Заглушка

      Быстрее, быстрее до дома. Вдруг что случилось. Анатолий даже не думал, что глушить реактор они будут сегодня. Не вовремя. Совсем не вовремя. Подходя к дому, он почувствовал волнение, плохое предчувствие и его затрясло. Он перепрыгивал через две ступеньки, один раз споткнулся до того его трясло. Он не мог попасть ключом в замочную скважину, постоянно промахиваясь, пока дверь ему не открыла Ирина Владимировна.       — Толик, ты чего? — спросила женщина, на плече которой спала Алёна.       — Ирина Владимировна, где Толя? — выпалил на одном дыхании Дятлов.       — Не на пороге, заходи, — женщина пропустила альфу, закрыв за ним дверь.       Дятлов скинул ветровку, прошёлся по комнатам, но никого не нашел. С вопросительным взглядом он подошёл к Ирине Владимировне.       — Он в больнице, — сказала она, решая ничего не скрывать и открыть сразу правду, — увезли его.       — Что с ним? Куда увезли? — встрепенулся Дятлов, хватая брошенную ветровку.       — Не кипишись, Толя, присядь для начала и отдышись, — сказала женщина покачивая девочку. — Выслушай меня, потом зайди к Ване, а потом уже и беги куда хочешь, коли сын не важен, да и все вокруг тоже, кроме этой омеги.       — Расскажите же мне, — злился Анатолий, ломая руки и облизывая пересохшие губы.       — Я ничего не имела против него. Я знаю, что человек ты хороший и всегда поможешь. Но этот омега… Он болен. А если точнее, то беремен. Он долго лежал, после нашего прихода, а потом рвота не давала ему покоя. Такой бледный, желчный, худой как бобик. Да ещё и с ребенком… Ваня конечно и рад был, и разочарован. Но он узнал твоего Толю, значит вы близкие друзья. Я было успокоилась, пока не стало совсем тихо. А потом такой бам! Ваня аж ушки прикрыл и на меня смотрит. Потом опять тишина. Зашла я в комнату, спросить, что там и как он. А он бесстыдник лежит на полу никакой, пол ноги в крови, а рядом вот его девчушка сидит, свернулась как мячик, коленки к лицу и плачет. И главное ни звука не издала, только лицо в слезах, да глаза опухшие. Сидит, главное, смотрит, а сказать язык не поворачивается. Я многого повидала за года работы, но такое впервые.       — Беремен? — прошептал Дятлов, отводя взгляд и смотря в одну точку. Это ребенок Брюханова. И он решил от него избавиться? Или моральное потрясение дало выкидыш? — Куда его увезли?       — В больницу, ясное дело, — сказала Ирина Владимировна и тронула Дятлова за плечо. — Сходи к Ване, он тебя ждет. С того момента как твоего омегу увезли… Толя, скажи, это же не твои прихоти? Ты порядочный альфа, инженер, и ты не позволишь себе вот так вот…       Дятлов даже слушать не стал. Просто встал и ушел в комнату, где лежал его сын. Теперь он заметил слабый свет настольной лампы, освещавший личико мальчика. Ваня поднял голову на отца. Глаза его заблестели, будто он гору золота увидел.       — Папа, — сказал он тихо, — дядя Толя — мама Алёны, да?       — Да, малыш, — Анатолий присел рядом, гладя ребенка по голове. — Мне нужно повидать его прямо сейчас.       — Он умер?       — Нет, что ты, — отрицательно закивал головой альфа. — Просто ему надо в больницу. Он скоро приедет обратно. Ты не против?       — Нет. Мне нравится, когда у нас дома гости. Так весело. Сегодня только грустно было. Ирина Владимировна немного сердилась. А ты скоро придешь, папа? — мальчик поднял голову. — И приведешь дядю Толю? Алёна плакала и звала его. Как я без мамы тогда…       — Утром. Утром рано приду, — запинаясь сказал мужчина, поцеловав сына в макушку. — Ложись спать, я приду утром к тебе. А потом и дядя Толя придет. И никто не будет плакать. А потом… Потом мы уедем в Ленинград, навсегда. И будем жить вместе. Там огромный сосновый бор и куча шишек…       — Я люблю шишки, — лепетал мальчик, пока Дятлов укрывал его одеялом.       После того, как сынишка уснул, мужчина тихо вышел из комнаты, утирая прослезившиеся глаза. Напоследок он приказал женщине следить за детьми, никому не открывать и ни в коем случае не заговаривать о Фёдоре и Анатолии.

