Глава 10. Охотник и жертва
1 апреля 2026 г., 00:00
Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто пробиваясь сквозь толщу вязкого мёда. Лайя чувствовала, как тяжёлое, словно налитое свинцом, тело прирастает к постели. Простыни были мягкими, чистыми — такими, каких она не касалась уже много недель. И это первое ощущение комфорта, ворвавшееся в её израненное сознание, почему-то вызвало не благодарность, а глухую, растущую изнутри ярость.
Она резко распахнула глаза. Серый свет осеннего утра просачивался сквозь неплотно задёрнутые портьеры, ложась на паркетный пол длинными, неровными полосами. Комната была незнакомой, но уже не пугала своей чужеродностью — она запомнила её в тот короткий миг, когда смогла разлепить веки в прошлый раз. Или это был не прошлый раз? Сколько времени прошло?
Лайя попыталась приподняться на локтях, но тело тут же взбунтовалось. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные круги. Она замерла, часто и глубоко дыша, вцепившись побелевшими пальцами в край тяжёлого одеяла.
— Вы проснулись, — раздался спокойный, бесстрастный голос откуда-то слева.
Она дёрнулась, резко повернула голову и тут же пожалела об этом — мир качнулся и его пришлось удерживать, вцепившись взглядом в неподвижную фигуру у окна.
Влад стоял, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. На нём была простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающая сильные предплечья. Свет падал на его лицо сбоку, подчёркивая резкие скулы и глубокие тени под глазами — казалось, он не спал всю ночь.
— Что вы со мной сделали? — голос Лайи прозвучал хрипло, срываясь на шёпот. Она ненавидела эту слабость, ненавидела то, что он слышит её такой. — Вы подмешали что-то в еду.
Это был не вопрос. Она чувствовала это. Нет, не так — она знала. Та омерзительная тяжесть в конечностях, когда разум пытается пробиться сквозь вату, набитую в черепную коробку, была ей слишком хорошо знакома. После некоторых клиентов она просыпалась именно так. Разница была лишь в том, что сейчас её тело не саднило от побоев и не ныло от грубого вторжения.
Влад не стал отрицать.
— Сон и покой были необходимы, — его голос звучал ровно, без тени оправдания.
— Ваш организм на грани истощения. Ещё сутки, и вы бы просто… — он замолчал, оставляя конец фразы повиснуть в воздухе.
Лайя почувствовала, как внутри неё закипает что-то горячее, незнакомое. Это не был страх, к которому она успела привыкнуть за дни в «Обители». Это была ярость. Чистая, обжигающая ярость на то, что кто-то снова решает за неё, кто-то снова лишает её выбора, кто-то снова делает с её телом то, что считает нужным.
Она села. Резко, превозмогая головокружение, сжимая зубы до скрежета, чтобы не застонать от накатившей волны тошноты.
— Вы не имели права, — прошипела она, и её голос, кажется, удивил её саму — в нём звучала такая сила, какой она не чувствовала в себе уже очень давно. — Вы не имеете права решать за меня! Вы такой же, как…
Она не закончила. Слова застряли в горле, потому что она увидела, как изменилось его лицо. Влад оттолкнулся от косяка и сделал шаг к кровати, но тут же остановился, будто наткнулся на невидимую стену.
— Такой же, как? — его голос вдруг стал тихим, почти ласковым, и это было страшнее любого крика. — Как те, кто брал вас силой? Как те, кто платил, чтобы сделать больно?
Она сжала одеяло так, что побелели костяшки. Ей хотелось крикнуть «да», швырнуть это слово ему в лицо, но что-то мешало. Что-то, сидящее глубоко внутри, напоминало о том, как он вошёл в комнату в тот первый раз и… не тронул. Как он остановил Брюса. Как он укрыл её своим пиджаком, когда она, обессиленная, упала в его объятия.
