Under his protection (Под его защитой)

      Густой табачный дым полностью заполнил помещение. К тяжёлому, разъярённому дыханию детектива добавились монотонные удары маятника настенных часов. Харди, сидящий в кресле напротив, замер в ожидании, не решаясь что-либо сказать начальнику.       Несколькими часами ранее в участок, снося всё на своём пути, ворвался Альберт Ланс. Он, не стесняясь в высказываниях и своих действиях, буквально разгромил всё, что попадалось ему на глаза. Паре крепко сложенных бобби всё-таки удалось успокоить мужчину.       Версия детектива рассыпалась на мелкие крупицы, ведь он был уверен, что Брюс — правая рука Ланса — и был тем «бессердечным» убийцей. У полицейского сложилась стройная теория, ядром которой была его любовь к Мари Бернар. А механизмом, заставившим испачкать руки в крови — ревность.       Всё складывалось максимально просто: Брюс был знаком с каждой жертвой, с самой Мари — отсюда и внимание именно к «Обители», и, в конце концов, он был крепко сложен для подобного метода убийств. Все жертвы были связаны и с игорным домом Альберта. Первый мужчина, обнаруженный месяц назад — вовремя не возместил взятую ссуду, второй — проигрался в покер и его выводили охранники, третий — Виктор — также был должен немаленькую сумму казино, а накануне своей смерти и вовсе прогорел до нитки, последний — игнорировал предупреждения о необходимости уплаты займа. Каждого такого горе-игрока Брюс знал, ведь именно он занимался выбиванием денег.       — И каждый из них отправлялся после в «Обитель», — будто прочитав мысли детектива, осмелился произнести констебль Фарлоу.       Мужчина поднял глаза на подчинённого. Впервые Харди видел такой потерянный и одновременно полный решимости взгляд начальника.       — Мы упускаем что-то важное, — противный скрип ножек о пол. — Cherchez la femme, — с ужасным акцентом изрёк старый детектив. — И, сдаётся мне, что Мари не та женщина, — он подошёл к стене, увешанной записками и набросками штатного художника.       — К-какие будут указания, сэр?       — Проверь связь каждой девки из этого гадюшника с казино! Найди хоть что-то! Вперёд!

***

      — Дрянная девка! — очередная оглушительная и увесистая пощёчина. — Ты могла стать бандершей, перестать наконец раздвигать ноги! — впервые жители «Обители» наблюдали за хозяйкой, буквально мечущей молнии.       Лиззи, гордо задрав подбородок, прожигала взглядом женщину напротив. Заалевшие от ударов щёки горели, в уголках глаз скопились слёзы, норовящие вот-вот спуститься солёными дорожками к губам.       — Лайя не создана для этого места! — выкрикнула Элизабет. Зрачки в одно мгновение расширились, окрашивая светлую радужку в чёрный. Девушки и остальные работники, что стояли вдоль стен, приготовились к новому удару: кто-то закрыл глаза, кто-то вжал голову в плечи, кто-то же прикрыл рот ладонью. Никто не рискнул защитить Лиззи, хотя каждый в глубине души понимал, что она права, но идти против Бернар — приговор.       Глухие стоны облегчения зазвучали слишком громко, когда присутствующие поняли, что произошло.       — Жадная тварь! Долг Лайи был уплачен, но ты ценишь только деньги! — Элизабет крепко сжимала вовремя перехваченную руку Бернар. — Давай, признайся, ты же не собиралась её возвращать семье? Потому что ни одна девка не приносила тебе за ночь месячный доход! — не унималась Лиззи, не обращая внимание на то, что Бернар даже не сопротивляется, а внимательно слушает каждое брошенное ей слово. — Да, я шлюха! Но шлюха, знающая ценность человеческой жизни! А ты, — Элизабет ткнула указательным пальцем в грудь хозяйки с такой силой, что та немного отшатнулась, — ты прогнившая до костей!       Установившаяся в столовой тишина была настолько плотной и давящей, что напряжение в воздухе стало осязаемым. Женщины вели самую настоящую борьбу взглядами, высказывая друг другу то, что не могли облачить ни в одну словесную формулировку.       