Заглушка

      Прошло две недели с последней встречи Анатолия Степановича с Анатолием Андреевичем. Уже вечер, совсем скоро наступит ночь. В свете настольной лампы Дятлов недовольно чиркал в документах, один за другим меняя листы и расписываясь там. Он второй день не может нормально поспать. Либо бежит к Брюханову, либо на БЩУ-4, либо в реакторный цех. Соседка Ирина Владимировна скоро поселится у них. Коля вообще не приходит домой, даже не отзванивается. Неужели так сложно? Однако, в связи со всеми проблемами он забил на Фомина. Мужчина переживал только за сына и обстановку на работе. А человек, давно ставший простым сожителем, его не волновал. Может хоть сейчас выселиться из квартиры. Последнее время они почти не виделись. Да и до аварии не совсем близки были. Наверное, этот омега пошел на блядки. Фомин не отличался таким потаскушечьим поведением, но чем черт не шутит. Звонок. В трубке слышатся долгожданные слова: «Вас сменят. Можете отдохнуть.» Дятлов вздыхает, забирает с собой документы, намереваясь дописать дома и, наконец-то, уходит.       Приходит он домой поздно. Как всегда переодевается, встает под душ, идет на кухню, раскладывает там все документы. И замечает записку от Ирины Владимировны: «Приходил Николай. Сказал, что Ваню уложит. Ужин в холодильнике. Завтра утром загляну». Дятлов только убрал записку и хотел встать, как послышались детские шаги.       — Ваня? — Дятлов удивленно смотрит на него. Он опять не ожидал увидеть ребенка. — Что не спишь?       — Не спится мне, — мальчик подходит ближе к отцу. — Коля ходил и кричал. Ругал меня почему-то. — ребенок потёр глаза.       — Почему это он кричит в нашем доме? — Дятлов ничего не понимает, но только сейчас замечает, что глаза у Вани красные. — Ты плакал?       — Немножко. Можно я с тобой останусь? Давай пойдем спать вместе, папа, — мальчик подходит еще ближе. Дятлов встает, хватает сына, кружит его, щекочет, целует в макушку и порозовевшие щеки. Разве может быть что-то дороже его смеха? Его пухлых губок и розовых щечек? Его белобрысых вихров волос, которые скоро можно будет заплетать?       — Коля проснется… Разбудим… — смеясь, говорит мальчик, — Хватит! Лопну от смеха!       А мужчина так и ходит с ним по комнате, пока не устает. И пока не видит перед собой недовольного Фомина. Он глядит поверх очков, в брюках, тапочках и наполовину расстёгнутой рубашке без галстука. Подтяжки спущены и болтаются. Ваня, заметив его, прячется за отцовскую шею, будто убежать хочет. А Дятлов ровно смотрит на Фомина.       — Тише! — рычит тот, поправляя очки. — Ты не понимаешь, что я дольше Брюханова в этом Киеве проторчал, хрен отделаешься от них всех! — мужчина покраснел, и если бы не был в доме, то сплюнул бы.       — Ты не у себя дома, чтобы орать на всех, — Дятлов придерживает ребенка, чувствуя дрожь маленьких плечиков. — Не смей на него орать. Ты не один работаешь на АЭС и не ты один устаешь. Это не повод кричать.       — Дятлов!       — Фомин! — альфа подошел к омеге, заглядывая в глаза, да так, что тот пошатнулся. Он увидел в глазах Анатолия вспыхнувшую бешеную злость. — Как только мы разбираемся с блоком, ты выметаешься отсюда. Понял?       Омега недовольно уходит, предварительно кивнув. Дятлов смотрит на мальчика, который потирает мокрые глаза.       — Не плачь, зайчик, — он укладывает Ваню как младенца, — Пела ночью мышка в норке: «Спи, мышонок, замолчи»…       — Дам тебе я хлебной корки, и огарочек свечи… — мальчик зевнул, уткнулся мужчине в грудь, а рукой полез за шею, чтобы обнять.       Дятлов выключил свет, сел обратно за стол, повернул лампу и включил ее. Её слабый свет лежал на бумагах, карандаше, авторучке. Мужчина апатично пялился в стену, баюкая ребенка и продолжая шептать любимую сказку сына. Ваня шептал, повторяя за ним, закрывая глаза и зевая. Малыш был копией умершего супруга. Пухловатые губы, белобрысые волосы, серо-голубые глазки, вздернутый носик, веселый нрав. Уже прошло два года, как нет супруга. Фёдора. Но перед глазами все ещё встает его побледневшее и осунувшееся за неделю до смерти лицо. И широкая улыбка. Фёдор никогда не отступал назад, никогда не предавался пессимизму. В некоторые моменты Анатолий думал, что умирая, супруг передал свои черты сыну. Чтобы оставить память и поддержку. Ребёнок уже спал, тихо посапывая. А он все еще пялится в стену.