— Вы подмешали мне снотворное, — повторила она, цепляясь за злость, потому что злость была безопаснее, чем пугающая пустота непонимания. — Вы лишили меня возможности выбирать.
— Я дал вам возможность жить, — отрезал Влад. — Ваш организм требовал отдыха, иначе он бы просто… — он сжал челюсть, и желваки на скулах напряглись. — Вы не представляете, в каком состоянии я принёс вас. Вы теряли сознание каждые несколько минут. У вас был жар. Вы шептали что-то во сне, и это что-то было не похоже на спокойные сны.
Лайя отвернулась к окну, чтобы не видеть его лица. Она не хотела знать, что шептала. Она не хотела вспоминать те сны, где её снова хватают грубые руки, где над ней снова нависают потные, разгорячённые тела, где она снова пытается кричать и не может, потому что рот забит чем-то вонючим и липким.
— Я не хочу здесь оставаться, — сказала она, глядя на серое небо за стеклом. — Я не хочу быть ничьей… вещью. Ни в «Обители», ни здесь.
— Никто и не говорит, что вы вещь, — голос Влада прозвучал устало. Он провёл рукой по лицу, и этот жест показался ей на удивление… человеческим. — Но куда вы собрались? — спросил он, и в его тоне не было издёвки, только странная, пугающая серьёзность.
Она молчала, потому что ответа не было.
— К родителям? — продолжил он, и каждое его слово падало на неё, как капля ледяной воды. — К тем, кто не пришёл вас проведать? Кто не прислал ни одного письма? Кто продал вас за карточный долг и даже не попытался забрать обратно, когда узнал, что вы там?
Лайя дёрнулась, будто от пощёчины. Она хотела закричать, что он не знает, что не смеет так говорить, но правда душила её, сжимала горло невидимыми пальцами. Потому что он был прав. Каждый день в «Обители» она ждала — ждала, что отец приедет, что мать прибежит, что хоть кто-то из них постучит в дверь и скажет: «Это ошибка, мы всё исправили, ты возвращаешься домой». И с каждым днём надежда таяла, превращаясь в горькую, разъедающую изнутри обиду.
— А если не к ним, то куда? — Влад не отступал. — В какой дом вас примут с распростёртыми объятиями? С вашими документами, с вашей историей, которая, поверьте, уже успела обрасти слухами по всему городу? Или вы думаете найти работу? Кто возьмёт девушку без средств, без рекомендаций, без… — он запнулся, и Лайя почувствовала, что он хотел сказать «без чести», но не сказал.
— Замолчите, — прошептала она, и её голос дрожал. — Замолчите, пожалуйста.
Он замолчал. На несколько долгих, тягучих мгновений в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь её сбивчивым дыханием и мерным тиканьем настенных часов.
— Через час завтрак принесут, — сказал Влад, и его голос звучал уже иначе — мягче, но не менее твёрдо. — Вы поедите, приведёте себя в порядок. В гардеробе есть платья, они должны подойти по размеру. Если нет — скажете экономке, она всё устроит.
— Я не хочу здесь находиться, — повторила она, но в её голосе уже не было прежней ярости, только глухая, безысходная усталость.
— Вам решать, — он уже стоял у двери, положив руку на медную ручку. — Но если вы выйдете сейчас — вы не выживете. Это не угроза. Это факт, который вы знаете не хуже меня.
Он вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.
Лайя осталась сидеть на кровати, сжимая в руках край одеяла, и смотрела на закрытую дверь. Где-то глубоко внутри, под слоями усталости, боли и гнева, пробивалось странное, непривычное чувство. Она не знала, как его назвать. Может быть, это было начало доверия.