      Он опять почти бежит. Дыхание сбилось, и он чуть не задыхается. Фонари. Жилые дома. Где-то в окнах горит свет. Все мелькает и смешивается в одну размазанную кучу. Как будто вертишься в карусели с бешеной скоростью. Но Анатолию все равно, он просто спешит в больницу, чтобы… А правда, зачем ему туда идти? Чтобы просто увидеть? Просто посидеть? В то время как его родной сын размазывает слезы по щекам и зовёт маму, он ходит по больницам к тому, кому никогда не было до него дела. Кто всякий раз отвергал его любовь. Но он-то, Анатолий Степанович, любит его… И всегда любил. И всегда перед глазами видел задыхающуюся омегу со слезами на глазах. А он ведь тогда чуть не убил его, принеся не те таблетки… Анафилактический шок чуть не задушил бедного Ситникова, который изо всех сил цеплялся за жизнь. Распухшие губы, царапины на шее, сыпь. Это было действительно ужасающее зрелище, как его только врачи спасли — непонятно. Их связывает прочной нитью только обещание, данное умирающей матери Ситникова. У нее была онкология, последние дни она сильно мучилась и все время звала Толечку, своего сына…       Дятлов залетел в приемную и полминуты не мог выговорить нужные ФИО, запинаясь и задыхаясь. Всё-таки он бежал. Несмотря на предупреждения, он зашёл в палату, где лежал бледный Толя. Его глаза были закрыты, рот приоткрыт. Он спал, тихо посапывая. Дятлов ломал руки, а потом сел рядом.       — Что же ты наделал… — всхлипнул носом Дятлов. Он взял руку Ситникова. — Толя…       — Дятлов, ты? — омега приоткрыл глаза. Потом он взглянул на альфу. И из глазы бурным потоком хлынули слёзы. — Это ребенок Брюханова… Его плоть… Его семя… Смешение наших кровей… Не могу, не нужен он мне! Не нужен! Он будет как Брюханов! А я не хочу этого, не хочу!       — Но он же не виноват, Толя! Не виноват. Сын за отца не отвечает. Отец за сына — головой…       — И что? Что теперь? — всхлипнул Ситников, отворачиваясь. — Не хочу видеть перед собой этого тирана… Его ребенок во мне…       — Но это и твой ребенок тоже, пойми ты это. Мы ничего бы не сказали, я бы помог тебе, мы уехали бы на ЛАЭС. Ты родил бы и воспитал этого ребенка нормально. Со мной. С Алёной. С Ванюшкой… Эх, Толя Толя…       — Ага! Явился! — прогремел сзади женский голос, да такой, что Дятлов подскочил до потолка. Он встал и обернулся на женщину. Но вместо грозной тучной бабы увидел стройную женщину лет 30 и весьма низкого роста. — Понаделают детей, а потом не следят за супругами! А не тут-то было — выкидыш и крышка! Чего ты здесь забыл? Пока твой омега тут чуть кони не двинул, сам наверное где-то болтался и шлялся!       — Простите… — начал было Дятлов.       — Не прощу!       — Позвольте… — опять начал Дятлов.       — Не позволю! — вскинулась женщина, задрав голову. — Понаделали, прости Господи! А омега страдай! Зачем пришел? Вот зачем? Раньше надо было следить! Это же мы вовремя успели! Ещё минут сорок и не спасли бы ребёночка! Эх ты, папаша!       — Значит ты… Все ещё? — Дятлов замялся, опустил глаза вниз и присел на край стула.       — Куда сел! — опять гаркнула женщина, и Дятлов подскочил. — Я еще не закончила. Ты что это, муженек, думал я не увижу ни синяков, ни царапин? Ты за дураков медиков не держи, видно же — пальцы, да какие крепкие! Если б не супруг твой, загремел бы в кутузку, да на нары!       — Марьяна Филипповна… — подал тихо голос Ситников. — Сто раз говорю вам, не виноват он. Послушайте же, в конце концов!       — Тебе, дорогой мой, нельзя волноваться сейчас. И вообще никогда. Медкарта твоя та еще оливковая веточка, — Марьяна Филипповна зло взглянула на Дятлова, а потом уставилась на него с задумчивым видом. — Так. Под свою ответственность оставлю Вас здесь до утра. К процедурам чтобы ноги вашей не было!       Оба Анатолия кивнули, и врач важно ушла. Анатолий Степанович выдохнул и наконец-то сел обратно, пододвигаясь при этом ближе к омеге. Ситников опустил глаза.       — Злишься? Я не думал, что там выйдет… Действительно переволновался, когда понял, что ребенка жду. И женщина, которая у вас в квартире — имя её забыл — сразу все поняла, — сказал Анатолий Андреевич, сминая руки. — Я и подумать не мог. И не хотел этого. А потом как вступило, резко стянуло, как ножом в лоскуты порвали, вот и упал. Очнулся только здесь.       — Перепугал всех, — вздохнул Дятлов, а потом наклонился к омеге, поглаживая его волосы рукой, — почему ты вечно обо мне забываешь? Я всегда смогу тебе помочь, независимо от ситуации, как бы плохо все не было. Ты знаешь это, но будто нарочно забываешь. Толя… — Дятлов сглотнул. — Ты будешь рожать, Толь. В любом случае. Эта гадина Брюханов не даст тебе лишиться такого счастье как ребенок, и его гены… Да что там гены, когда все зависит только от того, как ты — в крайнем случае мы — дашь воспитание! Господи, Толя, такой грех брать…       — Не отчитывай меня так, — резко ответил Ситников, отталкиваясь от омеги. — Что ты понимаешь в этом? Что?! Да ничего! Живешь себе спокойно, и живешь! Являешься тем, кто ты есть! Никаких потаканий и притворств! Вот и все счастье!       — Никакого счастья нет и не было. И не будет, пока я один, — вздохнул альфа, откидываясь на спинку стула. — Мой супруг умер от бронхита. Задохнулся. Я видел, как врачи беспомощно бегали вокруг его тела, которое издавало последние хрипы. После такого не будешь счастлив. После этого ты только хочешь делать людей счастливыми, чтобы они не видели и не чувствовали горя.       — Я не знал, — тихо сказал омега. Дятлов встал и направился к двери. — Не уходи! Прошу тебя, Бога ради, не уходи! Останься со мной!       — Не уйду я, нет, — спокойно ответил альфа, беря табуретку. — Я здесь, рядом лягу. Не бойся ничего.       Дятлов поставил стул по левую сторону кровати, снял обувь и закинул ноги на табуретку. Он оперся о спинку кровати и, вздохнув, прикрыл глаза. Ситников аккуратно придвинулся к нему, пытаясь уснуть. Но глаза просто не смыкались. В голове бушевал огромный поток мыслей, который нельзя было утихомирить. Поздно ночью он уснул, но ночь не была спокойной. Мужчина то и дело просыпался от кошмарных сновидений. К утру Ситников задремал, сжимая руку альфы. Однако утром, Дятлову пришлось уйти и при этом заверить, что он придет ближе к послеполуденному времени.