      Ситников лежал на диване и смотрел на дочь. Та что-то бормотала, иногда взвизгивала и махала руками. Вокруг были раскиданы ошметки листа бумаги. Она схватила чистый лист, порвала его, а кусочки разложила вокруг. Кубики девочка ставила то в линеечку, то башенкой. Иногда она подходила к нему, что-то неразборчиво говорила и убегала опять. Толя лишь слабо улыбался. Последняя ссора ни к чему не привела. Попытка поговорить о дочери, о ее поведении была тщетной. Брюханов сказал, что как только закончится кутерьма с АЭС, они поедут в Симферополь. К его родственникам. Виктор был уверен, что во всем виновата Припять, что его супруг спятил и ему нужен отдых. Толя так не думал. Взбесившийся Брюханов чуть не задел его ножом, когда резко повернулся. В глазах собрались слезы. Когда Алёна подошла в очередной раз, он сел и взял ребенка на руки.       — Посиди со мной, малыш, — он уселся поудобнее, прижимая дочь, которая тем временем вертелась как вошь на гребешке.       — Нет… Пути мя… — девочка уперлась руками и пыталась выбраться из родительских объятий.       — Алёна… — голос прервался и задрожал. Мужчина неловко заерзал. — Алёна. Говори правильно…       Больше он не сказал ни слова. Мужчина задрал голову, откинувшись на спинку дивана. Из глаз брызнули слёзы, нижняя губа затряслась. Девчушка подняла голову, а потом стала утирать чужие слезы. А потом и заревела сама, обхватив руками шею, а ногами торс матери. Толя поднял глаза вверх. Все расплылось, будто исчезло, будто он ослеп. А вдруг он и правда ослеп, и не видит ничего? Что вся его любовь — плод фантазии и слепых глаз. А ребенок — внутреннее я, которое он так отчаянно защищает. Всё плывет, он никак не может сфокусироваться и чувствует только прикосновение ребенка. Он не хочет ее отпускать, он не хочет говорить с Брюхановым. Он хочет… Он хочет забрать ее и убраться отсюда туда, где он спокойно сможет с ней жить. Где он спокойно выйдет на работу, решит все вопросы о дочери и просто будет жить.       Брюханов пришел на удивление раньше и застал Ситникова рядом с ребенком, а не на кухне. На его вопросительный взгляд Толя не ответил. Только отвернулся к ребенку. Алёна подходит к Брюханову, что-то говорит и сует ему в руку. Это бумажка. Виктор гладит её по голове, а Ситников садится на диван, наблюдая за действиями мужчины. Виктор же отдает бумажку обратно и отправляет девочку играть дальше. Она пытается ухватить его за руку или ухватится за штанину брюк, но мужчина не обращает на это внимание. Тогда девочка капризничает, топает ногой и что-то лопочет. Брюханов поднимает взгляд на супруга. Тот сидит скрестив руки на груди, и весь его вид так и говорит: «Это твоя дочь. Успокой её, папашка.»       — Па, — ревет она и все-таки хватает мужчину за руку, прижимаясь к ноге мокрым лицом.       — Нам надо поговорить, — вдруг заявляет Брюханов, взяв девочку на руки, — успокой её, и пошли на кухню. Возьми ее!       — Дочь, пошли, он не хочет с тобой обниматься, — тихо говорит Ситников, забирая ребенка, которая что-то невнятно говорит. — Не плачь, а то глазки болеть будут.       — Нет-нет-нет, — девочка вытирает глаза кулачками, а потом целует Ситникова в щеку. — Люблю.       — А папу? — омега слабо улыбнулся, поглаживая девочку по спине. — Папу любишь, Алён?       — Мама… — ребенок гладит по щеке мужчину и опять целует в щеку. — Маму люблю.       Брюханов вышел из комнаты. Ситников посадил девочку на диван, потрепал по макушке, поцеловал и пошел вслед за мужем. Брюханов прикрыл дверь в их спальню — переодевался. Ситников включил газ, поставил кастрюлю и чайник и ждал мужа. Виктор зашел не с совсем довольным лицом, но и не злым.       — Ты не так много времени проводишь с ней, чтобы она признавалась тебе в любви, — вдруг сказал Ситников. — Она хватает за руку и прижимается к ноге, только когда признает человека. Она тянулась к тебе. Почему ты не хотел стоять с ней, Витя?       — Она плохо разговаривает. От слова совсем. Ты…       — Неужели ты заметил, что она ведет себя по-другому? Не как другие дети. Ты правда это заметил? — вдруг вспыхивает Толя. Он не кричит, но ему очень хочется это сделать. Однако, он может и получить по лицу за крик. Они с Витей договорились говорить обо всем спокойно…       — Не перебивай! Садись лучше со мной рядом. И расскажи мне всё, — Брюханов пододвинул стул, Толя сел рядом.       Они пили чай, пока Толя все рассказывал. Он чувствовал в каком-то роде облегчение. Облегчение в том, что не он один знает о проблемах своего ребенка, что именно отец ребенка слушает его сейчас. Ситников надеялся, что муж поймет его, предложит решение проблемы. Во время рассказа он чувствовал, что начинает уставать. Глаза слипались, хотелось лечь, полежать. Толя сам не заметил, как начал дремать на плече у Виктора, при этом сжимая его пальцы.       — Дятлов, да Дятлов. Сдался ему этот кобель… — эти слова расплывались в ушах Ситникова, находящегося в тянущей в сон дремоте.       Он проснулся ночью возле мужа. Тот спал, тихо сопя и иногда похрапывая. Толя приподнялся, оглядывая все вокруг и не понимая что произошло. Вечер. Чай. Разговор. Сон. А теперь ночь, и он лежит рядом с мужем. Может всё это было сном? Толя аккуратно прижимается к Виктору, кладет голову ему на грудь и обнимает. Поглаживает мягкие руки, кудрявые волосы. А потом вдруг замечает на руке синяк и понимает, что все наяву. Что это лишь краткий миг, когда он может без боли вспомнить их общее прошлое. Их общее счастье. Бывшее счастье. Брюханов ёрзает на постели, приобнимает супруга и сопит дальше. Толя опять плачет, и под градом слёз опять засыпает.       Просыпается он только утром. Потягивается и чувствует себя более менее отдохнувшим. Но отсутствие мужа под боком немного напрягло его. Уже 10 утра?! Срываясь с постели, он пулей бежит в детскую. Но там нет Алёны. В доме никого нет. Он обходит комнаты по пять раз, пытается что-то найти. Из горла внезапно вырывается стон. Он в панике бежит в детскую и замечает вчерашний обрывок бумажки, на которой написано Витиной рукой: «Алёна со мной, не беспокойся». Толя сжал бумажку и со злостью швырнул ее в стену. Переоделся, улегся на диван и не вставал, пока не пришел Виктор с ребенком.       — Так сложно было сказать мне?! — накинулся на мужа Ситников. — Вчера не договорили, и сегодня чёрти что творишь! Ты вообще слышишь меня?!       — В поликлинике были, — сухо ответил Виктор, снимая ветровку с ребенка. — Вчера послушал тебя, и подумал, что обследование бы не помешало.       — Ты о чем? Какое обследование? — замотал головой Ситников. — Я говорил о посещении психолога или психиатра. В остальном она здорова, будь уверен.       — Я теперь во всем не уверен, — ответил Брюханов. — Ни в нашем браке, ни в твоей любви, ни в том, что она мой ребенок.       — Что это за глупости, Витя? — Толя ничего не понимал и был озадачен, но взглянув на ребенка он замер. — Она плакала? Из-за того что просто брали кровь с пальца?       — И не только с пальца, — хмыкнул Брюханов сложив руки на груди. — Что-то мне подсказало, что нужно сделать анализ принадлежности к полу*…       — Что ты сейчас сказал? — вскинулся Ситников, подходя к Брюханову и смотря прямо в глаза. — Анализ половой принадлежности?!       — Да. Половой принадлежности, — кивнул Брюханов. — И результат пришел очень быстро.       — Господи… — Анатолий схватил на руки ребенка, приспустил колготки и увидел пластырь на левом бедре. Девочка дернулась и заплакала, когда он отклеил его. Там красовался след от большой круглой иглы с мелкой присоской посередине. — Господи, Витя… Зачем? Зачем скажи мне, она еще маленькая! Нельзя, пока не исполнится хотя бы шесть лет… — он прижал ребенка к себе, а сам поднял глаза на мужа. — Как ты мог это сделать… Иуда… Маленький ребенок! Да как на тебя врачи смотрели! Господи…       — Результат пришел быстро, — повторил Брюханов, расхаживая по коридору.       — Мне это ни о чем не говорит, — желчно ответил Анатолий. Он унес ребенка в комнату, затем опять вышел. — И что теперь?       — Она бета. Она либо не сможет иметь детей, либо будет полной дурнушкой. Но это не главное. В нашем роду не было бет. Ты сам знаешь, отчего рождаются беты. Или от измены, или от отклонений. Отклонений быть не может, это 100%. Только заблудшая омега…       — Почему ты сделал это? Мне плевать кто она. Она моя дочь, и твоя тоже между прочим, — Толя не желал ничего слышать. Его волновала реакция дочери, которая наступит чуть позже после анализа и перенесется намного тяжелее, чем, к примеру, у восьмилетнего ребенка.       — Ты идиот, Ситников, — прорычал альфа, резко схватив омегу за волосы, заставляя его зашипеть от боли. — Ты нагулял ее. «Дятлов то… Дятлов сё…» Ты когда-нибудь мог не упоминать его? Не нужно утверждать, что он, якобы, друг детства. Хорошая отговорка. А я поверил… И ходит он к тебе, и ребенок к нему тянется. Отличное, просто прекрасное совпадение!       — Витя, бога ради… — Ситников дернулся, но стало еще больнее. Он зажмурился от боли и пытался аккуратно опуститься на колени, чтобы не остаться без клока волос.       — Он придет сюда, и я вас обоих пришью, представлю так, будто вы сами друг друга поубивали. А эту мелкую вошь сдам в какой-нибудь детдом, чтобы впоследствии она попала в бордель.       — Ты чудовище… Витя… — голос Анатолия дрогнул. — Все не так, не так, не так! Поверь же, разве я тебя обманывал хоть раз? Никогда!       Ситников вывернулся, ударив по чужой руке. Он подскочил к Брюханову, схватил его за грудки так, чтобы можно было его удушить.       — Ты обезумел на своей ревности, — шипел он, сживая воротник у чужого горла, — ты не видишь, что девочка просто напросто больна, что ей нужна помощь психолога или психиатра. Ты никогда, никогда ее не заберешь у меня, слышишь?! Это твой ребенок, твой, Витя! Ты не хочешь мириться с тем, что она бета? Не принимай этого. Но она твоя!       — Паршивец! — взревел Брюханов, наотмашь ударив супруга. Анатолий пошатнулся, по губам потекла кровь. — Грязная скотина!       Началась перепалка. Омега защищался как мог. Но не получалось. Не только из-за слабости, но и из-за воспоминаний. Тех, далеких… «Надо было еще вчера убить тебя… А Дятлова подставить…» — послышалось возле самого уха. Ситников обернулся и попытался дать отпор, но получил сам. Брюханов с такой силой швырнул его в стену, что, кажется, всю грудь сдавило. Он тяжело дышал, не мог подняться. Кровь смешалась со слезами. А перед глазами плыла фигурка маленькой девочки со слегка вьющимися волосами.       — Заткнись, Ситников, — сказал Брюханов и обхватил руками его шею, сжимая ее все сильнее и сильнее. Толя вцепился пальцами в некогда родные плечи, но сил не было, дышать нечем было, и руки соскальзывали вниз.       — Мне не занимать пунктуальности, товарищ, Брюханов, — послышался голос сзади, а также запах резкого феромона. — Позвольте, помогу вам…       Ситников глубоко вздохнул и свалился на пол, судорожно дыша. Внутри все содрогалось, он не мог вздохнуть полной грудью. Он слышал матерную речь, возню, какой-то грохот. Протерев глаза, он увидел Дятлова, который каким-то образом схватил Брюханова за шкирку, и с потоком матерной речи выволок его за дверь. Как только он со всем разобрался, то сразу подскочил к Ситникову. Дятлов осторожно положил омегу к себе на колени.       — Толя… — тяжело дышал Ситников, взяв чужую руку. — Я…       — Тише. Успокойся, я здесь, я рядом, Толь… — начал Дятлов, а потом замолчал. У дверного проема стояла девочка. Ситников повернул голову. — Вставай, Толь. Аккуратно.       Дятлов поднял Ситникова на себя, отвел в ванную умыл ему лицо, вытер, аккуратно придерживая. Он ничего не понимал, просто делал все молча. Выходя из ванной, Толя немного опирался на альфу. Он смотрел в пол, а когда поднял глаза, то увидел дочь. Девочка стояла, оперевшись на дверной проем, ломая руки. Немного пошатываясь, Ситников подошел к дочери и взял ее на руки, крепко обняв. Омега обернулся. Сзади был Дятлов. Он опять молча смотрел на все происходящее. «Я здесь, я рядом, Толь…» Толя уставился на Дятлова так, будто никогда его не видел. Секунда, и из его глаз градом посыпались слезы, сам он дрожал, а губы беззвучно шептали: «Забери нас отсюда».