***
В полдень небо над поместьем затянуло свинцовыми тучами. Ветер гнал их с востока, обещая затяжной осенний дождь, и воздух наполнился той особенной, предгрозовой свежестью, от которой хотелось глубоко дышать, несмотря ни на что. Лайя стояла у окна в своей комнате, рассматривая сад, раскинувшийся за стенами замка. Платье, которое экономка — сухая, молчаливая женщина лет пятидесяти — принесла ей утром, сидело идеально. Тёмно-зелёный муслин, скромный, но добротный, с длинными рукавами и высоким воротом, закрывающим следы на шее. Лайя провела пальцами по вороту, чувствуя под тканью заживающие ссадины, и поёжилась. Она всё ещё злилась. Злилась на Влада за то, что он усыпил её, как беспомощного ребёнка. Злилась на себя за то, что не смогла дойти до конца, что не хватило сил. Злилась на весь мир, который устроен так, что она, девятнадцатилетняя девушка, вынуждена просить защиты у чужого, опасного мужчины. Когда в дверь постучали, она вздрогнула, но ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Да. Дверь отворилась, и на пороге возник Влад. В руках он держал что-то, скрытое тёмной тканью. — Как вы себя чувствуете? — спросил он, входя и прикрывая за собой дверь. В его взгляде не было той настороженной жёсткости, что утром, но и расслабленности тоже не было. — Лучше, — коротко ответила Лайя, не оборачиваясь к нему. Она продолжала смотреть в окно, наблюдая, как первые тяжёлые капли начинают бить по стёклам, оставляя на них прозрачные, быстро стекающие дорожки. — Вы достаточно окрепли, чтобы… — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Я хочу вам кое-что предложить. И вы вольны отказаться. Лайя медленно повернулась. Влад стоял в центре комнаты, и в руках у него была небольшая, изящная вещица, которую он держал так, словно она была чем-то хрупким и драгоценным. Она не сразу поняла, что это, но, когда свет упал на узкий, отполированный клинок, её сердце пропустило удар. Нож. Не такой, как тот, тупой и короткий, что Лиззи принесла ей в «Обитель». Этот был другим — смертоносным, красивым в своей опасной простоте. Рукоять из тёмного дерева, плавно переходящая в тонкое лезвие без гарды, и металл, отливающий холодным серебром даже в пасмурном свете дня. — Вы боитесь, — сказал Влад, и это было утверждением, а не вопросом. Он видел, как она отступила на шаг, как побелели её пальцы, вцепившиеся в подоконник. — И это правильно. Страх — не враг, Лайя. Страх — это то, что заставляет нас быть осторожными. Но если позволить ему управлять вами, он убьёт быстрее любого клинка. — Зачем вы это принесли? — её голос был тихим, но в нём не было истерики. Только глубокая, выматывающая настороженность. — Я хочу научить вас защищаться, — сказал Влад, и в его словах не было намёка на похоть или желания власти. Только странная, непривычная для него забота. — Я не всегда буду рядом. И если вы решите уйти… — он помолчал, — я хочу быть уверен, что у вас будет шанс. Лайя смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она искала подвох, пыталась прочитать между строк то, что обычно скрывалось за словами мужчин, когда они предлагали что-то подобное. Но его лицо было спокойно, а глаза — тёмные, глубокие — смотрели на неё с непривычной мягкостью. — Вы боитесь, что я сбегу? — спросила она, и в её голосе прозвучала тень прежней дерзости. Уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. — Я боюсь, что вы сделаете глупость, — ответил он честно. — И что за эту глупость придётся платить слишком дорогую цену. Лайя опустила взгляд на нож. Металл тускло поблёскивал в его руке, и она вдруг остро, почти физически ощутила, как ей не хватало этого чувства — чувства, что у неё есть оружие. Даже тот маленький, тупой нож для бумаги давал ей иллюзию защиты, возможность сказать себе: «Я могу сопротивляться, я не беспомощна». — Хорошо, — сказала она, поднимая глаза. — Научите.***
