Дева в беде, или где будем принца делать, женщина?

      «Люди молятся за вас, Ваша Светлость», — говорили ему при собственном дворе слишком часто и слишком настойчиво, для того чтобы он мог не обращать внимания на происходящее.       Дэекен Серселен по жизни считал, что хорош не тот правитель, о котором молятся, а тот, которого вспоминают пореже на рыночных площадях и трактах, в кабаках и особенно церквях. Остроухий герцог Речных Земель не без оснований полагал, что если люди и молятся о чем-то, то обычно это урожай и дождь, удачные роды и отличные карты. А если в молитвах упоминается правитель, то ему в сердцах просят не здоровья, а кары небесной. Он и сам, к своему стыду, частенько молился об Этнэ, бабке малолетнего Императора Аэда (той самой, что сейчас печатью дочери-регентши вершила судьбу Империи), и просил он, чтобы старая карга провалилась под землю поскорее и навеки вечные. Однако Дэекен понимал, что даже если его желание исполнится и Этнэ в ближайшее время всё же отдаст богам душу, ему это поможет мало. Между ним и троном Империи законно находился лишь Аэд — не очень крепкий здоровьем мальчик.       И потому «люди молятся за вас, Ваша Светлость» сейчас воспринималась им особенно остро. Как будто конь бьет о землю копытом, хрипит и ржёт, изгибая шею, ему бы сорваться на галоп, но ездок тормозит, натягивая удила. «Стоять, спокойно, спокойно!» — вот что, по сути, ему приходило на ум с тех самых пор как Орсе, Верховная жрица Великого, открыла свой рот на Белой площади столицы.       «В столицу следует призвать Серселенов!» — заявила она и тем самым раззадорила всех коней в герцогских конюшнях.       Кони рвались вперед: из тихого и благодатного Нонасира в столицу, за властью и деньгами, за роскошью и положением, за, как им казалось, новой, другой, лучшей жизнью. «Ослы — вы, а не кони. Ослы и бараны», — думал про себя герцог и молчал, сохраняя присущую ему отстраненность, чуть склоняя голову в знак почтения и благодарности молитвам о нем.       Дэекен считал, что и без столицы его жизнь прекрасна. Ну, а что? Речные Земли всегда были плодородными: лучший климат Империи обеспечивал прекрасный урожай. По берегам самых крупных рек и Змеязычного озера безбедно жили рыбацкие деревни. Леса у подножья Солнечных гор кишели крупной и мелкой дичью. Мед на пасеках буквально не переводился. Южная граница Империи с Хаярном была торговой, а не военной. Белый пик занимали гномы, которые всегда щедро платили за пшеницу и овес драгоценными камнями и металлами. К слову, еще щедрее они были, когда дело касалось солода и хмеля. Хрустальный перевал давал возможность сообщения с эльфами, что было важно в моменты эпидемий, потому как в Маре не было лекарей лучше детей Ивэ. Речные Земли процветали даже в те моменты, когда остальная Империя еле-еле сводила концы с концами. Дэекену в этой идиллии оставалось исправно выполнять «обязанности»: собирать и считать налоги, что делали, конечно, его мытари и казначеи, набирать в дружины для служения короне, что делали его вассалы, решать крупные споры между вассалами, что, конечно же, делал его секретарь в суде. Ну, а участвовать в турнирах анонимно, шляться инкогнито по злачным местам и борделям, пить, кутить, охотиться и развлекаться уже от своего имени — это Его Светлость предпочитали выполнять самолично. Причем инкогнито соблюдалось так тщательно, что каждый трактирщик на центральном тракте, каждый владелец мало-мальски приличной таверны знал, что среди невзначай, совершенно без предупреждения и преждевременного появления слуг, из завалившихся к нему аристократов, самый высокий, с волнами каштановых волос, неподобающе нормальному человеку густых и блестящих, вот этот самый мужчина с необычного цвета глазами — он, кто угодно, но не Его Светлость герцог. И если ты будешь настолько разумен, что ни разу не обратишься к этому мужчине, не будешь пялиться на него и исключительно в качестве присказки ненавязчиво упомянешь, что молишься за щедрого и доброго Его Светлость герцога Серселена и весь род, то тогда можешь выставлять счет в два, а то и в три раза выше, нежели он должен быть, подавая при этом самые дорогие напитки и закуски. Никто не заметит. А от щедрости души и чтобы не упасть достоинством в этих самых необычного цвета глазах, даже самые скупые графья да бароны оставят тебе за радушие столько денег, что хватит еще на пару месяцев роскошной жизни, даже если выручки эти пару месяцев не будет вовсе.       Нет, Его Светлость герцог не был пьяницей и повесой, не был глупым и расточительным, просто он, что греха таить, был очень ленив. Причем он точно знал, что лень — основной его порок. Иногда бывало, что, бесцельно неделю валяясь в постели, читая вновь прибывшие книги и запивая их хорошим вином, он вдруг начинал ощущать некоторые покалывания совести и даже решал, что пора бы встать и пойти сделать что-нибудь очень полезное для своих людей. Более того, он вставал, шел, рассуждая о том, что же он бы мог такого сделать, и почему-то, обсуждая этот вопрос со своим дорогим другом, а сейчас буквально правой рукой, Сеймуром, всегда останавливался на… ярмарке. Для людей — ярмарка, для господ — турнир, для близкого окружения — охота, а иногда кутеж. Так и получалось, что до реальных дел Его Светлость так и не доходил, подрастеряв весь свой запал творить благодать на третьем поединке, второй шлюхе или убив одного оленя. Опять же, не то чтобы Дэекеном можно было управлять, вовсе нет, да и если ситуация действительно случалась сложная, Его Светлость отрывал свое мягкое место от воздушных подушек и разрешал всё с умом. Он всегда вовремя успевал поставить заслоны и закрыть ворота городов при распространении болезней, не допуская моров, разрешал самые сложные конфликты между своими графьями и баронами, когда казалось перемирие невозможно и будет междоусобица. Однако делал он это действительно по принципу: «Ладно, раз уж никто больше не может, то сделаю я».       