Заглушка

      Толя медленно шел, держась за чужую руку. Он неделю пролежал в больнице, в четырех стенах, которые казались адом, тюрьмой. Сейчас они шли домой к Дятлову. Слегка подташнивало, голова кружилась от свежего воздуха, а от прохладных и резких порывов ветра захватывало дыхание. Он дышал полной грудью, глаза его бегали из стороны в стороны, осматривая улицу города, как в первый раз. Дятлов также медленно шел рядом, нес вещи Ситникова. Да он и Ситникова на руках бы понес, если бы тот разрешил ему. Но они просто шли рядом друг с другом. Иногда Ситников останавливался, делая пару вдохов-выдохов — ранний токсикоз давал о себе знать. И почему на ранних сроках большая вероятность выкидыша?       — Ты как? Мы уже почти пришли, — Дятлов поддержал его, заглядывая в лицо. — Остановимся и отдохнем?       — Идём дальше, я в порядке, — вздохнул омега, пытаясь улыбнуться.       В голове Дятлова ясно слышались слова Марьяны Филипповны. «Никаких волнений! Покой! Отдых! Если он опять сюда попадет, сдам его мужу, а тебе отдам это расхлёбывать! Не дай бог его опять скрутит, а то и ребенка потеряет, и сам ни с чем останется». Жуткая женщина, аж мураши пошли по телу.       Дятлов подтолкнул омегу, тот нерешительно зашёл в квартиру. За ним зашёл Анатолий. Из комнаты вышел Ваня, сзади показалась Ирина Владимировна. Альфа закрыл дверь, поставил сумку. Шепнул Толе, чтобы тот проходил и не стеснялся. Хотя Анатолию хотелось, чтобы Ирины Владимировны тут не было. Она не совсем принимает Толю, и у нее в голове рождаются всякие замысловатые и причудливые сомнения и тревоги. Но он не может ей все рассказать. По крайней мере не мог раньше. Может теперь у него хватит сил все пояснить?       — Пришли! — улыбающийся мальчик подскочил к отцу. — Я с утра ждал!       — Где Алёна? — робко спросил Ситников, проходя дальше в коридор.       — В комнате, — ответила женщина. — Спит ещё.       Омега прошел в комнату и увидел свою дочь. Она лежала в детской, как всегда скинув с себя одеяло. Маленькое родное существо… Ситников сел рядом, поправил одеяло и коснулся губами тёмных волосиков, которые спутались. На глазах выступили слезы, он быстро вытер их. Вдох-выдох, нормальное дыхание, он успокаивается и хочет лечь рядом. И аккуратно ложится, слушая, как дышит ребенок. Девочка ворочается, мужчина касается ее ручек, пальчиков, плечей и спины. Они лежат так довольно долго, и никто не посмел их потревожить. И ближе к обеду, что не свойственно ребенку, девочка открыла глаза и потянулась, касаясь руками головы омеги. Она будто не верит своим глазам, кричит «Мама!» и кидается на шею. В комнату заглядывает Дятлов с большой поварской ложкой.       — Обедать, — подмигивает он и в ту же секунду Алёна видит его и вырывается из чужих рук с криком «Толя!». Мужчина подхватывает непоседу на руки и уносит на кухню, куда позже придет и Ситников. Перед этим он заходит в ванную, чтобы немного привести себя в порядок: поправить растрепавшиеся волосы, одежду, умыться. Так он выглядит бодрее.       За столом сидит Ваня и ест суп-лапшу, отрывая от своего ломтя хлеба по кусочку. Корочку он макает в сюрпу, а потом с удовольствием съедает. Ирина Владимировна у плиты что-то жарит. Верхняя форточка приоткрыта, через нее врывается свежий, чуть прохладный воздух. Колышутся легкие занавески.       — Соседушка подсобила, привезла из деревни, — рассуждала Ирина Владимировна, пока Анатолий разливал суп по тарелкам, — кроличек, домашний. Какой бульон-то получился, ух! Ешьте, ешьте, не стесняйтесь, Анатолий. И девчушку-непоседу свою кормите. Она такая худенькая для своего возраста. Сейчас и мясо будет.       Ситников украдкой взглянул на Дятлова, который положил хлеб и сел сам. Он был спокоен и весь вид его говорил: «Успокойся, все хорошо.»       — Ирина Владимировна, хватит чадить, садитесь уже, — сказал Анатолий Степанович, садясь за стол рядом с Толей.       Обедают вполне себе спокойно, поддерживая простой разговор. Женщина иногда поглядывает на Ситникова, на его действия и манеры. Дятлов пытается переводить ее взгляды в другое русло, потому что видит, как нелегко омеге, который будто сжимается в размерах. Запуганный. Измученный. Несет в себе еще одну маленькую жизнь, которая уже прочувствовала все страдания и нервотрепки своей матери.       — Так, значит, Вы ребенка ждете, Анатолий? — вдруг сказала Ирина Владимировна и ложка выскользнула из руки Ситникова, громко ударившись о тарелку.       — Ну Ирина Владимировна, — пожал плечами Дятлов.       — Да, жду. Сам не верю. По состоянию здоровья не мог иметь, а вот тут вдруг получилось, — старался как можно непринужденнее отвечать мужчина. Хотя внутри все дрожало.       — Кто же отец? — после этого вопроса упала ложка Дятлова. — Что? Почему Вы молчите? От святого духа ребенок что ли?       — От святого духа было бы лучше, — тихо сказал Толя, вытерев рот дочери полотенцем. — Отца нет. И не будет.       — Давайте прекратим этот бесполезный разговор, — вдруг вмешался Дятлов, поставив чашки для чая. — Сейчас попьем чай и на прогулку. Да?       — Да! — весело захлопали в ладоши дети.       — У детей сончас, Толик! — с небольшим возмущением сказала Ирина Владимировна. — Ближе к полднику. Между прочим, пока ты ходил по делам, я составила свое расписание.       — Это уж слишком, — мотнул головой Анатолий. — Погода сегодня так и шепчет!       — Слишком жарко, — твердо ответила женщина, поставив тем самым точку в еще не начавшемся споре. Дятлов вздохнул и подлил молочка в чай сыну. Ситников слабо улыбнулся. Обычно Толя Дятлов так просто не сдается.       — Так, значит, вы одноклассники с Толиком? — опять начала Ирина Владимировна, убирая лишнюю посуду со стола.       — Друзья детства, — сказал Ситников. — Росли вместе, учились в одной школе и институте. Работали вместе.       — Позвольте спросить, кто ваш муж?       — Это неважно, — сказал Ситников, и в этот момент Алёна залезла к нему на колени, обнимая за за шею. — В скором времени он мне станет никем.       Ирина Владимировна поджала губы и замолчала. После она кидала редкие едкие взгляды, но в целом была любезна и доброжелательна. Однако омегу это не успокоило. Он продолжал нервничать, находясь рядом с женщиной, которая не считает его достойным супругом. Да и вообще складывалось впечатление, что она его в редкостные шлюхи записала. При живом муже убежать, да еще брюхатым, да еще и с ребенком. После обеда Толя сидел с Алёной и играл. Он понял, как ему не хватало этой непоседливой малышки, которая с увлечением пихала игрушки ему в руки. Иногда она бегала вокруг, размахивая руками и взвизгивая. Только вот говорила очень плохо: шепелявила (это, конечно, естественно для любого ребенка), проглатывала буквы, но чаще всего она просто произносила определенный слог, обозначавший ответ. Это приводило в недоумение и вызывало небольшой упрек со стороны Ирины Владимировны. «Что же ты за мать, раз она так плохо разговаривает!» — читалось в глазах женщины. И Толя решил, что без надобности из комнаты не выйдет. По крайне мере в присутствии этой женщины.       — Ты чего здесь сидишь? Пошли на кухню, — заглянул через некоторое время Дятлов.       — Алёна уснула на коленках только что. Хочу посидеть с ней немного. Так соскучился по ней. А может, ты присядешь рядом?       — Нет, я пойду. Мне надо будет сегодня зайти к руководству и все прочее. Возможно, даже на станцию.       — Можно мне с тобой? — встрепенулся Толя. Перспектива остаться тет-а-тет с Ириной Владимировной была не самой лучшей и желанной.       — Тебе пока нельзя. Сейчас только покой.       — Но я не хочу оставаться с ней! Не оставляй меня, пожалуйста. Мне будет легче запереться, чем встречаться с ней. Ты же видел, как она на меня смотрит.       — Успокойся, — Дятлов присел рядышком на корточки, — Ирина Владимировна не такая плохая. Ты же понимаешь, что она устанавливает порядки прошлых десятилетий, поэтому так строго относится к тебе. Но сегодня — не десять лет назад. И мало ли в какую ситуацию может попасть человек. Поэтому ты не должен обращать внимания. Хорошо?       — Я постараюсь. Ты надолго уйдешь?       — Как получится. Пока я здесь, пойдем чай попьем, — Анатолий аккуратно переложил девочку на подушку и взял Толю за руку. — Пошли, пошли.       — Она же меня взглядом испепелит, — вдруг остановился Ситников у самых дверей. — Я же не виноват?..       — Тьфу ж ты Господи, — тихо ругнулся Дятлов. После этого омега покорно пошел за ним. Он только зря боялся: на кухне было пусто. — О, смотри-ка, она наверное прилегла отдохнуть. Садись за стол и съешь что-нибудь.       — Да мне не хочется.       — Как это? — Дятлов уже стоял с нарезанным бутербродом, попутно дожевывая перышко укропа. — На вот, кушай. Не отнекивайся, тебе нужно набраться сил, если хочешь ходить со мной на АЭС. Потом начнешь курс витаминов, как Топтунов. С пузом, а прется же на станцию. Ох, молодежь…       — Топтунов в положении? — Толя удивленно вскинул брови.       — Да. Второго ждут. Как ты.       — Я не готов к этому, — выдохнул Ситников, — я не знаю, что с Алёной, а через время мне надо будет ухаживать за малюткой.       — Я всегда могу тебе помочь, — сел рядом Дятлов, пододвигая кружку. — Морс. Пей. Витаминчики-апельсинчики.       Ситников хихикнул и откинулся на спинку стула. Не это ли свобода? Он говорит, что захочет, думает о чем хочет, делится мыслями и не ждет гневного мужа, который запирает его мысли и слова в клетку. Рядом Дятлов, который поддерживает разговор, переходя из одной темы в другую. Как легко и свободно. Только сложно привыкнуть так быстро, и Ситников думает, прежде чем отвечать. А вдруг он скажет что-то не то и огорчит собеседника? Этого ему ой как не хотелось. Как пролетело время, они не заметили. Анатолий начал спешно собираться на работу, а Толя сидел и наблюдал за ним, порываясь сбежать следом. Эта женщина вернется. Вернется и все остальное. Как выбросить это из своей жизни раз и навсегда?..