Гроза разразилась, когда они вышли в небольшой внутренний двор, окружённый каменными стенами. Дождь лил как из ведра, заливая брусчатку, превращая её в тёмное, блестящее зеркало, отражающее свинцовое небо. Ветер рвал полы плаща Влада, но он, казалось, не замечал ни холода, ни сырости. Лайя стояла напротив, дрожа от холода и напряжения. В её руке лежал тот самый нож, и она сжимала его так, что побелели костяшки. Влад снял сюртук и теперь был в одной рубашке, намокшей и прилипшей к телу, обрисовывающей каждую мышцу. — Расслабьте руку, — сказал он, подходя ближе. — Если будете сжимать так сильно, клинок выскользнет в самый неподходящий момент. — А если я его уроню? — спросила Лайя, не разжимая пальцев. — Тогда вам придётся защищаться тем, что есть под рукой, — ответил он спокойно. — Но давайте представим и начнём с того, что вы его не роняли. Он оказался совсем рядом, и Лайя почувствовала, как её тело напряглось, готовое к бегству. Слишком близко. Слишком сильно от него пахло дождём и чем-то ещё — древесным, терпким, вызывающим необъяснимое волнение, которое она тут же подавила. — Я не причиню вам вреда, — сказал он тихо, словно прочитав её мысли. — Но вы должны мне верить. Хотя бы сейчас. Лайя кивнула, не доверяя голосу. Он взял её за запястье — мягко, не сжимая, и она заставила себя не отдёрнуть руку. Его пальцы были прохладными, покрытыми каплями дождя, и это прикосновение было… странно. Не таким, как у других. Не липким, не грубым, не требующим немедленного подчинения. — Не держите оружие как продолжение руки, — объяснял он, осторожно разжимая её пальцы и перекладывая нож. — Это не часть вас. Это инструмент. Вы управляете им, а не он вами. Его ладонь накрыла её руку, и он направил клинок вперёд, показывая правильный хват. — Когда вы боитесь, ваше тело деревенеет. Это нормально, это инстинкт. Но если вы застынете — вы проиграли. Нужно двигаться. Нужно дышать. Лайя попыталась расслабиться, но напряжение не уходило. Она чувствовала его так близко, и каждый нерв в её теле кричал об опасности, хотя разум понимал — прямо сейчас он не угрожает. — Я не могу, — прошептала она, и дождь смыл слезу, предательски скатившуюся по щеке. — Я не могу расслабиться. Каждый раз, когда мужчина подходит так близко, я… Она не закончила. Она не могла говорить об этом. Не сейчас. Не с ним. Влад отпустил её руку и сделал шаг назад. Расстояние между ними увеличилось, и Лайя смогла, наконец, сделать полноценный вдох. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было разочарования. Только понимание. — Тогда давайте по-другому. Вы будете нападать, а я защищаться. — Но я не умею нападать, — растерянно сказала Лайя. — Поэтому я и здесь, — он улыбнулся уголком губ, и эта улыбка была не насмешливой, а какой-то… ободряющей. — Попробуйте ударить меня. Куда угодно. Я буду уклоняться. Лайя неуверенно подняла нож. Она никогда не держала оружия в руках, не считая того жалкого клочка металла в «Обители». Ей казалось, что она выглядит нелепо, что он сейчас рассмеётся, но Влад стоял неподвижно, с серьёзным лицом, и ждал. Она замахнулась, и её рука дрогнула. Движение получилось неуклюжим, смазанным, и Влад легко уклонился, даже не сходя с места. — Слабо, — сказал он. — Попробуйте ещё. Не думайте, просто делайте. Она замахнулась снова, и снова промахнулась. В третий раз — тоже. С каждым неудачным ударом в ней росло раздражение — сначала на него, потом на себя, на свою неуклюжесть, на свою слабость. — Вы боитесь сделать мне больно, — сказал Влад, уклоняясь от очередного выпада. — Не бойтесь. Я не сломаюсь. — А если я случайно… — Не случайно, — перебил он. — Случайно ножом