      Дома обстановка была не лучше. Дятлов, конечно, отнесся ко всему со спокойствием и холодным умом, и к обеду все наладилось. Не идеально, но терпимо. Первым делом утренний душ, чтобы смыть с себя всю грязь. А потом Анатолий пришел в детскую, где спал Ваня. Недалеко от дверей красовалась тряпка, прикрывающая небольшое пятно крови. Анатолий сел рядом с сыном. Тот мирно спал, часть волос ниспадала на личико. Именно таким хотел видеть своего сына Фёдор. Чтобы волосы были длиннее, чем у других мальчишек, чтобы спал спокойно, чтобы был самостоятельным и сообразительным. Да, Дятлов давал слишком много самостоятельности этому крохе. Ведь он же совсем кроха! Беспомощный, маленький и одинокий. Мать в могиле, отец черте где пропадает, а он должен ждать, пока его отец вернется домой. И ждет. И эти голубенькие детские глазки вглядываются в людей, идущих по двору, ищут своего папку. А папка…       Дятлов поправил одеялко, волосы, поцеловал мальчонку в макушку и вышел из комнаты. В другой комнате спала Ирина Владимировна, рядом с которой сидя спала Алёна. Позже он узнает все нюансы ее поведения и знакомства с Ириной Владимировной. Ребенок она, конечно, не простой. Но такой человек как Ирина Владимировна сможет с любым найти общий язык. Это просто человек такой.       В обед они собрались вместе за столом. Ирина Владимировна наварила щей, успела сбегать за сметаной, сливками и ряженкой. Алёна села по левую руку от Анатолия, а Ваня по правую. Так и оказался он меж двух огней, которые требовали каждый своего. Алёна тихо ела, иногда отрывая от ломтика хлеба кусочки, Ваня кушал и что-то говорил Анатолию. Тот конечно старался отвечать на его слова, и не просто так, а многосложно и покрасочней. Чтобы ребенок не чувствовал себя тягостно. Ирина Владимировна тоже не отставала. Она то ходила по кухне, то подавала чай и сладкое, следила за детишками и делала иногда им легкие замечания. Анатолию это казалось небольшим идеалом, в ходе всех событий. Это было похоже на его давнюю мечту, которой не суждено было сбыться. Толя, дети, работа, квартира, жизнь… С каждым годом эта мечта уносилась все дальше и дальше, представляясь миражом, туманом.       — Толик, — вдруг прервала чужие мысли женщина, — тебе с работы звонили. Тебя не было. Директор станции сказал, что зайдет к тебе с документами. Сегодня или завтра. Ты меня слышишь?       — Вы сказали директор? Брюханов Виктор Петрович? — вдруг встрепенулся Дятлов. — Я, конечно, подготовлю все, да. Но вы никому не открывайте, слышите? Пока я не вернусь домой…       — Тебе нечего там делать, — отрезала Ирина Владимировна. — Ты нужен здесь. Не там. Этот омега сам себя довел. Если я в чем-то ошибаюсь, то постарайся объяснить мне это. Ты же знаешь, что я пойму.       — Вот этого вы никогда не поймете, — Дятлов оглянулся. Детей не было, ушли уже. Он тоже встал и ушел в комнату. — Ваня, сынок, подойди ко мне.       Мальчик послушно подошел, и мужчина посадил его к себе на колени. Девочка же сидела с игрушками так, будто никого рядом не было.       — Вам с Ириной Владимировной нужно будет немного посидеть дома. А мне надо отойти. Я не могу сказать насколько, но спать сегодня мы ляжем вместе. Я обещаю. А пока что вам нужно посторожить дом.       — Это как? — мальчик тряхнул светлыми волосами.       — Не открывайте никому дверь, хорошо? Я еще поговорю с Ириной Владимировной, но вы с Алёной должны сидеть тихо и послушно.       — Я тебе тоже обещаю, — Ваня кивнул. — Ты пойдешь за дядей Толей?       — У него все еще болит… спина, поэтому он пока не может встать. Как только ему станет лучше, его сразу же выпишут из больницы, — Дятлов обнял мальчика и поцеловал. — Алёна.       Девочка не отреагировала.       — Алёна, подойди-ка ко мне, рыбка.       Девочка все также сидела с игрушками. Тогда Дятлов подошел сам, приобнял ее и только потом вышел из комнаты. Алёна проводила его быстрым взглядом, а потом опять отвернулась, уходя в себя.