      Дятлов пришел позднее, чем рассчитывал. Брюханов задержал. Дятлов даже не думал о том, что это было сделано специально, так как дела на работе того требовали. Альфа прекрасно помнил, как с ним разговаривал начальник, как в его речи проскальзывали рычащие нотки. Наверное, он хотел, чтобы Дятлов провалился в активную зону и там же исчез без следа. Никакого сожаления в глазах начальника, одна злоба и ненависть. Значит, Толик ему не нужен. Не нужны и дети. Анатолий не позволит этой горгулье добраться до них. Теперь все будет по-другому. Конечно, он решил это еще давным-давно, но сегодняшнее поведение расставило все точки.       На кухне опять пусто. Дети спят. Ирина Владимировна оставила их на Толю. Наверное, она все-таки доверилась ему. И правильно, не вечно же на него волком глядеть. А ему самому надо бы перестать так поздно приходить. Хочется все больше сидеть дома с детьми и Ситниковым, который понемногу начал отходить от ужаса произошедшего. Проходя мимо ванной, альфа заметил свет. Значит, тот решил ополоснуться. Промелькнула мысль, что омега старается смыть с себя всю грязь и начать все заново. Если бы это было так.       Ситников около двадцати минут сидел в ванной. Он не слышал стука двери. Он был погружен в свои мысли. И больше всего ему хотелось захлебнуться. Вспоминая произошедшее днем, он все больше и больше погружался в подостывшую воду…

***

      Алёна спокойно рисовала карандашами, которые ей подал Ваня. Рядом сидел Толя и разговаривал с мальчиком. Он удивлялся тому, какой он хорошенький, светлый и добрый, несмотря на то, что воспитывался он отцом. Тем временем Ирина Владимировна попыталась узнать, что же рисует девочка. Но она не подумала, что ребенок этого не захочет. Попытки повернуть листочек к себе закончились неутешительно: Алёна швырнула простой карандаш в сторону женщины и с криком придвинула листок себе. Не прошло и секунды, как ребенок залился слезами, а женщина начала бросать гневные слова в сторону матери.       — Не кричите на нее! — встал из-за стола омега, а девочка прижалась к нему. Ваня ушел за спину Ирины Владимировны. — Она не хочет — не заставляйте. Оставьте ее в покое.       — Непутевщина! Ни слов, ни предложений, тьфу ты Господи. Безобразие!       Ситников не смог вымолвить ни слова, увидев покрасневшие от слез глаза дочери. Он поднял ее и ушел в другую комнату, а потом взглянул на рисунок. Эти кривые линии были слишком хороши для ребенка 3-х лет. Зеленая травка, цветочки, домик, пушистые облачка, какие-то очертания животного, наверное, кошки. На другой стороне было нарисовано корявое лицо, очень сильно похожее на Дятлова.       — То-ля, — ткнула пальцем девочка, а потом чмокнула в щеку Ситникова.       — Молодец, — прошептал тот, посадив девочку и сев на корточки перед ней. — Алёна. Посмотри на меня, ну. Ты слышишь? Так нельзя делать! Это плохо, нельзя!..       И пусть из уст девочки слова извинений были похожи на бред, это были извинения. Сам он и рта не открыл. Было противно. Но определенно надо что-то делать. Что же с ней такое? Простое вмешательство в ее занятие вызвало такую реакцию. Ни один ребенок не станет так себя вести, разве что дружелюбно покажет листочек и расскажет о рисунке. Что с ней такое? Почему?..

***

      Слеза. Другая. Ещё и ещё, и ещё, и вот Толя плачет, изредка вытирая нос. Он пытается успокоиться, но через пару секунд он опять плачет, а потом рыдает. Плечи, изуродованные синяками, мелкими, почти незаметными, шрамами и царапинами, содрогаются, а сам он зажимает себе рот, иногда вскидывая голову и судорожно вздыхая. Хоть бы никто не услышал и не увидел. Но остановиться так сложно. Внутри все дрожит, колеблется, Анатолий теряется и начинает тихо скулить. Зачем все это? Что делать дальше? И что будет дальше? Если Брюханов заявится сюда, то что он сделает? Отберет ребенка. Вытащит его из этой квартиры за шкирку и спустит вниз по лестнице так, чтобы он кости все переломал. А потом пинками и ударами погонит домой, как деревенскую скотину. Да со скотиной обращаются лучше! Приступ боли и паники обдает кипятком. Глаза болят от попавшего мыла. Он безуспешно трет их, опираясь на стенку. Пытаясь успокоиться он старается дышать ровно, но вода попадает в рот и мужчина давится и кашляет. Больно… Очень больно… Шорох. Ситников резко оборачивается, ударяясь локтем. Дятлов только ногой ступил в комнату, а он уже настороже. Мужчина остановился, не зная что сказать.       Неожиданно омега чувствует, как кончается воздух. Он соскальзывает в ванну вниз, ныряет с головой, выныривает и пытается дышать. Но он похож лишь на булькающую рыбу, изо рта которой вырывается кашель и клокот, будто на берег выбросило. Дятлов подскочил к нему, проталкивая руку подмышку и хватая омегу за другой бок. Он аккуратно прижал его к себе, немного вытянув из воды.       — Успокойся. Спокойно, спокойно. Как говорила Марьяна Филипповна, дыши ровно. Всё хорошо, я с тобой. Давай вместе. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Молодец, дыши.       Толя вцепился в чужие руки, все также судорожно вдыхая и выдыхая воздух. Через определенное время дышать стало легче, он расслабился, обмяк в чужих руках. Он смотрел в потолок, не было никакого желания двигаться или что-то говорить.       — Вода остыла! Ты что сидишь?! Простыть хочешь? — вдруг послышался возмущенный голос Дятлова, который вытянул Ситникова из воды. — Горе луковое…       Омега смущенно потоптался на месте. Альфа взял полотенце, начал вытирать тело омеги. Плечи, спину, поясницу, ноги. Толя попятился назад, наблюдая за сосредоточенным и немного серым в тусклом свете ванной лицом Анатолия.       — Долго бы ты еще сидел тут, если бы я не зашел, — ворчал Дятлов, насухо обтирая омегу. Тот стоял как вкопанный, ошарашенный таким поведением.       Виктор… Он при виде обнаженного супруга, наверное, рассудок бы потерял, а потом бы и всего себя, накинувшись на омегу. Он действительно слишком горяч и пылок, а ревность разжигала эти чувства еще больше.       — Ты хочешь меня? — резко произнес омега, вглядываясь в чужие глаза.       — Не в тему, — буркнул Дятлов. — Надевай, я вот вещи подобрал, чтобы не сползли с тебя. Как же ты похудел… Довел тебя этот Ирод, зла не хватает…       — Ты хочешь меня? — еще раз спрашивает Толя, подчиняясь чужим движениям и натягивая майку, плавки.       Но Дятлов молчит, помогает выйти из ванны и встать на половик. Потом также молча подает трико, носки, пододвигает тапки.       — Ты хочешь меня? — третий раз говорит Толя, на этот раз хватаясь за чужую руку.       — Ты глупый, — Дятлов наклоняется очень близко к лицу омеги, так близко, что чувствуется его дыхание, и видно, как раздуваются крылья носа в поисках резкого запаха феромона, — все тот же глупый мальчик-омега. В прошлый раз ты спрятался за гаражами, а сейчас тебе некуда прятаться. Я знаю, что ты возбужден, и феромон твой очень сильно бьет мне в нос. Но я не думаю, что тебе хочется, чтобы я скрутил тебя и отымел до потери сознания… Не смотри на меня так. Ты всегда знал, что я хочу тебя. Но я не Брюханов. Я пью лекарства, стараюсь держать себя в руках. Перестань на меня так пялиться, я ничего тебе не сделаю. А сейчас высуши голову полотенцем и иди спать. Мы на сегодня набегались уже. Я уберу здесь все и тоже лягу. Иди.       Ситников дошел до двери и остановился. В голове мелькали все те случаи, когда Брюханов насильно тащил его в койку и попросту развлекался. Один раз пришлось идти к врачу, так как после течки, а затем после ночи с мужем у него начались сильные боли. Месяц-другой альфа успокоился и не проявлял гиперактивности по отношению к супругу. Но потом все вернулось на круги своя. Иногда им управляла ревность, и свою злость он выражал в постели, стараясь будто заклеймить свою омегу.       — Я хочу остаться с тобой, — тихо сказал Ситников, прикрыв дверь.       — А я не могу вечно лежать с тобой, — немного раздраженно ответил Дятлов и вздохнул. Он подошел к омеге. — Я напомнил тебе Брюханова? Твое прошлое? Да, по-идиотски получилось. Но отпусти его. Больше его нет. Ни Брюханова, ни прошлого.       — Я не отпустил прошлое, но… Это не связано с Витей. Это связано с тобой. И я только сейчас это понял, — Ситников сглотнул, а потом резко сделал шаг назад, к стене, опираясь на нее.       — Приехали, — пожал плечами альфа. — Ингалятор где? — но внятного ответа он так и не получил. — Ясно. Сейчас найду, успокойся.       — Нет, не надо, я… подавился слюной, — виновато сказал Ситников.       — Пойдем спать, — тихо сказал альфа, вздыхая — ты устал, тебе надо отдыхать. Я же вижу.       — Все хорошо, ты только не злись на меня, — ответил омега, — я не прав. Просто мне всегда казалось, что все не так просто, и мы не сможем быть вместе… Но это, кажется, судьба?       — Возможно, — тихо смеётся Дятлов, выключая свет. Он ведёт омегу, прицепившегося к нему мертвой хваткой. Но вдруг тот останавливается и шепчет его имя. — Тебе плохо? Толя?       — Давай ляжем вместе? Я хочу к тебе… Ближе к тебе.       — А детей мы как положим? Иди ложись к Алёне, не бойся, — Дятлов почувствовал чужие руки у своей шеи. Толя осторожно обнял его, при этом не шевелясь и не дергаясь. Он просто стоял рядом. — Толя, что ты как дите.       Послышалась возня в комнате и тихий голос: «Мама».       — Тебя ребенок зовет, — сказал Дятлов, подталкивая Ситникова к двери. — Что ты стоишь? Ты не слышишь?       — Ты не понимаешь… Тебя любили, ты любил, а я? Кто меня любил? Кто меня любил как человека?!       — Идиот, — проскрипел зубами Дятлов, хватая омегу за руку и толкая в комнату. — Ты совсем обезумел. О тебе я позабочусь, а ты позаботься о ребенке. В чем она виновата? Она также как и ты лежит там и плачет, только вот она совсем ребенок, и навряд ли ты ей объяснишь все сложности семьи. Но ты-то взрослый человек, немного должен понимать. Второго как-никак ждешь, а в голове все одно.       Ситников ушел, поджав губы и тихо шаркая ногами.       — Все, хватит демагогии на сегодня… — тихо сказал альфа и ушел в другую комнату.       Анатолий поправил одеяло у ребенка, а потом и сам тихо лег, накинув на себя покрывало — ему было душно. Его клонило в сон, но мысли об этом неспокойном омеге давали о себе знать. Толя действительно был нелюбим и одинок в последние годы. Наверняка он жил в страхе, терпел отношение к себе, как к вещи. Побои. Насилие. Он исхудал и очень сильно. Нет энтузиазма в глазах, нет того рвения к познанию нового. Он зачах, сгнил. И сейчас он добивает себя тем, что думает о том, как стал порочным, грешным, убежав от мужа с двумя детьми: на руках и в себе. Этот разрыв дорого ему обходится, даже астму заработал на нервной почве. Дятлов признавал и свои вину. Он слишком опекал омегу, хотя как этого не сделать, если видишь, что он косячит и попадает иногда в неприятности. Стало совсем тихо. Возня утихла. Анатолий прикрыл глаза и тут же уснул.