никого не убивают. Для этого нужна решимость. Есть она у вас? Лайя замерла, сжимая нож. Есть ли в ней решимость? Она вспомнила Брюса, его грубые руки, его лицо, искажённое похотью. Вспомнила, как она билась, как царапалась, как кусалась, пытаясь вырваться. Вспомнила, как она, обессиленная, упала в чьи-то сильные руки, и эти руки подхватили её, не дав упасть. — Есть, — сказала Лайя, и в её голосе прозвучала сталь, она не узнавала в себе. Девушка сделала выпад, быстрый, злой, и на этот раз Влад едва успел отклониться. Лезвие прошло в сантиметре от его плеча, разрезая рукав мокрой рубашки. — Вот, — выдохнул он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Теперь вы поняли. Они продолжали ещё долго. Дождь лил не переставая, и Лайя промокла до нитки, но не чувствовала холода. Влад учил её двигаться, уклоняться, наносить удары, не давая противнику приблизиться. Он показывал, куда бить, чтобы причинить боль, чтобы выиграть время, чтобы спастись. А потом случилось то, что изменило всё. Лайя сделала резкое движение, и Влад, блокируя удар, оказался слишком близко. На одно мгновение они замерли: она с ножом у его горла, он — с руками, сжимающими её запястье, но не для того, чтобы обезоружить, а чтобы удержать на месте. Дождь стучал по камням, по их лицам, по холодному металлу клинка. Лайя смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, отражающие свинцовое небо — и видела там не страх, не гнев, а что-то совсем иное. Что-то, что заставило её сердце биться быстрее, но не от страха. — Ты думаешь, что стала охотником, — тихо сказал Влад, и его голос почти терялся в шуме дождя, — но всё ещё ведёшь себя как жертва. В чём же твоя сила? Она чувствовала слабость в своих руках. Нож у его горла дрожал, и она ненавидела себя за эту слабость. Но отступить сейчас, опустить оружие — значило сдаться. Снова. Как в тот раз, когда она позволила себе отключиться, когда Виктор насиловал её. Как в тот раз, когда Брюс… Она сильнее сжала рукоять, и лезвие коснулось его кожи, оставляя тонкую, едва заметную царапину. Капелька крови смешалась с дождевой водой и стекла по его шее, исчезая за воротником рубашки. — В том, что я знаю цену жизни, — сказала она, и её голос не дрожал. — И вашей, и своей. В его глазах вспыхнуло что-то. Восхищение? Уважение? И уголки губ дрогнули в улыбке. — А теперь, — прошептал он, и его дыхание коснулось её лица, — что ты будешь делать с этой силой? Лайя смотрела на него, на его шею, открытую для её удара, на его руки, которые способны были легко выбить нож, но не делали этого. Она могла бы нажать. Одно движение — и всё закончится. Но закончится что? Её страхи? Её боль? Или та странная, пугающая и одновременно манящая связь, которая возникла между ними в этот момент? Она медленно опустила руку. Нож со звоном упал на брусчатку. — Я не убийца, — сказала она, и в её голосе не было сожаления. — Я не стану такой, как они. Влад смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. А потом сделал то, чего она совсем не ожидала — он улыбнулся. По-настоящему, открыто, и от этой улыбки его лицо, обычно такое суровое, стало почти… красивым. — Вы сильнее, чем думаете, мисс Бёрнелл, — сказал он, поднимая нож и протягивая его ей рукоятью вперёд. — Сильнее, чем многие из тех, кто никогда не знал боли. Запомните это. Она взяла нож, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. В этот раз она не отпрянула.***