      Резкая боль. Вокруг мрак и темнота. Постепенно она рассеивается, вдали виден силуэт мужчины. Альфы. Резкий феромон бьет в нос. Это Витя. В руке нож. Зазубренные лезвия. Этим ножом он режет хлеб… Он резко оборачивается и задевает ножом по животу. Кровь, кожа висит как потрепанная тряпка, красными лоскутами. Живот слишком большой, кожа трещит и рвется, и этот треск глухо отзывается в ушах. Окровавленный плод падает, его маленькая головка бьется об пол и трескается как яйцо. Пронзительный крик, переходящий в визг, и он сам уже орет, не зная, как избавиться от этого ужаса. Руки по локоть в крови, и она капает, а потом стекаем ручьями. Омега скользит на луже и падает вниз. Все в крови: лицо, руки, спина. Рядом стоит альфа. Феромон резко бьет в нос. Он замахивается ножом, и хочет сделать удар, как…       Ситников судорожно вздыхает, открывая глаза и срываясь с кровати. Не хватает воздуха. Он дергает руками, пытается сделать глубокий вдох, но не может. Омега роняет все что можно с тумбочки, и тогда на шум вбегает медсестра. Её округленные глаза выражают ужас и панику, он зовет врача, а сама выбегает из палаты.       — Что тут у нас… — в палате появляется Марьяна Филипповна, которая секундой позже зовет медсестер с успокоительным и еще чем-то. — Так, Анатолий, спокойно. Дышим, голубчик, дышим. Глубже. Ручкой не дергаем, дышать будешь. Вот так, молодец.       — Что это было? — тихо спросил Ситников, задрав голову и заглатывая воздух.       — Астма у тебя, голубчик. На нервной почве. Такое встречается. Особенно, когда очень сильно и постоянно нервничаешь. Ты скажи мне лучше, это муженек тебя довел? Да? Хотя вы так тихо сидели ночью, загляденье. Ты кимаришь, и он рядом лапки сложил.       — Не муж он мне, — выдохнул омега. — Он мой друг. Мой муж и правда… Нехороший человек. Вот знайте теперь об этом. Вы не подумайте ничего такого, потому что каждый второй думает, что мы вместе. Но вы только до этого не опускайтесь.       — А кто муж-то твой? — поинтересовалась врач чуть тише.       — Не скажу я вам этого. Не скажу. Вам если понадобится, вы найдете. То ли я не знаю, как это все делается… — Анатолий вздохнул и отвернул голову.       — Как знаешь, как знаешь, — задумчиво проговорила Марьяна Филипповна. — А ты вот смотри. Этот флакончик — ингалятор твой. Вдруг приступ, ты вдохни и лекарство подействует, правда не сразу. Потом Капа подойдет и расскажет тебе пару упражнений. А пока отдыхай.       — Долго мне еще тут пролежни получать?       — Завтра-послезавтра выпустим. И смотря по самочувствию. Поэтому набирайся сил, и на обед. Я прослежу, — улыбнулась врач и вышла из палаты, оставляя омегу одного.       Анатолий откинулся на подушку, устремляя взор в окно. Там свобода. А он болен и на его шее тяжелыми камнями висят все пороки. Лучше бы эти камни утянули его на дно. Он никогда не считал себя удачливым или особенным, просто старался жить и принимать все что есть. Но не всегда все получалось так как он хотел. В те моменты, когда казалось, что мир рушится, кто-то брал его за шкирку и ставил на ноги. Это был Толя Дятлов. Друг семьи и детства. Правда старше на 7 лет, но это не отталкивало, а сближало. С каждым годом дружбы ближе. Дятлов всегда был взрослым и серьезным в глазах Ситникова. Всегда хотелось ровняться на него. Но пути расходятся еще тогда, когда они узнают, что Дятлов альфа, а он омега. Но что это по сравнению с