      Он медленно идет вперед, шлепая босыми ногами по холодной плитке. Смотрит вокруг и ничего не замечает. Полумрак. Холод. По спине пробегают мурашки, он боязливо оглядывается, выискивая что-то или кого-то. «Витя…» — жалобно шепчет он. — «Витя, пожалуйста…» Не успевает омега сказать слово, как отовсюду зашумели голоса: «Ты виноват…», «Ты убил ребенка…», «Как же так, Анатолий?! Ты в своем уме?», «Куда же ты смотрел!», «Что ж ты такой непутевый!», «Говорил я вам! Говорил!», «Витя, Витя, оболтус! Тоже мне, мать для ребенка нашел!», «Ты непутевая омега!»…       Он закрыл голову руками. «Витя! Витя, скажи им! Прошу, любимый!» — кричит он изо всех сил, надрывая горло. — «Витя! Витенька, душа моя!». Крики уносятся в пустоту, даже эхо не летит в ответ. Омега брошен. Одинок. Все идут против него. Голоса становятся громче, разрывая барабанные перепонки. Он закрывает уши и видет мужа… Он смотрит с надеждой на него, ждёт поддержки, поцелуя и доброго слова. Но вместо этого альфа хватает его за грудки, притягивая к себе. «Как же я тебя… — начинает он тихими нежным голосом, -… ненавижу!». Альфа резко толкает его, а потом бьёт. Бьёт бесконечно долго. В живот, в пах, в грудь, в лицо…       Резкая боль сковала живот, ноги, вступила в поясницу. Он сидел, опираясь на стену спиной. Было очень больно, он просто не мог встать. Он поднял руку. Она была в липкой темной венозной крови, источавшей ужасный запах гнили. Рвота подступила к горлу. Он попытался встать и почувствовал что-то у ног. Мужчина попытался рассмотреть это «что-то». Это был окровавленный, вполне сформировавшийся плод. Он испугался, попытался вскочить, но боль будто изрезала ноги, бедра, ягодицы. Омега начал ползти, используя только руки — ноги не слушались. Кто-то подошел сзади, схватил его за плечи и с силой тряхнул. Омега бьется лицом об пол, слепо пытается встать, ухватиться за что-нибудь, но падает обратно. Во рту — кровь, на лице — кровь, в носу — кровь. Он задыхается, пытается что-нибудь выкрикнуть. Чья-то маленькая склизкая ручка касается шеи и спины, омега вздрагивает, стук сердца часто-часто отдается в ушах все громче и громче. Он кричит, подрывается, и, пройдя пару шагов, падает, что-то ломая. Боль отдается по всем телу. «Ма-ма!» — раздается вокруг. Омега поднимает голову и чувствует, как по его щекам стекает кровь. Его опять кто-то встряхивает за плечи, роняя лицом в пол. Он сжимает руки в кулаки, сдирая кожу с пальцев. Слёзы смешиваются с кровью, соленая слюна вызывает рвоту, и его рвёт, рвёт, рвёт…       — Толя, Толя, просыпайся, Толька! — Дятлов трясет Ситникова за плечи, но тот как в трансе — ни на что не реагирует. У стенки лежит девочка, зарывшись лицом в одеяло, и тихо скулит. Не плачет, а именно скулит.       Приступ астмы разбудил абсолютно всех в этой квартире. Вытащив Толю из крепкого сна, Дятлов уложил его на себя, прижав ингалятор ему к губам. Тот лишь вцепился в одеяло. Он никак не мог прокашляться, казалось, что легкие вот-вот выплюнет. Тогда Анатолий расположил омегу сидя и дал ему немного воды. Это помогло, Ситников расслабился, спокойно дыша. Он взглянул на альфу. Дятлов был бледный, как простынь, его прошиб холодный пот, а в глазах блестели слезы.       — Я думал, ты умрешь… — прошептал альфа, укладывая омегу обратно в постель. — Как дышишь? Всех нас чуть до сердечного приступа не довел. Алёна так вообще не шевелится уже минут двадцать, Ванюшка спит, наверное… Толя?       — Я… — Ситников спрятал лицо в ладонях. Его хриплый голос дрожал. Он встал и ушел на кухню. Дятлов пододвинулся ближе к девочке, чтобы хоть как-то ее успокоить.       — Она тебя просит. Толя. Толь, — вдруг подходит Дятлов. Он аккуратно кладет руку на плечо. — Иди успокой её.       — Я не буду спать сегодня, — тихо ответил Ситников, скрестив руки на груди и опираясь на подоконник.       — Тогда успокой дочь и приходи сюда. Я здесь буду, — сказал Дятлов, поворачивая омегу к себе лицом. — Я обещаю.

