Аль-труизм

            Если вы когда-нибудь бросали камешки в пруд, то, вероятно, замечали, что от каждого брошенного камешка по воде расходятся круги. С точки зрения камня, процесс предельно прост — его внезапно отрывает от земли некая бесцеремонная сила и зашвыривает в иную среду. С точки зрения воды, дела обстоят чуточку интереснее: возмущенные вторжением чего-то чуждого частицы начинают взволнованно делиться энергией со своими частицами-соседками, каждая из которых, в свою очередь, становится причиной новых волн. В Круглом Мире (откуда родом не только мы с вами, но и некоторые особо настырные физики, не желающие довольствоваться логичным «так было всегда») поведение воды и её мысли насчет летающих камней, объясняет принцип Гюйгенса-Френеля*, который, в сущности, говорит как раз об этом: волна порождает волну. Слухи — слухи. Сплетни — сплетни. И так далее. В общем, как мудро выразилась нянюшка Ягг, провожая взглядом побелевшего просителя, пришедшего к матушке со своей бедой и наткнувшегося на огромного железного красноглазого голема: «Шила в мешке не утаишь, да и мешка-то таких размеров у нас нету». Образно говоря, камень был брошен. Метафорические круги, создаваемые довольно-таки возмущёнными обитателями близлежащих деревенек, расходились от Ланкра всё дальше и дальше.       В одном просторном, со вкусом обставленном кабинете, чьи-то холёные руки с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями, отодвинули в сторону стопку нотных листов — симфонии лучше всего читать, а не загромождать свой слух посторонним шумом, не так ли? — и распечатали письмо, сломав крошащийся сургуч. О, да. На редкость отвратительный почерк, странный запашок, подтёкшие бледные чернила, самый дешёвый пергамент, но сама информация! она была абсолютно бесценна. Пальцы задумчиво побарабанили по столу, затем отложили письмо в сторону и позвонили в колокольчик, вызывая секретаря. Необходимо было произвести кое-какие приготовления.       Примерно в то же самое время — плюс-минус Вечность — другие руки с не менее длинными пальцами (больше всего им подошло бы определение «крайне костлявые») задумчиво перелистнули страницу огромной книги. Две крохотных синих искорки, размером с булавочные головки, недоуменно мигнули, обнаружив запись, которой попросту не могло там быть. Искорки мигнули ещё раз. Небольшой дефис, обычно разделяющий две крайне важные, в жизни любого существа, даты, упирался в изящный контур лемнискаты. Это требовало…разъяснения. И, вероятно, визита.

***

      Вот уже битый час Маграт пыталась растолковать матушкиному гостю одну простую истину, но раз за разом терпела поражение, как и любой, кто знает, что точно следует поступать вот так и никак иначе, но, к сожалению, сам не до конца понимает почему именно.       — Шляпа должна быть обязательно черная, — уныло пробубнила Маграт в очередной раз. — И остроконечная. Остроконечная и черная. Это делает ведьму более…ведьмой.       — Более… ведьмой, госпожа Чесногк? Но что насчет других цветов? Скажем, алый? Нет? А что скажете о жёлтом? Может, зелёный?       Маграт не оставляло ощущение, что над ней издеваются, однако подвижное лицо Альтрона было на удивление бесстрастным.       — Дело не в цвете, — наконец выдавила она, чувствуя, как начинает закипать. — Вернее, не только в цвете! Дело в том, что вся шляпа должна быть правильной. Ты не можешь просто взять и… надеть что попало. Это… это…       — Это традиция, — подсказала матушка Ветровоск, даже не поднимая головы от шитья.       — Да! — утвердительно пискнула Маграт, почувствовав поддержку.       — В моём родном мире, госпожа Чесногк, один человек придумал метод, где разные цвета шляп означают разные способы мышления. Белый — факты. Красный — эмоции. Чёрный — критика. Жёлтый — оптимизм. Зелёный — творчество. Синий — управление **.       — Это… это что же, шесть шляп на одну голову? — опешила Маграт.       — По очереди.       — И что, помогает? — заинтересовалась нянюшка Ягг.       — Некоторым. Маграт задумалась. Мысленно заменила свою черную шляпу на жёлтую — и почувствовала себя на редкость глупо. Представила на её месте красную — и внезапно ощутила себя одной из тех девушек, про которых, обычно, говорят, что они… неблагонадёжны и им прямая дорога в Гильдию Белошвеек. Представила себя в зелёной — и подумала, что это цвет лягушки. Одно дело, чисто теоретически, угрожать недостаточно почтительным людям превратить их в лягушек, и совсем другое — самой походить на жабу.       — Нет, — твёрдо сказала она. — У нас одна шляпа. Чёрная. И она означает: «Я — ведьма, и у меня есть метла, и я знаю, где ты живёшь». Это головология, знаешь ли.       — Психология? — уточнил Альтрон.       — Вот ещё скажешь, — фыркнула нянюшка, потихоньку извлекая из кармана обширной юбки трубку и узорчатый кисет. — Мы тут что, по-твоему, похожи на психов?       — Гита, не смей дымить в моем доме, — предупредила матушка, всё ещё не поднимая головы.       — Видишь? — Нянюшка без малейшего сожаления засунула трубку обратно. — Головология.