Ночь опустилась на поместье, густая и тёмная, как чернила. Дождь прекратился, но ветер всё ещё гулял по саду, срывая с деревьев последние листья и швыряя их в окна, словно пытаясь достучаться до тех, кто прятался за стёклами. Лайя не спала. Она лежала в постели, глядя в потолок, и чувствовала, как в груди разрастается что-то, похожее на… решимость? Или безумие? Она не знала. Она знала только, что не может оставаться здесь. Не потому, что Влад был опасен — он был опасен, но совсем не так, как другие. А потому, что если она останется, если позволит себе привыкнуть к этой мягкой постели, к чистой одежде, к сытной еде, к его странной, неловкой заботе — она перестанет быть собой. Она станет зависимой. А зависимость — это клетка, из которой нет выхода. Она уже была в одной клетке. Второй она не вынесет. Лайя бесшумно поднялась. В комнате было темно, лишь слабый свет луны пробивался сквозь тучи, освещая серебристым сиянием край кровати и полоску паркета у двери. Она натянула платье, накинула на плечи тёплую шаль, которую предусмотрительная экономка оставила на спинке стула, и на цыпочках двинулась к выходу. Нож она взяла с собой. Он лежал под подушкой, холодный, тяжёлый, и сейчас его тяжесть успокаивала. Она чувствовала себя менее беспомощной, более готовой к тому, что ждало её снаружи. Коридоры замка были пусты и тихи. Единственным звуком, нарушавшим безмолвие, был мерный, успокаивающий скрип старых балок и далёкий бой часов, отбивающих полночь. Лайя двигалась осторожно, стараясь не шуметь, и каждый шаг давался ей с трудом — тело всё ещё ныло, мышцы, разогретые дневной тренировкой, протестовали против нового напряжения. Парадная дверь оказалась не заперта. Лайя на мгновение замерла, удивлённая такой беспечностью, но потом поняла — в этом месте не ждали воров. Или, может быть, Влад просто не боялся их. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и она судорожно вздохнула, делая шаг в темноту. Сад, раскинувшийся перед замком, был погружён в непроглядную тьму. Деревья, обнажённые ветром, тянули к небу свои чёрные, скрюченные ветви, похожие на руки утопающих. Луна то выходила из-за туч, то снова пряталась, и тогда темнота становилась совсем уж непроглядной. Лайя пошла вперёд, туда, где, как она помнила, должна быть дорога. Она не знала, куда именно идёт, но знала одно — прочь. Прочь от этого места, от этого человека, от этого странного, пугающего чувства, которое он в ней вызывал. Чувства, которое она не могла назвать и не хотела в нём признаваться. Ветер рвал её шаль, бросал в лицо мокрые листья, и она шла, спотыкаясь о корни, о камни, о собственную слабость. Дождь начался снова — сначала редкие капли, потом всё чаще, плотнее, и через несколько минут она промокла до нитки, дрожа от холода, но не останавливаясь. Она почти дошла до калитки, когда услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, безошибочно нацеленные на неё. — Лайя. Она замерла, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха — от злости. На него. На себя. На этот бесконечный, бессмысленный бег. — Вернитесь в дом, — сказал он, и его голос звучал устало, без гнева. — Вы простудитесь. — Не вернусь, — прошептала она, не оборачиваясь. — Я не могу здесь оставаться. — И куда вы пойдёте? Она не ответила. Она сама не знала, куда. Просто прочь. Туда, где её не будут жалеть, не будут пытаться спасти, не будут решать за неё. Где она сама будет отвечать за свою жизнь. Она сделала шаг к калитке, и в следующий миг оказалась прижата к стволу старого дуба. Рука Влада лежала на её плече, не сильно, но достаточно твёрдо, чтобы она поняла — не вырвется. Он не прикасался к ней грубо, но его близость вызывала в ней бурю эмоций — страх, гнев и что-то ещё, что она отказывалась признавать. — Отпустите, — прошипела она, пытаясь высвободиться. — Нет, — спокойно ответил он. И тогда она выхватила нож. Движение было быстрым, резким — то, чему он научил её днём. Она приставила лезвие к его горлу, в её глазах горел дикий, почти безумный огонь. — Отпустите меня, — повторила она. Голос дрожал, но рука, державшая нож, была