      Ситников зашёл на кухню. Алёна уснула. И сейчас он видит перед собой Дятлова, который дремит на стуле, покачивая головой. Он робко подходит к окну, открывает форточку. Ему хочется открыть окно. Омега закрывает дверь, берет табурет и встаёт коленями на подоконник, ища ручку окна. Душно, невыносимо душно. Анатолий резко кивнул головой и проснулся. Всё-таки так спать — не самый лучший вариант. Альфа приподнимает глаза и видит… Толю, который собрался прыгать из окна?! Омега тихо проворачивает ручку, но окно не поддается. Тогда Дятлов рывком снимает его, прижимая к себе.       — Что ж ты делаешь… Полоумный… — нервно пыхтел Дятлов. — Толик, ну что ты такое придумал… Толя, послушай меня…       — Отпусти, отпусти, что ты делаешь! — Ситников вырвался из чужих рук, отступив к стене. — Ты что подумал? Кто из нас ненормальный? У тебя тут так душно, что простой форточки мало!       — Напугал… — судорожно вздохнул альфа, садясь на стул и роняя голову на руки. — Я же волнуюсь. Не дубина бесчувственная. Ты же мне как… Ладно, иди сюда. Иди-иди. Сам бледный как поганка.       — Знаешь, я… — Толя всхлипнул, вытер нос и выступившие слёзы. — Я виноват перед… Перед моим ребенком. Но не перед Алёной…       — Иди ко мне, — тихо сказал Дятлов, подходя и обнимая Ситникова. — Ты никогда ни перед кем не будешь виноват.       — У меня был выкидыш. Полтора года назад, — резко сказал омега, прикрывая лицо руками. — Я потерял ребенка, залил кровью всю ванную, а потом…       — Господи, Толя… И ты молчал? Никому ничего не гу-гу? Толик… — Дятлов поднял лицо омеги к себе. Глаза, привыкшие к темноте, уже различали очертания лица, его границы. Было видно измученное выражение лица, пробежавшие слёзы, чуть прикрытые глаза. — Поэтому в больнице сказали, что твоя медкарта «оливковая веточка»…       — Да… Мне сказали, что заводить детей в ближайшем времени плохая идея, и что надо воздержаться от всего. Но разве Брюханова переубедишь. Он подождал только пару месяцев, а потом как с катушек слетел. Постель, постель, постель… Всегда искал минутку, чтобы под себя положить. Я… Я боялся, что умру при родах, если забеременею в этот период, поэтому пичкал себя разными таблетками. В общем, я сделал только хуже себе и Вите. Один раз он… Он избил меня, обвиняя во всех его бедах. Это было через несколько месяцев после выкидыша. До этого мы были у его родственников.       — Поэтому ты ничего не сказал? У тебя даже живота не было видно. По крайне мере под формой, — медленно проговорил Дятлов, устанавливая временные рамки произошедшего.       — Мы были у его родственников. Они не были в восторге от того, что родилась… девочка. Они твердили о наследнике, что с ним к Вите перейдет какой-то статус или что-то подобное… Они не гнобили Алёну, нет. Просто недолюбливали. А когда я потерял ребенка, то они сначала смотрели с презрением, потом с ненавистью, потом вообще обругали, унизили. Будто я… Сам убил кого-то, но виноват не я, не я, понимаешь?!       — Конечно, конечно, не виноват, — твердил Анатолий, усаживая омегу на стул рядом с собой. — Садись, попей воды и успокойся. Тебя больше никто ни в чем и никогда не обвинит. Пока я рядом, никто со стороны Брюханова тебя не тронет.       — Они кричали… Нет, орали дуром, потом пошел мат. Я сидел перед ними и не мог пискнуть, ведь тогда они начинали кричать еще громче.* Когда все ушли, пришел Витя… Он тоже злился. Выругался. Облил меня грязью, схожей с грязью его родни. Больше всего я хотел, чтобы он меня тогда застрелил — у них имелось в сейфе ружье — чтобы я не мучался. Я получил пинок от близкого мне тогда человека… — омега еще раз всхлипнул, утерев нос.       Дятлов обнял его, Ситников положил голову на плечо альфы. Он ухватился руками за чужие плечи, иногда гладя его по спине. Тепло. Больше ему ничего не надо. Просто тепла и любви, понимания и восприятия другими. Он не животное. Он не вещь. Он человек.       — Подожди минутку, — сказал альфа, встал со стула. — Убери пока стулья в угол, а стол мы немного пододвинем вместе. Я сейчас.       Дятлов ушел в темноту. Пока Ситников убирал стулья и немного сдвинул в сторону стол, то не слышал возни и мелкого шума. Через пару минут он увидел Анатолия с раскладушкой, подушками, одеялом и покрывалом в руках. И все такое знакомое, словно они еще вчера были мальчишками. А ведь и правда, было такое пару раз, когда они ночевали вместе. Спать не хотелось, и они просто сидели на раскладушке и рассказывали что-то.       — Ложись, — вдруг в ушах прокатился дятловский голос, возвращая в реальность. — Я рядом сяду, а ты ложись. Покараулю тебя, чтобы не украли. Что ты стоишь? Все хорошо?       — Толя, я не могу лечь рядом с тобой, — сжав губы, сказал Ситников и отступил на шаг.       — Какие мы гордые, — усмехнулся Анатолий, а потом схватил Толю и усадил насильно на раскладушку. Она тихо скрипнула. — Ложись. Поворачивайся как удобнее, хоть передом, хоть задом, мне без разницы.       — Она не развалится под нами?       — Не должна, — хохотнул Дятлов. — Если что, падай на меня. Тебе беречься надо.       — Ложись рядом.       — Зачем?       Ситников сел, всматриваясь в лицо альфы, черты которого стали чётче — глаза привыкли к темноте. Он неловко заерзал, оперся о стену. Дятлов обнял его и лег с ним.       — Спи. Спи и ни о чем не думай. Скоро все пройдет, вот увидишь. Скоро будет все хорошо…       Теплые руки. Шепот, пробирающий до мурашек. Человек, который души в нем не чает. Почему, почему он не обратил на это внимание раньше, когда все можно было так легко построить нормальную семью и жить по-человечески. А теперь что? Только разрушенная семья, исковерканный брак и дети без отца.       — Толя, а ведь никогда не поздно начать сначала?       — Нет. Ты же понимаешь, что иногда мы делаем ошибки. И эти ошибки нужно исправлять. Однако многие не делают этого, потому что могут перевернуть весь свой мир. А кому хочется начинать сначала, когда все уже есть?       — Да, я не хотел ничего менять, я думал…       — Послушай, индюшка, — привстал Дятлов, — ты так долго думал, что фермер-Брюханов чуть не бросил тебя в суп, чтобы потом съесть. И ты не хотел ничего менять?       — Но я и подумать не мог, что ему взбредет в голову… Закроем эту тему. Я не хочу вспоминать о нем. И вообще не хочу говорить о прошлом с ним. Это забытое.       — Теперь мы ляжем? — глаза успели отвыкнуть от темноты, и Дятлов наклоняется к омеге, чтобы рассмотреть чужое лицо.       — Конечно, — Ситников улыбнулся, а потом робко прижался губами к губам альфы. Он не намерен был целоваться, потому быстро отстранился и перевернулся на бок.       Дятлов, тихо усмехнувшись, покачал головой и тоже лег. Но спать ему не хотелось.