***

      — Головология, — с величайшим презрением произнесла Франческа Джонс. Её умащенное белилами (на самом деле обсыпанное мукой, но «умащенное белилами» звучало лучше) лицо наводило на мысли о свежей штукатурке и посмертной маске одновременно и если б вы озвучили это впечатление, она без сомнения была бы польщена той его частью, которая касалась бы посмертной маски. В конце концов, она приложила уйму усилий, чтобы выглядеть загадочно и непостижимо. — Вот чем они занимаются! Дешёвое трюкачество для легковерных дураков! Уж мы-то будем поумней!       Франческа обвела пылающим взглядом своих, предположительно восторженных, предположительно почитательниц, одна из которых сосредоточенно вытягивала нитку из своего передника, а вторая, совершенно не по-ведьмовски, ковыряла в носу, и глубоко вздохнула. Она с детства, которое, строго говоря, закончилось не так и давно, не отличалась особым терпением.       — Ну! Вам есть что на это сказать?       — Да, Мейзи, — сказала обладательница передника и по совместительству младшая сестра. — Мама велела передать, чтобы ты не забыла купить муки. Больно быстро у нас мука пропадает. Так мама сказала. Говорит, может, в кладовке мыши завелись? Как думаешь, Мейзи?       Лицо Франчески/Мейзи дёрнулось.       — Моё имя — Франческа Джонс, — объявила она, надменно вскидывая подбородок. — Запомните его, ибо однажды оно будет начертано на скрижалях Судьбы…       — Но в церковной книге записано «Мейзи», — не сдавалась сестра. — Мейзи Траунтон-Боггл. Разве можно носить сразу два имени?       — Это моё… моё магическое имя. — нашлась Франческа. — Если бы ты была дружна с самой Аннаграммой Ястребей, так, как я, то знала бы, что… …что она высмеяла моё «магическое имя», как только я с нею им поделилась, — с горечью подумала Франческа. — Не понимаю, что в нём смешного?.. Звучит уж точно не хуже «Аннаграммы»…       — Знала бы что, Мейзи? — почтительно переспросила взволнованная паузой сестра.       — Знала бы, Милисента, что ведьме полагается особое имя, которое отличает её от какой-нибудь обыкновенной дурочки в шляпе, — резко отрезала Франческа. — Не-ведьмам это понять трудновато, но вы уж постарайтесь. Вторая её последовательница обтерла пальцы об юбку и кивнула с видом человека, вполне освоившегося с оккультными истинами.       — Что тут непонятного? Это как у дядюшки Альберта. Он тоже говорит, что его истинное имя — Громобой, но вот моя ма говорит, что его истинное имя совсем другое, потому что он вчера напился и проиграл в карты свою единственную корову. Франческа ощутила горячее желание запустить чем-нибудь в стену. Желательно, чем-то громким и бьющимся.       — Хватит! — проревела она и взмахнула очень оккультного вида тетрадью, украшенной изображениями черепов и летучих мышей. — Я. Не. Мейзи. Я — Франческа. И сегодня ночью вы увидите, на что способна настоящая магия.       Ночь накрыла Ланкр — необычно душная для весенней ночи, сырая и тяжёлая, как мокрая овчина. Звёзды, обычно такие насмешливо-яркие, словно притушили свой блеск, будто им не хотелось смотреть на то, что затевалось в сарае за домом Траунтон-Богглов. Сарай был выбран по двум причинам: во-первых, там было темно, а во-вторых, мама сказала «не смей устраивать свои глупости в доме, Мейзи, я только что вымыла пол». Последнее условие Франческа даже сочла не таким уж и разочаровывающим — настоящая магия не терпит чистоты и уюта. Настоящая магия любит пыль веков (за её неимением, пожалуй, сойдёт и обычная пыль) и паутину. В общем, сарай подходил идеально. Стащенная у Аннаграммы тетрадь возлежала на старом ящике, словно на алтаре. Ящик был заключен в мучной магический круг. Слева и справа от тетради неровным пламенем горели небольшие огарки — все, что удалось скопить стараниями Труди и Милисенты.       — А моя ма говорит, что у матушки Ветровоск, ну той старой ведьмы из деревни со смешным названием, есть самый настоящий голем, — заметила последовательница по имени Труди, обладательница сопливого носа и не слишком чистой юбки, и с лёгкой завистью добавила: — Говорят, он большой, страшный и делает работу по дому для матушки.       — Работу по дому! — презрительно фыркнула Франческа, торопливо листая тетрадь. Н-да. Прежде чем втихомолку сунуть вместилище тайных знаний за пазуху, нужно было выспросить у Аннаграммы что обозначают вот эти значки…или вон те… Ну и почерк у неё — словно курица лапой. Ни одного понятного слова! — Вот именно! Только на это у неё фантазии и хватило! Тебе не кажется, что это верх глупости, Труди? Повелевать огромным големом и приказывать ему мыть полы или печь блины?       Судя по выражению лиц Труди и Милисенты, это вовсе не казалось им глупостью. Да, если уж на то пошло, мысль о том, что кто-то будет делать скучные повседневные дела за тебя, Франческе тоже была по душе. Но если уж ты обзавелась огромным големом — заставь его делать что-то великое! Сдвинуть горы, повернуть реки вспять, построить тебе дворец, победить какое-нибудь чудовище в конце концов! Иначе что же ты за ведьма?       — Когда я призову Таинственную Сущность Из Других Измерений, уж я-то найду ей применение получше, — веско добавила Франческа.       — Мы найдём, — поправила Труди.       — Что?!       — Мы — ну, нас же тут трое. Ты сама говорила, что трое — это уже магический овен. Хотя я не понимаю, почему мы должны называться какой-то там волшебной овцой.       Франческа закатила глаза. О, волшебные силы, великие и малые, ниспошлите ей терпения!..       — Ковен, Труди. Ковен, а не овен. А теперь, будь добра, заткнись. Я начинаю ритуал! Лихорадочно перелистнув несколько страниц, Франческа наконец нашла запись, которая, вроде бы, состояла из опознаваемых букв.       — Пер кур… кру-сем… эт пер сан.саг…сангвинем…*** Труди и Милисента переглянулись. Им показалось, или откуда-то из дальнего угла сарая вправду потянуло холодком? Тем временем Франческа, преодолев ещё несколько «пер», добралась до следующего обескураживающего слова:       — Даби…тиби… Десидерас!..       — Десидерата? — недоуменно уточнила Милисента, немедленно вспомнив славную слепую старушку, любившую хорошую выпечку. — Это ж имя ведьмы, которая была дружна с нашей ведьмой — тётушкой Вемпер, которая была до госпожи Маграт, которая наша ведьма сейчас. Она что, и есть твоя «Таинственная Сущность»?..       — Не перебивай! — рявкнула Франческа. — Мне нельзя отвлекаться! …Дедерис его воло!       — Кого? — недоуменно спросила Труди.       — Его, — объяснила Милисента.       Тяжело дыша от негодования, Франческа яростно сделала несколько наверное магических пассов, хотя со стороны это выглядело так, словно она отмахивалась от ос.       — Заклинаю, приди! — провозгласила она. Воцарившаяся тишина была почти благоговейной… Почти.       — Ну? — спросила Труди через минуту. — И где эта сущность?       — Она… она здесь, — с придыханием прошептала Франческа. — Просто вы не чувствуете. Вы же не ведьмы. И вообще это невидимая сущность!       — Невидимая и неощутимая? — с сомнением уточнила Милисента, глядя на сестру довольно скептически. — А как мы тогда узнаем, что она тебя слушается?       И в этот момент огарки, синхронно трепыхнув язычками пламени, погасли. Франческа услышала какой-то жалкий писк и, спустя мгновение, с удивлением поняла, что этот писк издает она сама.       — Мейзи, мне страшно, — заныла Милисента.       — Это… это часть ритуала, — выдавила Франческа, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тьма должна сгуститься, прежде чем…       — Прежде чем что? — спросила Труди в полной темноте, отчётливо лязгая зубами.       — Прежде чем м-мы, об-бретем м-могущество, — пояснила Франческа. — П-почему тут т-так х-холодно?.. У к-кого к-кресало? Т-труди! Зажги свечи!       Послышалась неловкая возня, затем раздались удары кремня о кресало. Несколько искр приземлились на утоптанный земляной пол, но часть их всё же умудрилась попасть на фитиль. Зыбкое дрожащее пламя осветило сарай… в котором стояли, прижавшись друг к дружке, три бледные перепуганные девочки. Средняя из них пахла хлебом и ей явно не мешало бы умыться.       — Ничего не произошло, — выдохнула Труди, и в её голосе слышалось не разочарование, а почти физическое облегчение. — Вообще ничего.       — Пошли домой, — жалобно сказала Милисента. — Мейзи, ну пожалуйста, пошли домой… Франческа хотела сказать что-то язвительное. Что-то про «настоящих ведьм, которых не пугает темнота», но слова застряли в горле, поэтому она просто кивнула и поспешила на выход, забрав с собой огарки и таинственную тетрадь.       Некоторое время в сарае было пусто и темно.       А затем, в дальнем углу, зажглись две тусклые точки.       Вопреки общеизвестному факту, что лучше всего чуют волшбу кошки, первыми это почувствовали куры и отреагировали самым логичным для кур образом — они перестали нестись. Затем, спустя несколько дней, перестали доиться козы. Они ходили тут и там встревоженно мемекая, отчаянно брыкались и бодались при любой попытке хозяек добыть хоть немного молока, так что и Милисента, и Мейзи, и даже их мать, впрочем, как и другие местные владелицы коз, вскоре были в синяках. Всю деревеньку, под названием Безумный Горностай, постепенно словно бы заволакивала пелена неприятных странностей, пока ещё мелких и легко объяснимых. Трескались горшки, пачкалось птицами вывешенное на просушку бельё, мука плесневела, а продукты портились несколько быстрее обычного. Нечто, внезапно обнаружившее себя в старом сарае, изучало своё новое обиталище, постепенно принюхиваясь и пробуя на зуб то, до чего могло дотянуться.       Дотянуться, даже кончиками пальцев, никак не выходило. Маграт распласталась по полу, делая самое умильное лицо. Шкаф, доставшийся ей в наследство от тётушки Вемпер вместе со всей хижиной тётушки Вемпер, являл собою потрясающий образчик тяжеловесности, держащийся на четырёх изогнутых львиных лапах, любовно выточенных неизвестным столяром. Отодвинуть его, во всяком случае в одиночку, нечего было и думать.       — Кис-кис-кис?.. Цып-цып?.. Куть-куть?.. То, до чего пыталась добраться Маграт, шурша забилось подальше.       — Ути-ути? — в отчаянии предположила Маграт. Усилившееся шуршание являло собою квинтэссенцию отрицания. Вдобавок ко всему, кто-то начал с энтузиазмом колотить в дверь хижины. Дёрнувшись на звук, молодая ведьма чувствительно приложилась плечом о шкаф и зашипела.       — А, чтоб тебя! Нетерпеливый стук усилился. Маграт поднялась с пола, потирая руку и, вздохнув, двинулась к двери. На пороге обнаружилась девочка лет десяти в застиранном платье с передником из которого торчала бахрома ниток. В руках она держала прикрытую тряпицей корзинку.       — Здрасти, госпожаведьмамаграт! — сообщила она, изо всех сил вытягивая шею, чтобы заглянуть в хижину. — Мама прислала меня сказать вам спасибо за ту мазь от прыщей, которую вы сделали для Мейзи. Мама велела передать, что она помнит расценки — шесть яиц за баночку, но у нас перестали нестись куры, поэтому тут немного прошлогоднего мёда и клюквенное варенье.       — Спасибо, Милисента, — кивнула Маграт, принимая корзинку. — Этого вполне хватит. Заметив, что девочка не торопится уходить, молодая ведьма на мгновение замешкалась. Захлопывать дверь перед носом у ребёнка было, вроде как, неловко…       — Спасибо, Милисента, — намекнула она. Намёк пропал втуне. Откуда-то из недр памяти донёсся голос Траунтон-Боггл-старшей, явно похвалявшейся перед соседками: «Пусть Милисента у меня и упрямица, зато — терпеливая! Она хоть целую вечность может простоять на одном месте, если ей так вздумалось, не то, что Мейзи». Маграт содрогнулась. В отличие от нянюшки Ягг, она понятия не имела как следует вести себя с детьми.       — М-м-м… Милисента, тебя ведь дома ждут, — предприняла она смелую попытку.       — Не, не особенно. Папа уехал в Ланкр на весеннюю ярмарку и взял маму с собой, а Мейзи не взяли, поэтому она сидит в комнате и на всех дуется, — с энтузиазмом поделилась девочка. — А мне сказали принести вам корзинку.       — Гм, — беспомощно откликнулась Маграт. — Вот, значит, как. Ну, тогда, прохо…       — О-о-о, — с восторженным уважением протянула Милисента, в мгновение ока просочившись мимо худощавой фигурки хозяйки дома и обводя горящим взглядом ведьминскую обитель.       — …ди, — закончила Маграт. Под шкафом снова зашуршало.       — Госпожаведьмамаграт, а… Действовать нужно было быстро.       — Это просто мышка…шки! Иногда они, гм, сюда забегают. Не хочешь ли чаю?       — О-о-о-о-о!