И именно потому что он мог всё это себе позволить, Дэекен Серселен ничего не хотел менять. Ведь если ему придется когда-либо вести войны и заниматься проблемами всей Империи, недель на полежать у него просто-напросто не будет. Анун — не Речные Земли. Там на границе за Льдянкой, дальше Последнего Оплота, извечная война с орками. Там постоянные пиратские набеги на острова. Там голод и мор вспыхивает стихийно то в одних землях, то в других, и далеко не каждый правитель так предусмотрителен, как сам Дэекен. Там периодически нищенствуют городами, вымирают деревнями, да даже в столице и то не спокойно: то бунты, то погромы, то пожары. Если к этому еще и прибавить пару лет кровопролитных войн за трон, которые необходимо учинить, чтоб на этот трон сесть, даже в случае смерти Аэда — ситуация вырисовывалась плачевной. Империя виделась Дэекену не желанным призом, не целью, а петлей на шее, удавкой и его погибелью.       И всё же несмотря на всё нежелание властвовать в Империи, владеть ситуацией в ней герцог Серселен был обязан, а потому вести из столицы (и не только) он получал исправно. Любое недомогание юного Императора или членов его семьи, любые их перемещения, встречи, переговоры и даже тайные собрания — всё описью лежало в сундуках Серселенов или было частью золы в их каминах. Глаза и уши Дэекена были всюду. Аэду стоило чихнуть — и Дэекен знал об этом (а надо сказать чихал Аэд часто, даже слишком). Ребенок от столь близкородственного брака был слабым при рождении, не набрал он здоровья ни за год своей жизни, ни за десять, ни за тринадцать. Аэд был бледной тенью своих предков, больным беспомощным мальчишкой в тяжелой короне. Частые хвори, постоянные лихорадки, извечная немощность, однако этот мальчик был единственной гарантией Дэекена на спокойную жизнь.       Нужно не быть гением, чтобы понимать: если Аэд умрет, Дайанены захотят посадить на престол его дядю, сына Этнэ — Лабрана. И живой Дэекен, даже не претендующий на престол, будет вечной ему угрозой. В то же время смерть Дэекена при живом Аэде не была необходимостью, однако случись что с Серселеном, и Анун бы погряз в гражданских войнах. Так и выходило, что последние два прямых потомка Турмана Великого были тесно связаны — смерть одного грозила извратить и исказить жизнь другому.       В тот год, когда Аэду исполнилось тринадцать, ему нашли невесту. Она была самых что ни на есть голубых кровей — дочь правителя Амрана, царства Востока. Посольство за женой племяннику возглавил Лабран. Эти известия вкупе с новостями об очередной затяжной лихорадке Аэда показались Дэекену сродни предвестникам апокалипсиса. Лабран был привлекателен, восточная царевна молода и воспитана в строгости. Но, как любая девушка ее возраста, конечно же, желала влюбиться. Ну какая дама об этом не мечтает? Это же очевидно. Чего стоило бы взрослому мужчине вскружить наивной девчонке голову? И случись так, что еще до свадьбы нареченный ей Аэд умрет, оплакав жениха на его родине, она вполне могла бы выйти замуж по любви, не так ли? С любовью, рукой и сердцем восточной царевны Лабран получил бы поддержку от Амрана, и тогда никаких сил Речных Земель не хватило бы противостоять этому союзу. Гражданская война, немного передела собственности, предательств и обманов по вкусу, а в итоге — роскошная шевелюра герцога Серселена сможет не одно десятилетие развеваться на ветру и поблескивать на солнце (особенно если с нее периодически смывать птичий помет) над главными воротами столицы в качестве украшения на пиках. Дэекен, представив, как Лабран станет приводить сыновей к воротам и рассказывать им об участи мятежного герцога Серселена, дал себе клятву состричь волосы, если войны за трон не избежать. Примерно настолько яркой и досадной получалась картинка. Без развевающихся волос ситуация была уже не столь плачевной.       Не то чтобы герцог не боялся смерти. Конечно, как и многие другие находящиеся в расцвете лет, умирать он не хотел, но в тоже время был уверен, чему быть, того не миновать. К тому же для человека, получившего такие известия и представляющего такое своё будущее, некоторая апатия была бы естественной, как и паника, но наш прекрасный герцог не впал ни в одну, ни в другую крайность, а вместо этого сел писать письмо.       «Последняя надежда» — так он именовал про себя сие действие все те лета, что он прожил после того, как Мар покинула Итариллэ. Именно она эту «последнюю надежду» и внушила, вместе с тем предостерегая, что к ней следует обратиться, только в крайнем случае. Теперь, надо сказать, крайний случай настал. «— Как бы не складывалась твоя жизнь, мой мальчик, — певучим голосом повторяла прекрасная эльфийская прабабушка, — последний к кому ты можешь обратиться — это Онотимо, эльфийский Король. Он не откажет, но будь готов заплатить самую высокую цену. Каким благородным не казался бы мой брат, он никогда не поступит в ущерб себе и, помогая, получит больше, чем отдаст. Такова его природа.»       Ну что же, теперь Дэекен точно знал, что бы не попросил Его Лесное Величество взамен на свою помощь, оно будет того стоить. Ведь альтернативой была стрижка и встреча столичных гостей долгие, долгие годы.