      — Стыдобище-то какое!       Дятлов разлепил сонные тяжелые веки. Он потер переносицу, но так и не спал. Рядом лежал Ситников и тоже спал. Он даже не дрогнул, когда раздался этот упрек. Дятлов привстал на локте, но глаза все также не хотели открываться. Свободной рукой альфа потер глаза и наконец-то их открыл. Оглядев пол кухни, он увидел разбросанные ночью штаны. Ага, значит действительно было слишком душно, раз ночью они посбрасывали пижамные штаны и остались в майках и плавках.       — Стыд-то какой!       Дятлов додумался поднять голову. В дверях стоял никто иной как Ирина Владимировна. Одна рука демонстративно уперлась в бок, другая прикрыла рот. Альфа вздохнул, схватил штаны и, присев на край раскладушки, натянул их.       — Тише, он спит, — тихо сказал мужчина, подходя к женщине.       — Чем же это ты тут занимался с замужней омегой?       — Ничем особенным, — с рычанием в голосе ответил Дятлов. — Полночи не спали — был приступ астмы. Он чуть не задохнулся, а сейчас имеет полное право выспаться. Идемте отсюда…       — Он замужем, Толя! О нем должен заботится его муж, а не сослуживец. Это разные вещи. Скажи честно, он твой любовник?       — Что Вы… Что Вы несете, ей богу! — задохнулся от возмущения Дятлов. — Его мужу плевать на его здоровье, и на ребенка плевать! Его муж — подлая скотина, не боле. Он только и делал, что издевался над супругом, запер в четырех стенах, как в клетке! Он не достоин его, и никогда не будет достоин. У них огромная разница в возрасте, больше чем у нас. Я искренне надеялся, что он счастлив, но, не знаю, то ли на счастье, то ли на беду, но они разошлись путями. Мне плевать, что кто думает, мне плевать, что кто скажет. Он останется здесь до тех пор, пока мы не уедем в Ленинград. Я больше не отпущу его. Никогда. И Вы не посмеете обвинять его в чем-либо. Он затравленная омега, измученный морально человек. Поймите же, что он мучается и по сей день, а Вы добавляете ему хлопот своими нравоучениями. Он далеко не мальчик. Так что оставьте свое мнение при себе. Тем более, оно скоро вам не понадобится. Я помогу ему развестись, а дальше он сам все решит.       — Толик, ну что ты так… — женщина побледнела, а Анатолий понял, что перегнул палку. Оправдывался он тем, что не мог больше выносить страданий — ни своих, ни чужих. — Что ты так завелся-то. Я же…       — Извините, — уставив глаза в пол, сказал Дятлов и вышел из комнаты.       — Вы не сердитесь на него. Он сам перенервничал.       Женщина обернулась и увидела сидящего на раскладушке Ситникова.       — Вы? Вы все слышали?       — Да. Слышал. И он абсолютно прав. Мой муж ужасно себя повел, и я намерен оборвать все отношения. И я ни о чем не жалею.

