру можно было даже позавидовать, — и что совсем уж странно в его годы, вполне вменяемым. Теперь он не принимал её за мальчика, Саша так поняла, из-за отросших волос и натянувшей футболку груди. Обращение «дочка» резало слух, но, она быстро с ним свыклась. Как её только за жизнь не называли. Сложнее было ей — чувствительной к словам-паразитам, не раздражаться беспрестанному «агаканью» старика. Но в остальном речь у него была складная. Первым делом он спросил, живёт она тут или пришла в гости. Потом поинтересовался, сколько комнат в доме, и какая погода за окном. Саша отвечала односложно, совсем отвыкла от бесед, но дед не жаловался, слушал с любопытством. Глаза у него, судя по мутности, и правда, были плохие, Саша быстро перестала стесняться смотреть в его морщинистое, но всё ещё хранящее следы былой красоты лицо. Так и гуляла взглядом от него к окну и обратно. Сева, ещё недавно лежащий в обнимку с Андрюшей на земле, теперь из поля видимости пропал, и это не на шутку её встревожило, не хватало только, чтобы он застал её в своей комнате. Она неловко свернула разговор, сказавшись занятой. Дед упрямиться не стал, но просил зайти ещё. Обещать такого Саша не стала, но и сказать, что это была их первая и последняя беседа язык не повернулся. Закрывшись, долго тряслась как кролик, всё боялась, что дед расскажет о её визите, и Сева решит, что она не против общения не только с его отцом, но и с ним. Но время шло, а он не появлялся. К вечеру Саша расслабилась, и призналась себе, что общаться с дедом, несмотря на его принадлежность к мужскому полу ей было легко. И тут же себе возразила: какой же он мужчина, когда у него, наверное, ещё в прошлом веке всё отсохло. Наступил февраль, но месячные никак не приходили. Саша не раз порывалась сделать тест на беременность, но стоило только взять его в руки, как начиналась паническая атака. Пришлось принять пытку неизвестностью. Что ни день, то слёзные истерики и в промежутках между ними краткие, неизменно кошмарные сны. На второй неделе ожидания из её живота вылез уродливый карлик. Сам перегрыз пуповину и метнулся на кривых ножках под кухонный стол. Несмотря на полуобморочное состояние, Саша смогла дотянуться до ящика с ножами. Достав из него самый большой и тяжёлый нож, стала тыкать под стол наугад — не хотелось ещё раз увидеть того урода, что она произвела на свет. Судя по тому, как карлик заверещал, один из ударов угодил в цель. Звук был препротивный, совсем не похожий на крик младенца, как впрочем, и любого другого живого существа. Сашей овладело такое отвращение, что она решила не просто убить, а порубить тварь на куски. Метод тыка здесь уже не подходил, надо было её изловить. Задержав дыхание, Саша потянула скатерть и вдруг почувствовала резкую боль, карлик вцепился ей в предплечье острыми зубками. Вскрикнув, она выронила нож, но сопротивляться не перестала, долбанула лысую, в кровавых плёнках башку об угол стола, и пододвинула нож ногой. Почти ничего не видя от застилающей глаза боли, всё-таки смогла дотянуться до рукоятки. Сжала её свободной рукой, и, собрав оставшиеся силы, принялась колоть уродливое тельце. Только вот её уколы были карлику, что слону дробина, он нисколько не ослабил давление своих мерзких челюстей. Проснулась с онемевшей рукой и болью в животе, той самой, которую каждый месяц кляла, а теперь со всей возможной для себя страстью призывала. Всё ещё не веря в такое счастье, доковыляла до туалета, и расплакалась, различив на туалетной бумаге пока ещё бледно-красное пятно. Саша помнила, что Сева просил сообщить о приходе месячных, но никак не могла на это решиться. Наудачу в тот же день ей встретился Андрюша. Она окликнула его. — Чё надо? — окрысился он. Саша опешила, с чего вдруг такая грубость. — Ну… ты можешь кое-что Севе передать?.. — Слушай, психическая… только из-за него я тебя отсюда ещё не выгнал! Он просил за тебя! — Да ты что такой?.. — Ты Севу до слёз доводишь, а я должен с тобой любезничать? Я не он! Не святой, знаешь! — До слёз?.. — пробормотала она, не понимая о чём он, и тут только вспомнила, какие обидные слова сказала Севе при встрече на лестнице. Щёки обожгло, что же она творит? Но стыд быстро сменился злостью. — Он тебе жаловаться, что ли на меня бегает? Лицо Андрюши налилось краснотой, пальцы сжались в кулаки. — Какая же ты… Уйди с глаз моих, пока я тебе не навредил!.. Испытывать терпение мальчишки она не стала, удалилась к себе. За окном, будто в насмешку над её горестями весело скакали по газону воробьи. Она принялась их считать, но вскоре вспомнила, как мать говорила, что в детстве она тоже занималась счётом птиц. Ей сделалось ещё более тошно от себя — аутистки конченой.