***

      — Мейзи… Ну Мейзи… Мейзи, ну хватит дуться. Меня тоже не взяли на ярмарку, но я же не дуюсь. А папа обещал привезти пряник или, даже, два. Я сама слышала. Не дождавшись от сестры реакции, Милисента поскребла щёку и привычно вытянула нитку из передника, намотав её на палец.       — А я была у нашей ведьмы! У неё нет черепов, зато есть печенье. А летучие мыши — есть, но они маленькие и серебряные. Ещё есть всякие смешные камушки со значками и много-много книг — целый шкаф, и мышки под шкафом, и ещё большой сундук, и всякая сушеная трава, и метла… «А я пила настоящий ведьминский чай в настоящей ведьминской хижине с настоящей ведьминской ведьмой» — отчётливо услышала Франческа. У-у-у…       — И она говорила, что колдовать — это целая наука… У-у-у-у-у-у…       — И ещё она говорила, что если что-то неправильно сделать, когда колдуешь, то могут прийти самые «разнабразные бедствия». У-у-у-у-у-у-у-у-у-у…       — И вот я подумала, то, что творится с курами и козами, и всякое остальное — это тоже «разнабразные», да?       — Заткнись, — безжизненно произнесла Франческа.       — Но, Мейзи…       — Заткнисьзаткнисьзаткнись!       Милисента пискнула и выскочила из комнаты, едва увернувшись от летящей в неё подушки. А знаменитая ведьма Франческа Джонс, чьё имя несомненно должно было быть выбито на Скрижалях Судьбы, разревелась самым позорным образом.       Сарай за домом Траунтон-Богглы использовали для хранения того, что не влезало в сам дом, а выбрасывать было жалко. Он являл собою склад прохудившихся вёдер, сломанных граблей, треснувших горшков, колёс от телеги, которой больше не было, нескольких пар стоптанных башмаков, обрезков кожи, ящиков из неровных досок, норовивших воткнуть в тебя пару-тройку заноз, пустых мешков… Милисента решила, что её обида тоже вполне туда поместится…в очередной раз. Однако, забывать о «разнабразных» также не стоило — может, они, после магии Мейзи, и правда сидят где-то там, внутри? Немного подумав, она подобрала камень. От госпожи Маграт она сегодня узнала, что существуют специальные камни-обереги и, взвесив в руке этот камень, решила, что он вполне сгодится для оберегающей роли. Она отворила дверь и заглянула. Тишина. Только пылинки кружили в солнечных лучах, да и на полу, вокруг ящика, на который Мейзи в тот самый вечер клала свою волшебную тетрадь, был зеленоватый круг. На мгновение, Милисенте показалось, что воздух над кругом дрожит, словно в кузнице над горном.       — У меня есть оберегающий камень, — на всякий случай предупредила она вслух, сжав камень покрепче. Ей никто не ответил. Снаружи чирикнула какая-то птаха и Милисента приободрилась. Она знала много страшных историй и в них всегда перед тем, как что-то случится, наступала «мертвая тишина», а это… это всего лишь их старый сарай и ничего у Мейзи не вышло, поэтому она на всех злится, а дрожащий воздух — он просто кажется. Она сделала пару шагов и осторожно протянула руку к воздуху над кругом… Птица продолжила петь даже не сбившись с такта, приоткрытая дверь слегка поскрипывала на сквозняке, пылинки всё так же клубились на свету. А сарай… Сарай был пуст — если не считать серого булыжника, лежащего в неровном кругу из заплесневевшей муки.