      Дятлов взял детское кепи и надел Ванюше на лоб. Тот захихикал и поднял головной убор повыше. Увидев Ситникова, мальчик подлетел с вопросом почему Алёна не ходит в сад. Тот пожал плечами и сказал, что она в последнее время плохо себя чувствует и не может ходить в сад.       — Ваня, — протянул Дятлов и пошлепал сандалиями по полу. — Ну-ка давай сюда. Мы и так проспали. Пошли. Обувайся и выходи, я тоже выйду. Толь, подойди.       — Слушаю, — кивнул тот и подошел.       — Мне отойти надо будет потом. Справишься один? Я как можно быстрее вернусь.       — Я справлюсь, не переживай. Мы с Алёной похозяйничаем немного. Вы идите, а то опоздаете, — сказал омега, указывая на открытую дверь. Мальчик уже спускался вниз.       — Да-да, — кивнул Дятлов, чмокая Ситникова в щеку. Тот мягко прижался к нему, чувствуя, что больше он не оттолкнет его и сам не уйдет. Спустя минуту Дятлов бежал вниз по лестнице, а Ситников наблюдал сквозь приоткрытую дверь.       Половина второго. Ирина Владимировна ушла спустя несколько минут после Дятлова, перед этим дав несколько наказаний. Но разве кто-то собирался ее слушать? Толя сам с удовольствием приготовил обед, приоткрыл форточку и сел у окна. Волосы за это время сильно отросли — надо бы в парикмахерскую — и беспорядочно спускались на лоб, чуть ли не в глаза. Алёна сидела в другой комнате и играла. Но сейчас он забыл о ней. В принципе, как и обо всем прошедшем. Он был совершенно прав — это забытое. И оно никогда не вернется, если кто-либо не вернет это. Неожиданно послышался звонок в дверь. У Толи есть ключ, зачем он звонит? Это шутка или это Брюханов?       Ситников с осторожностью подошел к двери, заглянул в глазок. Там стояли парни с ЧАЭС: Топтунов и Киршенбаум. Омега с облегчением вздохнул и открыл дверь.       — Анатолий… Андреевич? — тон голоса сразу перешел в вопросительный, а лица вытянулись, делая глаза круглыми, как блюдца. — Вы как тут? Вы что тут?       — Здравствуйте, ребята. Вы проходите, — Толя пропустил их и закрыл дверь. — У меня к вам встречный вопрос. Какова причина вашего визита?       — Мы хотели поговорить с Анатолием Степанычем о вас… — начал Игорь.       — …потому что много сплетен вокруг вас, да и не только вокруг вас, но и еще там… — продолжил Лёня.       — …но мы сошлись на том, что будем верить словам других людей, после того, как поговорим с Дятловым…       — …потому что всем верить — себя не жалеть…       — Так, стойте, стойте, — замотал головой Ситников. — Давайте мы пройдем на кухню и поговорим обо всем подробнее, а то вы как хор Пятницкого. И Анатолий Степанович скоро подойдет.       А Дятлов не заставил долго ждать — пришел через десять минут, как Ситников начал хозяйничать на его кухне. В это время парни познакомились с Алёной, были наслышаны о Иване. Прокатилась шутка про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку. Ситников улыбнулся. Он скучал по этим задорным пацанам, а по их мужьям еще больше. Но 4-го энергоблока практически не существует, а значит и тех спокойных и иногда веселых смен уже не будет. Никогда.       — Здрасти-приехали, — сказал вошедший Анатолий Степанович, — что эти голубки тут делают? А-а-а-а, я понял, они пришли обмозговать всю информацию, поделить ее на правду и неправду. Хах, ну шустрые. А вот если бы вы встретили не его, а меня на пороге, то чтобы вы сделали?       — Отстань ты уже от них, — возмутился омега, — я их впустил, ко мне и претензии.       — Ладно-ладно, сдаюсь. У тебя чайник кипит, — кивок в сторону плиты, и омега бежит за чайником.       Когда все уняли свои чувства и феромоны и разместились с чаем и карамельками на кухне, Дятлов немного объяснил парням, что произошло. Те слушали молча, проглатывая ушами каждое слово и при этом тщательно обдумывая. Ситников поправлял его в некоторых местах и добавлял свои комментарии. Таким образом, вопрос о сплетнях был решен. А большинство рассказов из уст Топтунова и Киршенбаума было довели Дятлова до слез. Смеялся он долго. А Ситникова повергли в некий шок и недоумение.       — Итак, теперь горячее, — сказал Анатолий Степанович, выкладывая папку с бумагами на протертый стол. — Так как с нашим энергоблоком можно попрощаться — мы обязательно это сделаем — то есть приказы на расформирование. Вот здесь все написано. Акимовы Александр и Леонид на Смоленскую АЭС, Столярчук Борис и Игорь на Ингалинскую АЭС, остальные… Остальные примерно то же самое. А мы с тобой, Толик, на Ленинградскую АЭС. Но для начала мероприятия по глушению реактора и прочее. Если кто-то интересуется, то в этой папке тоже все есть.       — Куда мы едем? — удивленно протянул Ситников. — И Брюханов нас отпустит? Ты уверен в этом?       — Ты помнишь Иннокентия Юрьевича? Кочета*? — с какой-то гордостью сказал Анатолий.       — Петуха что ли? — приподнял одну бровь Толя.       — Так звали петуха?! — парни прыснули со смеху, а Анатолии переглянулись.       — Кочетова Иннокентия Юрьевича? И Лизку Кочетову? Конечно помню, что за вопрос!       — Приедем в Ленинград, сам ему спасибо скажешь. Это он нам, можно сказать, путевку туда подарил. Узнал он о ЧАЭС, а потом и про нас узнал. У меня в ящике стола письмо, потом прочтешь. Так что вот так, хлопцы.       — А давайте соберемся у нас на даче, — вдруг сказал Лёня и пихнул Игоря. — А? Погоду передают хорошую! На этот раз точно хорошую погоду. Соглашайтесь, Анатолий Андреевич, ну пожалуйста!       Ситников помотал головой в сторону Дятлова и ребят, будто ища ответа. Вдруг на кухню зашла Алёна. Вдруг Дятлов подхватил ее, взяв к себе на руки. Девочка завизжала и засмеялась, но уперлась руками в грудь мужчине.       — А давайте, — выпалил Дятлов, взглянув на ошарашенного Ситникова, — немного развеяться нам не помешает. Да и работы еще вагон и маленькая тележка.       Парни ликующе улыбнулись, начиная разговор о том, как все сделать и что приготовить. Толя обернулся назад. За ним стоял Анатолий с девочкой на руках. Алёна засмеялась, захлопала в ладоши под стать веселому настроению, а потом переползла на руки к матери. Толя улыбнулся, а Дятлов потрепал его по голове, пытаясь уловить хоть одно слово, сказанное трещетками-парнями. Но уши не улавливали голосов. Слух был направлен внутрь, в самую душу, которая разговаривала с другой душой. С душой Ситникова. И обе души были счастливы.