Одной двигало обострённое чувство справедливости, опутанное в тончайшую паутину страха — несмотря на произошедшее, Элизабет оставалась благодарна Мари. В конце концов, благодаря ей, она не сгнила в трущобах от туберкулёза или брюшного тифа, не обслуживала грязных, неспособных на оплату мужчин, не питалась помоями и очистками, не носила лохмотья.       Бернар же давилась воспоминаниями, старательно не позволяя взять им над собой верх. Она, закусив щёку с внутренней стороны, пыталась перенестись хоть на секунду, на ничтожный миг в самое безопасное на земле место — объятия матери. Женщина была полностью согласна со всеми обвинениями Лиззи и даже не пыталась оправдать себя тем, что это бизнес, что она обеспечивает этих девушек работой и крышей над головой. Невидимый купол дал трещину, Мари признала правду, но озвучить это всё равно не решилась.       Стоя в центре помещения, хозяйка борделя находилась сознанием где-то далеко. Воображение рисовало дикие, ужасающие картины. Стоило Элизабет рассказать о плане побега, как в висках женщины запульсировала, причиняя физическую боль, одна единственная мысль — жива ли Лайя? Бернар не понаслышке знала на какие бесчинства и издевательства способны люди Альберта и он сам. Однако отчего-то подруги выбрали в качестве справедливого компаньона именно его. Просторное помещение казалось тесным, давящим. Нещадно хотелось наполнить лёгкие воздухом — чистым, без паров алкоголя, табака, пота, коим было пропитано всё вокруг. Женщину будто что-то душило изнутри.       — Работаешь за двоих! — приказала Мари и отбросила руку девушки в сторону, освобождаясь. Она обвела тяжёлым взглядом всех присутствующих, точно зная, что никто не решится и слова сказать, горько ухмыльнулась. — Остальные — разошлись!       Где-то глубоко в душе она не хотела наказывать Элизабет, но обязательства хозяйки борделя диктовали свои условия. Отчего-то теплилась в сердце надежда, что Лайе благоволит судьба, и она выбралась из этого грязного, жесткого мира. Но этот слабый огонёк мерк под навязчивым натиском вариантов того, что могло случиться на самом деле.       Поднимаясь на ватных ногах к себе, Мари нервно мотала головой из стороны в сторону, пока разум подкидывал изображения окровавленной и обезображенной Лайи, которые сменялись на яркие картинки оргии с её участием. Она будто бы наяву слышала всхлипы, грязные стоны, звонкие удары, влажные шлепки тел. Не в силах терпеть это, Мари зарядила себе пощёчину, пытаясь привести мысли в порядок.       Впервые за время владения «Обителью» Мари позволила себе оградиться от мира и заперлась в комнате. Первым порывом спустя несколько минут размышлений стало желание немедленно отправиться к Альберту и выяснить, что случилось с девушкой. Но оно улетучилось, стоило только хозяйке борделя подумать о том, в каком нелестном свете это выставит её. Отправить кого-то из своих людей? Все они по сути являлись псами Ланса. Подложить под него одну из своих лучших куртизанок? Ни один вариант не казался ей реально работающим.       Устроившись напротив зеркала, женщина устало опустила голову на руки, старательно избегая своего отражения.       — Почему? — хрипло шептала в пустоту Бернар. Как бы плотно она ни сжимала губы, скрыть дрожь не удавалось. — Почему я не отпустила тебя тогда? — первая слезинка скатилась, очерчивая нос. — Знала же, что долговая… — корила себя Мари, обращаясь к Лайе. Она вспомнила, как размышляла о произошедшем и жалела девчонку, считая недавнюю прибыль. Ещё тогда в душе родилось сомнение, но и оно было затоптано перспективой заработать как можно больше.       Хлёсткая отрезвляющая пощёчина. Всхлип.       Мари несмело подняла глаза, сталкиваясь с отражением. Измученная мыслями, молодая женщина смотрела прямо на неё. На секунду ей даже показалось, что та злорадно оскалилась, будто хотела сказать: «Посмотри, до чего ты докатилась».       Воспоминания взяли верх, отключая Бернар от реального мира. Неровное мерцание свечей вырисовывало на зеркальной поверхности события прошлого, которые каждый раз напоминали Мари о том, кто она такая.       