дружеским обожанием и привязанностью, которая стала сильнее в роковой день. В день смерти матери Ситникова. Он сидел рядом с ней, стараясь сдержать слезы. Ему было всего 16. А в дверях стоял Дятлов. Ему было 23. Когда женщина* скончалась, Ситников разрыдался, падая со стула у кровати, а Дятлов убирал с лица слёзы. Его лицо… Такое далёкое… Темные голубые глаза, черные волосы, которые он аккуратно причесывал, усы, которые он только-только начал отращивать. Это сейчас он уже немного седой и не такой живой и дружелюбный. В 23 он все ещё учился, так как брал академический отпуск. Скоро практика. А он бегает к Ситниковым, за что иногда получает от родителей. Это всё так далеко, недосягаемо, эти воспоминания как чёрно-белые фотографии в голове Толи. И сейчас, вспоминая об этом, хочется вернуться туда. Просто чтобы побыть тем резвым подростком рядом со студентом Дятловым.       После обеда пришел Анатолий Степанович. Конечно не сразу, а часа так в три, после тихого часа. Ситников уже чувствовал себя получше. Ему надо скорее выходить отсюда и думать о дальнейших действиях.       — Как там Алёна? — спросил Ситников, уже усевшись в кровати. — Я совсем забыл о ней… Стыдно, конечно, но память как отшибло. Она, наверное, плачет, зовёт меня…       — Они в порядке, не беспокойся. Ирина Владимировна присматривает за ними обоими. Она у тебя молодец. И ты должен тоже быть молодцом, — Дятлов положил руку на плечо омеги. — Что давали на обед?       — Как всегда: первое, второе и компот. Мне кажется, мы немного не о том говорим, — улыбнулся Ситников.       — Какая разница о чем говорить, — пожал плечами Дятлов, — лишь бы ты поскорее поправился. Ты должен заботиться о себе. И поскорее избавляться ото всех плохих мыслей. Ты у меня сильный, я это знаю.       Ситников замолчал, смотря в одну точку. Он не сильный. Он истерик. Сильный здесь только Дятлов. Только он справляется со всем этим давлением, он не падает вниз. Он на плаву держится. Толя поднял голову, чтобы поблагодарить альфу, как опять замер. Он почувствовал знакомый феромон и увидел его…       — Чего ты? — не понял Дятлов, а потом додумался обернуться. Увидел Брюханова и подскочил будто это Марьяна Филипповна.       Виктор стоял, оглядывая всех присутствующих в палате. Он недовольно сопел, лицо его было хмурое, недовольное. Ситников опустил глаза, Дятлов молча стоял, прикрывая собой омегу, который сжался раза в два.       — Он уже тут, — хмыкнул альфа, ухмыльнувшись. — Что же, неудивительно. Я вот одного понять не могу. Неужели тебе не надоело бегать за ним, как дворняга? Ты ему не нужен! Это видно невооружённым глазом! Неужели у тебя нет никакой гордости? Ты вечно унижаешься, падаешь вниз, разбиваешься ради других, а для себя что ты сделал, Дятлов? Я знаю, что твой омега умер, это довольно прискорбно, но это не значит, что надо цеплять чужую омегу.       — Витя, зачем ты так… — сказал Толя, сжимая в руках одеяло, которым были прикрыты его ноги.       — Да затем, что если ты дал мне клятву верности, то будь так добр ее исполнять, понял? Ты должен быть верен мне! Мне, а не ему, — Брюханов подошёл с другой стороны кровати, и омега подался назад. — Посмотри на меня. Я сказал тебе, посмотри! Ты почему мне не сказал? Для тебя это шутки? А вы, Дятлов, поимели бы хоть капельку совести!       — В вас нет ни совести, ни человечности, — сказал Анатолий. — Толя для вас как дойная корова. Не смейте на него давить, он все-таки в положении, да не в самом лучшем.       — Ты не будешь мне указывать, — зло прорычал Брюханов, немного перегнувшись через кровать. — Твой Фёдор не святой ведь, по всей станции альф собирал. Я не исключение…       — Как ты мог! — вдруг подскочил на ноги Ситников. Он встал перед мужем, а потом ударил его по щеке. Потом опомнился и со слезами на глазах прошептал: — Я для тебя себя не жалел… ни капельки… я все для тебя, всегда для тебя… с работы уйти — ухожу… дома сидеть — сижу… спать с тобой — сплю… Зачем ты вообще сюда пришел? Зачем? Нас больше ничего не связывает, и никогда не будет! — он оглянулся на Дятлова. Тот опустошенно смотрел в пол. — Толя…       А дальше у него просто не хватило воздуха. Он упал обратно на кровать, уткнувшись лицом в одеяло, задыхаясь и хрипя. Брюханов растеряно отошел, его глаза забегали по комнате в поисках выхода. Дятлов сообразил быстрее: он схватил ингалятор, давно попавшийся ему на глаза, прижал омегу к себе, пытаясь впрыснуть лекарство в рот. Почувствовав приток кислорода, Ситников обмяк в чужих руках.       — Всё хорошо, — сказал Дятлов, поглаживая чужую вспотевшую голову.       — Тебе больно?       — Очень, — хрипло ответил альфа и посмотрел на Брюханова. — Мой омега действительно был не святым. Я знаю, что с некоторыми у него была связь. Но ничего не говорил — надеялся, что он сам раскается. Незадолго до кончины он часто валялся в полубреду, и чего только не говорил… Не думал, что это правда. Все же, это так…       — Не думал, от кого твой ребенок, а, Дятлов? — ухмыльнулся Виктор.       — А вот этого не смейте… — тихо сказал Анатолий, а потом уже громче: — Не смейте, говорю вам! Невинное дитя, зачатое, возможно, не по желанию, а по прихоти, не должно попадать под ошибки его недородителей! Он мой, и только мой, и всегда будет моим…       — Уходи отсюда, — Ситников осторожно встал и подошел к Брюханову в угол комнаты. — Я не хочу тебя никогда видеть. Тот факт, что я беременный ничего не изменит. Для меня.       — Все из-за него? — Виктор кинул взгляд на Дятлова.       — Из-за тебя. Уходи. Убирайся. Я подаю на развод. Ребенок останется со мной.       — Ничего и никогда ты не получишь! И никуда ты от меня не уйдешь! — альфа схватил супруга за воротник футболки и встряхнул. — Я увожу тебя отсюда, не важно куда, но подальше!       — Я ненавижу тебя, — со слезами в голосе произнес Ситников. — Ненавижу каждой клеткой своего тела. Ненавижу! И никогда не изменю своего отношения к тебе!       — Сука! — вскрикнул альфа, кидая омегу на пол вниз лицом.       В тот момент, когда Толя приземлился лицом в пол, зашла Марьяна Филипповна, а Дятлов кинулся на Брюханова, хватая того за ворот пиджака. Женщина кинулась к Толе, Анатолий Степанович выволок Виктора из палаты. Он сильно толкнул его, а потом с бешеной силой прижал к стене.       — Ещё раз ты его тронешь, я тебе шею сверну, — прошипел Анатолий, не обращая внимания на пристальные взгляды других больных.       — Ты недоумок, Дятлов, — у Брюханова поднялись уголки губ. — Ты ничего не сможешь сделать, ничего!       — У меня есть свои козыри, товарищ Брюханов, — оскалился тот. — Но чтобы рядом с Толей я тебя не видел! Проваливай!       Брюханов ушел, оборачиваясь и кидая гневные взгляды в сторону Дятлова. Анатолий же не решался зайти в палату и провожал удаляющегося альфу, пока тот не скрылся за углом. В голове начал строиться новый план дальнейших действий. Как бы не относился к нему Толя, его надо спасти от этой напасти. И не важно, кто и что скажет, потому что никто ничего не знает. И не узнает.       — Анатоль Степаныч, не стойте там, зайдите, — вдруг в мысли Дятлова врывается голос Марьяны Филипповны. — Не смотрите на меня так будто привидение увидели. Заходите, он зовёт вас.       — Толя, тебе нельзя волноваться, — с этими словами зашёл альфа в палату. — Он идиот, не боле, но это не значит, что надо так убиваться из-за него. Хотя его выходки требуют участкового в этой палате…       — Толя, помоги мне, пожалуйста, — сказал Ситников, убирая вату от губы, — сядь рядом со мной. И посиди немного. Рядом.       — Конечно, — Дятлов присел рядом, на краешек кровати. — Ничего, он ещё свое получит.       — Оставь его, — резко бросил Ситников. — Я хочу забыть обо всем… Он ведь никогда меня не любил. Вернее, перестал любить, после того, как его повысили в должности. Даже ребенок начал уходить на второй план. Поэтому… Помоги мне, — в уголках глаз скопились слёзы, — помоги мне избавиться от этого ужаса.       — Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — кивнул Анатолий Степанович, а потом взял чистый ватный тампон и приложил к ране. — Больно?       — Тебе больнее.       — А мы сейчас не обо мне… — сказал Анатолий, и Ситников плавно опустился ему на плечо.       Он изо всех сил старался сдержать слёзы, понимая, как же он ошибся в этой жизни. И чтобы начать все сначала, нужно умереть и родиться заново. Только тогда он сможет почувствовать себя перед Дятловым невиновным.

      У Толи был нервный срыв. Приступы астмы вперемешку с кошмарами не давали спать. Он не высыпался, спал только тогда, когда приходил Дятлов. Сначала они тихо разговаривали, а потом омега осторожно опускался на альфу и глаза его сами собой закрывались. Дятлов гладил его по голове, пропуская волосы сквозь пальцы. Спал Ситников крайне неспокойно: дёргал руками и головой, иногда что-то бормотал, иногда плакал. Так он пролежал с неделю. И всю неделю Анатолий приходил к нему, разговаривал с ним, следил за ним.       Каждый раз, когда омега засыпал, перед глазами Дятлова вставал образ его умершего омеги маленького мальчика, так сильно похожего на него. Началось это в тот злополучный вечер, когда Анатолий вышвырнул Виктора из палаты, он долго просидел у Ситникова. Вернулся домой он в подавленном настроении. Но навстречу ему вышел Ваня, который опять не спал, а хлопал светлыми глазками и задавал вопросы. При виде этого невинного личика внутри альфы что-то заскрежетало, да так сильно, что хотелось упасть, разбиться, да хоть душу продать.       — …я тебя весь вечер ждал, а потом притворился, что сплю, — рассказывал мальчик.       — Вот я и пришел, — Дятлов обнял его и сам не заметил, как из глаз его текут слезы.       — Ах ты ж негодник! — послышалось причитание женщины, и через секунду она вышла в коридор. — Толя?       — Ты чего плачешь, папа? — Ваня недоуменно раскрыл глаза.       — Люблю тебя потому что, сильно-сильно люблю, — всхлипывая отвечал мужчина, покачивая сына. — Сильнее всего на свете люблю.       Ирина Владимировна онемела, а Дятлов все ходил с ребенком на руках и плакал. Плакал не от боли, а от несправедливости и подлости. Оттого, как жестоки порой люди. Оттого, как они теряют моральные качества, опускаясь на дно. Оттого, как страдают из-за таких людей дети.