тверда. Влад смотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было ни страха, ни злости. Только бесконечная, почти родительская усталость. — Вы убьёте меня? — спросил он и в его голосе прозвучала странная, непривычная мягкость. — Если придётся. Он усмехнулся, и лезвие чуть сильнее прижалось к его горлу. — Не придётся, — сказал он тихо. — Я не держу вас силой. Вы вольны уйти в любую минуту. Но прежде чем вы это сделаете, ответьте мне на один вопрос. Она молчала, чувствуя, как дождь заливает её лицо, смешиваясь со слезами, которые она не могла больше сдерживать. — Куда вы пойдёте? — спросил он. — Не сейчас, не в эту минуту. Куда вы пойдёте, когда выйдете за эту калитку? К кому? К родителям, которые продали вас? К людям, которые видят в вас только товар? К миру, который уже успел навесить на вас ярлык? — Я найду способ, — прошептала она, и её рука дрогнула. — Какой? — он не отступал. — Вы не умеете ничего, кроме как рисовать. Вы не знаете, как зарабатывать на жизнь. У вас нет ни денег, ни дома, ни имени, которое откроет перед вами двери. Вы выйдете отсюда и через день окажетесь в той же канаве, из которой вас вытащили. Или того хуже. — Хватит! — закричала она, и нож упал на мокрую землю. Она ударила его в грудь кулаками, снова и снова, выплёскивая всю ту боль, всё то отчаяние, которое копилось в ней все эти недели. — Хватит, слышите?! Я не хочу! Я не хочу быть беспомощной! Я не хочу зависеть! Я не хочу быть ничьей вещью! Ни вашей, ни Мари, ни этих… этих… Она захлёбывалась слезами, слова путались, и она уже не понимала, что говорит. А он стоял, не двигаясь, позволяя ей выплёскивать на него всю свою боль, всю свою злость, всё своё отчаяние. Когда её силы иссякли, когда она замерла, обессиленная, прижавшись лбом к его груди и судорожно всхлипывая, он осторожно, медленно, словно боясь спугнуть, накинул ей на плечи свой плащ. — Вы сильная, Лайя, — сказал он тихо. — Сильнее, чем думаете. Но даже сильным иногда нужна помощь. Это не делает вас слабой. Она подняла на него заплаканное лицо, и в её взгляде не было ненависти. Только усталость и… смирение? — Я не хочу быть вам должна, — прошептала она. — Вы никому ничего не должны, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая ей теплота. — Ни мне, ни кому-либо ещё. Если вы пожелаете уйти — уйдёте. Я не стану вас удерживать. Но не сегодня. Не в такую ночь. Дождитесь утра. Поспите. Примите решение с ясной головой. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Она была так измотана, что даже спорить не было сил. — Я… — начала она и замолчала. — Знаю, — сказал он, и его рука, лежащая на её плече, сжалась чуть сильнее, прежде чем отпустить. — Идите. Я провожу вас. Она не помнила, как они вернулись в замок. Не помнила, как поднималась по лестнице, как вошла в свою комнату, как опустилась на кровать. Она помнила только, как он остановился у двери, глядя на неё, и сказал: — Спите. Завтра будет новый день. А потом дверь закрылась, и она осталась одна. Лайя сидела на кровати, дрожа от холода и нахлынувших чувств, и смотрела на дверь, за которой скрылся Влад. В её руке всё ещё был зажат его плащ — тяжёлый, промокший, пахнущий табаком и дождём. Она не знала, почему не выбросила его. Не знала, почему прижала к лицу, вдыхая этот странный, терпкий запах, в котором, казалось, смешались все тайны этого человека. Она не знала, сможет ли ему доверять. Не знала, сможет ли доверять хоть кому-нибудь после всего, что с ней сделали. Но в эту ночь, оставшись наедине с дождём за окном и тишиной старого замка, она позволила себе одно — перестать бояться. Хотя бы на несколько часов. Хотя бы пока не наступит рассвет. Лайя свернулась на кровати, укутавшись в его плащ, и впервые за много дней уснула без кошмаров.