Кадры сменялись один за другим: вот она выпускница лионского девичьего пансионата, жаждущая выпустить энергию, преподавать, следом — вечера в кругу местной аристократии, балы. А вот она горько рыдает над телами родителей, ушедших из жизни вместе. Помолвка и… предательство, уничтожившее навсегда ту нежную, любящую мир девушку.       Их было трое, и руководил всем действием, подобно умелому кукольнику, жених Мари. Его не останавливали ни мольбы, ни угрозы, ведь он знал, что девушка осталась круглой сиротой и заступиться некому. В нём не проснулось ни капли сострадания, когда Мари истошно кричала о ребёнке. Каждое прикосновение в ту ночь выжигало в памяти место, которое никогда и ничто не заполнит.       Глухой удар о столешницу и громкое рыдание отскочило эхом от всех поверхностей комнаты, возвратившись к источнику звука.       Бернар сползла со стула и, свернувшись калачиком, обхватила колени, начала раскачиваться. Женщина выла в голос, не заботясь о том, что может быть услышана этажом ниже. Она ненавидела себя, ненавидела несостоявшегося мужа, ненавидела каждого, кто присутствовал в ту ночь в доме, ненавидела родителей за то, что так рано ушли, оставив её одну, ненавидела весь мир…       В то время слава о молодой Мари расползлась по городу и окрестностям быстрее, чем она успела оправиться от травм, нанесённых друзьями жениха. Мысли о замужестве, рождении детей и любви вызывали у сломленной девушки отвращение. Через полгода Мари взяла себя в руки, и первое, что она сделала — продала родительский дом, причинивший столько боли.       В тот день она, изрядно напившись, отправилась бродить по улочкам города, бесцельно, не представляя, что делать дальше. С первыми рассветными лучами, когда казалось, каждый проулок был исследован ею вдоль и поперёк, Мари вышла на небольшую площадь и стала свидетелем интересной сцены. Молодая девушка предлагала себя проезжающим гвардейцам и начинающим работу торговцам за бутылку молока и хлеб. Недоумение мгновенно сменилось жалостью, а женская солидарность не позволила остаться безучастной.       А спустя несколько месяцев Бернар выкупила почти за бесценок здание с целью создания женского приюта. Власть отказывалась поддерживать подобную инициативу, а средства от продажи родительского дома были почти израсходованы. Отчаяние с новой силой захлестнуло молодую женщину, и вот тогда её путь пересёкся с Альбертом Лансом.       Мари резко вскочила на ноги и одной рукой остервенело смела с трюмо косметику.       — Если ты не сломалась тогда, — ударила ладонью о зеркало, — значит, и она сможет! — заставила поверить саму себя в успешный побег Лайи.

***

      Темноту спальни рассеивали первые солнечные лучи, под которыми в воздухе был заметен танец пылинок. Между приоткрытых створок окна гулял утренний немного прохладный воздух, ретиво играющий с занавесками. Лёгкая ткань почти доставала до кровати, будто хотела коснуться спящей девушки и пригладить растрёпанные от длительного сна волосы, хаотично разбросанные на белоснежной подушке. С улицы доносился скрип ветвей раскидистых деревьев, а если прислушаться, то можно было различить и шуршание сброшенной листвы, стелющейся по влажной земле.       Луч, пробившийся через неплотную ткань занавесок, скользнул от макушки к щеке, отчего Лайя заулыбалась. К нему присоединилось ещё несколько светлых полосок, и она, не открывая глаз, перевернулась на бок, подложив руку под голову. Ещё некоторое время девушка тихонько сопела, не желая прерывать сна и возвращаться в реальность.       Лба коснулись тонкие пальцы, а мягкие подушечки очертили скулу. Чьё-то тёплое дыхание напротив, едва уловимое.       — Мммм, — хриплым ото сна голосом промычала Лайя, приоткрыв глаза, но пришлось сощуриться — утро вступало в свои права, заливая комнату ярким светом. — Лиззи?       Первым порывом было — вскочить и броситься к ней, но девушку остановила мягкая рука подруги, уложив обратно. В голове мелькнула мысль — всё было сном. Резкое осознание, подобное рассекающему воздух удару хлыста, сковало тело. Неужели не было ни побега, ни Брюса, ни оказавшегося в нужное время рядом Влада?       — Доброе утро, малышка, — ласковая улыбка подруги без капли сожаления о провалившемся плане.       Элизабет внимательно рассматривала лицо Лайи, а когда поняла, что за мысли завладели сознанием подруги, протянула руку и бережно, невесомо коснулась её щеки, убирая выбившийся локон.       — Дыши глубже, — Лиззи говорила так спокойно, будто за стенами комнаты не существовал тот грязный и прогнивший мир, из которого Лайя так старательно пыталась убежать. — Ты в безопасности, — она пропустила прядь волос через пальцы. — Веришь мне? — а в глазах застыло солнце, отражающееся в окне напротив.       Вместо ответа лишь рассеянное мотание головой — отрицание. Что случилось с её подругой? Когда «Обитель» стала оплотом безопасности?       — Веришь? — мягкий нажим в голосе. Элизабет приняла такую же позу, что и Лайя, удобно уложив голову на согнутую руку.       Причин не доверять подруге, которая помогла организовать побег, не было. Но что-то тревожно пыталось вырваться наружу. На секунду Лайя даже решила, что умерла. Облик Лиззи, обрамлённый дымчатым свечением рассветного солнца был эфемерным, казался иллюзией. Она незаметно прикусила внутреннюю сторону щеки и несколько раз быстро моргнула.       — Верю… Но, — губ коснулся указательный палец Элизабет, не дав закончить фразу.       — Милая, запомни — ты самый сильный человек, которого я встречала, и что бы ни случилось дальше, ты всё выдержишь, — Лиззи продолжала приглаживать волосы Лайи. — Я не могу больше оставаться с тобой. Пообещай мне, что ты будешь бороться… И… Ты можешь доверять ему.       — Кому? Лиз, куда ты? — тихо прошелестел голос Лайи. Пелена из застывших слёз смазала чёткий образ подруги. Горький ком застрял в горле, окончательно лишив возможности проронить ещё хоть одно слово. Девушка боялась моргнуть — ведь вновь открыв глаза, она могла уже не застать Элизабет. — Не надо, не оставляй меня, — беззвучно умоляла Лайя.       Дверь комнаты распахнулась. Не найдя сил поднять голову, девушка уткнулась лицом в подушку, пряча в её мягкости безмолвную истерику. Юное тело содрогалось, выдавая вошедшему её состояние.       Медленной, выжидающей походкой гость приблизился, и только тогда Лайя задержала дыхание, прислушиваясь. Кто-то стоял у кровати. Она чувствовала, как по неприкрытым одеялом плечам, скользит чей-то пронзительный, сканирующий взгляд. Лайя была готова поклясться, что вошедший человек ждал, когда она обернётся.       Через пару секунд справа от неё брякнул поднос, который, по всей видимости, принёс этот кто-то. А уже через мгновение чутких девичьих рецепторов коснулся запах мясного бульона и свежего хлеба. Живот болезненно скрутило. Лайя даже представить не могла, сколько уже по-человечески не ела. Она потерялась в пространстве и времени, а сознание расставляло ловушки. Пережитый стресс стирал грань между реальностью и сном. От аппетитного аромата пищи закружилась голова. Всё ещё боясь вошедшего, девушка осторожно перевернулась и попыталась приподняться на локтях, но ослабленный организм не позволил этого сделать, и она рухнула обратно.       Лайя всё ещё не видела человека, принёсшего поднос, а потому сделала ещё одну попытку. Она до скрежета стиснула челюсть, давя в себе стон, готовый вот-вот сорваться с губ и оповестить всю округу о том, как тяжело ей это даётся.       Вошедший шумно вздохнул, будто его утомило это зрелище.       — Так тебе будет удобнее, — знакомый голос прозвучал так, будто из помещения выкачали весь воздух. Влад. Он не коснулся её, лишь подложил ещё подушку, что покоилась на кресле рядом с кроватью. — Я не причиню боли, — попытка заверить Лайю в добрых намерениях.       Былая слабость покинула девушку, стоило ей наконец понять, где она. Просторная светлая комната с минимальным набором мебели. В отличие от изношенного серого постельного белья из «Обители» — белоснежные хлопковые простыни и воздушное перьевое одеяло. Вместо городского шума — шелест деревьев за окном и птичья трель. Всё выглядело таким аккуратным и чистым, будто до неё никто никогда не жил здесь. На фоне всей этой идиллии, вмиг возникшее чувство отвращения к самой себе, сковало разум девушки. Оно скреблось где-то глубоко внутри и было подобно уличной кошке, стремящейся попасть в тёплый дом. Лайя даже не заметила, как обхватила себя обеими руками за плечи и начала буквально «скоблить», пытаясь избавиться от грязи, всё сильнее впиваясь тонкими пальцами в мягкую кожу.       — Тебе стоит поесть, — Влад обошёл кровать, не сводя взгляда с девушки. Её состояние вызывало в нём тревогу. Проигнорировав нервные действия, мужчина взял в руки поднос и протянул его Лайе.       — Куда делась Лиззи? — оскалившись, поинтересовалась она, не обращая внимания на еду.       — Она дома, — произнёс Влад, а сам поморщился от одной лишь мысли, что «Обитель» действительно кто-то считает домом.       — Дома? Но она была здесь пару минут назад… — не сбавляя оборота, напирала Лайя. — Куда вы её дели? — и только сейчас она решилась поднять взгляд на Влада. Идеально сидящий на нём тёмно-коричневый шерстяной костюм-тройка подчёркивал статус; аристократично-острые черты лица, тронутые утренним солнцем, казались мягче; глубокий взгляд серо-голубых глаз, выражающий искреннюю обеспокоенность. Он по-прежнему стоял у кровати, держа в руках поднос.       — Лайя, должно быть, она приснилась тебе. А последние события, — пауза, чтобы подобрать правильные слова, — твой побег, — решил не упоминать о попытке изнасилования в кабинете Ланса, — это большой стресс для организма. Сейчас всё остынет.       — Тогда, что я здесь делаю? — боясь принять правду, она всё-таки озвучила, — вы меня купили?       Истерический смешок сорвался с губ Влада. Видимо, разум постарался затереть встречу с Брюсом, что произошла несколькими днями ранее и могла стоить девушке жизни.       — Нет, не купил, — пытаясь придать максимально отстранённый тон голосу, он опустил поднос на ноги Лайи. — А сейчас ты должна поесть.       Вместо очередного вопроса за девушку ответил громко буркнувший желудок, напомнив о себе и потребности в питании. Лайя неловко придвинула тарелку и взяла прибор. Несмотря на голод, она не накинулась с особым рвением на пищу, а аккуратно и медленно задвигала ложкой, то и дело макая в ароматный бульон небольшие ломти хрустящего хлеба.       Спустя несколько минут, за которые Влад успел устроиться в кресле у кровати, девушка, не специально звякнув приборами, наконец закончила трапезу.       — Спасибо, — коротко отблагодарив, она отставила поднос на столик. — Но теперь мне нужны ответы.

***

      За весь вечер Элизабет ни разу не спустилась в общий зал. По приказу Бернар всех желающих сегодня не распределяли между свободными девочками, а отправляли к Лиззи, которая даже не успевала подмыться в перерывах между клиентами. Благо, что перед началом смены одна из постоялиц успела тайком принести девушке какого-то алкогольного пойла, чтобы та расслабилась и приняла должное.       Сбившись со счёта после десятого посетителя, Лиззи даже не вставала с кровати. Раздвинув ноги, она лишь выглядывала, чтобы оценить клиента, в надежде, что вот-вот откроется дверь, и войдёт Ричард, который как всегда оплатит время с ней до утра. Молодой человек знал о жажде хозяйки «Обители» к деньгам, и имея недурные аналитические способности, всегда вносил сумму, превышающую ту, что Элизабет могла бы заработать в обычном режиме.       Толстые, худощавые, пьяные, скромные, смердящие или ухоженные — один за другим они менялись сегодня в постели Лиззи, кидали купюры на тумбу, не заботясь, что часть из них слетает на пол. Им было всё равно, кто побывал в ней до, главное — спустить напряжение. Кто-то не церемонясь входил в девичье лоно, кто-то же, наоборот, требовал предварительных ласк. Троих удовлетворил быстрый минет, которым Лиззи владела в совершенстве. За годы жизни в борделе, она научилась отрешаться от действительности и считала это такой же работой, как, например, будь она торговкой рыбы.       Но ночь близилась к концу, а любимый так и не приходил. Когда дверь за клиентом захлопнулась, а следом никто не вошёл, Элизабет облегчённо выдохнула, встала, покачнувшись от слабости в теле, и направилась к умывальнику. Ей было всё равно, что вода в баке давно остыла, и, закинув ногу, девушка упёрлась ступнёй на ободок раковины и начала водные процедуры. Мыло не хотело пениться, и она усердно растирала его между ладоней. На полу образовалась приличная лужа, и Лиззи попыталась дотянуться до полотенца, чтобы кинуть его вниз. Подбадривая себя, девушка напевала известную ей одной старинную деревенскую песню, услышанную когда-то из уст матери. Спустя пару минут, когда обмывание было завершено, а за окном показались первые лучи рассвета, она прислушалась — внизу до сих пор были посетители, на этаже кто-то продолжал ублажать клиентов, о чём свидетельствовали характерные скрипы и стоны.       И только она хотела спуститься вниз, чтобы немного перекусить, как отворившаяся дверь впустила нового посетителя. Бегло оценив его состояние, — мужчина едва стоял на ногах, Лиззи решила обслужить его орально. Натянув лукавую улыбку, она помогла клиенту сесть на край кровати и, проявив инициативу, расстегнула брюки, спустив их вниз вместе с бельём.       Вялый член никак не проявлял признаков жизни, как бы она ни старалась, используя весь свой арсенал жрицы любви. Элизабет помогала себе рукой, но продолжала облизывать и посасывать мужскую плоть. Как только член начал твердеть, мужчина оживился и, намотав на кулак её волосы, собранные в хвост, притянул голову ближе.       Это вышло абсолютно случайно и неожиданно — Лиззи прикусила плоть, отчего клиент вскрикнул и наотмашь ударил девушку по лицу, так что её отбросило.       — А раньше шлюхам выбивали зубы, чтобы неповадно было, — он бесцеремонно встал, натянул брюки и, грязно выругавшись, покинул помещение.       Минута. Две… Пять.       Лиззи так и не вставала. Под головой начало проявляться вязкое тёмное пятно.       Глупо оборвавшаяся жизнь медленно покидала тело молодой девушки. Со стороны казалось, что она всего лишь уснула, повалившись от бессилия рядом с кроватью. Застывшую на лице гримасу испуга прикрывали белокурые пряди, выбившиеся из хвоста. Раскинутые в стороны руки невольно рисовали картину распятия. Обнажённые ноги, согнутые в коленях, уже больше никогда не засеменят по ступеням в ожидании встречи с любимым. А помещения «Обители» больше не наполнит мелодия старинных французских песенок, которых у Лиззи было с лихвой на любой случай.       Какую бы жизнь она прожила? Удалось бы ей воссоединиться с Ричардом? Забыла бы она о годах, проведённых в месте, которое считала домом? Десятки вопросов, оставшиеся без ответов…       Дверь противно скрипнула ржавыми петлями, открывая вид на застывшего в проёме мужчину. А через несколько секунд по этажу раздался отчаянный крик, сорвавшийся на рыдание. Он завыл так дико, так горько, что сродни был пойманному в капкан медведю.       Ричард не заметил, как преодолел расстояние до кровати, как упал на колени, как замедлило ход сердце, давая ему убедиться, что второе уже не бьётся.       Он схватил ещё не до конца остывшее тело, начал трясти, в надежде, что Лиззи проснётся. Боялся столкнуться взглядом с остекленевшими безжизненными глазами возлюбленной.       — Нет, нет, нет! — безумно шептал Ричард, а после прижал её голову к груди и начал раскачиваться, убаюкивая девушку. Губы дрожали. Он не стеснялся плакать, не заботился о том, как выглядит со стороны. Он просто хотел разбудить любимую. Просто еще раз заглянуть в её глаза. В груди невыносимо больно жгло. Не хватало воздуха. Слёзы застилали и, стекая вниз, капали на бледное лицо Элизабет.       На рубашке, именно там, куда уткнулась голова девушки, заалело неаккуратное пятно. Кровяной подтёк впитался в ткань, отчего она неприятно липла к телу.       Он не заметил сбежавшихся на крик проституток. Не почувствовал, как двое крепко сложенных мужчин, взяв его под руки, подняли с пола. Не заметил осевшую по стене и побледневшую Мари.       Молодой мужчина в одночасье превратился в живого мертвеца, безразличного к происходящему. Тьма овладела его сердцем, разлилась чернильным пятном внутри.