***

Подол так и мелькал при ходьбе, сбивая росу с травинок. Шляпа сидела как надо — плотно, почти на ушах, несмотря на пронизывающий ветер. В кармане юбки уютно побулькивала фляжка с чем-то согревающим — средство не столько против весенней прохлады, сколько от того, что называется «внутреннее беспокойство». Гита Ягг, вполголоса напевая незабвенную песенку про ёжика, бодро шагала вперёд. Ещё до того, как в её дом с первыми лучами солнца влетела до слёз расстроенная Маграт, нянюшка ощутила что-то вроде… хм… назовем это предчувствием. Благодаря предчувствию же нянюшка не очень удивилась, когда на развилке дорог увидела ещё две фигуры, направляющиеся в ту же сторону, что и она сама.       — Доброго утречка, — бодро помахала она рукой. — Никак прогуляться решили спозаранку-то?       — И тебе того же, Гита, — откликнулась матушка, не сбавляя шага. Металлический гигант следовавший за ней как тень, поприветствовал нянюшку вежливым кивком. — Да вот, знаешь, что-то мне не спится. Нянюшка согласно покивала, пристраиваясь в фарватер. Если её интуиция зашевелилась с рассветом, то матушкина, судя по всему, даже и не ложилась ночевать.       — Слыхала новости, Эсме? Младшенькая Траунтон-Богглов вчера пропала, ну тех, что из Безумного Горностая. Маграт ко мне почти сразу и прибежала — это ж, выходит, её деревня. Мой Шончик уже собрал людей, лес прочесывают. А я, вот, решила поразмять ноги, взглянуть что там да как… Погодка-то самое то для небольшой прогулки.       — Угу, — многословно откликнулась матушка, сосредоточенно меряя дорогу сапогами.       — Думала сначала помело взять, да потом решила — пройдусь-ка пешочком. Может, тебя встречу.       — Угу.       — Вот и славно, что ты того же мнения. Хорошая беседа, как говорится, сокращает путь, — ничуть не обиделась нянюшка и соизволила обратить внимание на Альтрона. — Как поживаешь, металлический господин? Ты у Эсме уже вторую неделю — верно, много о мире выучил.       — Кое-что, госпожа Ягг.       — Ну — кое-что — это уже что-то. Эге! Смотрите-ка! Да там, кажется, Маграт! Вон, у той развалюхи! Молодая ведьма и впрямь обнаружилась у старого сарая. Вид у неё был встревоженный. Рядом с ней переминалась с ноги на ногу долговязая угрюмая девица лет тринадцати, при каждом движении распространяющая волну мятного запаха мази от прыщей. При виде Альтрона глаза у девицы стали размером с парочку анкских долларов.       — Это Мейзи, старшая сестра Милисенты, — представила её Маграт, когда вся компания подошла поближе. — Говорит, что они с сестрой поссорились вчера, та выскочила из дому и… Матушка сделала шаг вперед, глядя на Мейзи и только на Мейзи.       — Ты, — сказала матушка. В ответ Мейзи открыла рот. Затем закрыла. Её губы заметно дрожали.       — Рассказывай, — повелела матушка. Жалкий горловой писк был ей ответом.       — Матушка, она уже всё рассказала, — вмешалась Маграт. — Они с сестрой повздорили и… Нянюшка Ягг положила пухлую ручку на плечо младшей товарки и двинулась к жилищу почтенного семейства, увлекая её за собой.       — Пусть Эсме разберётся. У неё в таких делах куча опыта — правильный прищур и всё такое. А мы, пока что, взглянем что тут творится. Сперва ведьмы обошли двор, затем заглянули в дом, где миссис Траунтон-Боггл поведала о ссоре сестёр, прерывая свой рассказ трубными всхлипами, обильным увлажнением носового платка и фразами, вроде «Милисента же всегда была такая послушная, если куда и убегала после ссор, то к подружке или в сарай и там себе злилась на здоровье».       — Сарай, значит. Ну, посмотрим и сарай, — покладисто согласилась нянюшка. — Ты туда, случаем, не заглядывала, Маграт? Уйму всего удивительного можно, временами, отыскать в сараях. Добравшись до сарая, ведьмы открыли скрипящую дверь и некоторое время всматривались в сарайный полумрак.       — Н-да, — наконец изрекла Гита Ягг. — Вот вам и всячекая окультуренная магия…       — Оккультная, — слабым голосом поправила Маграт. — Нужно сказать об этом матушке. И, наверное, Альтрону. И как можно скорее. ---------------- * Принцип Гюйгенса-Френеля, если говорить без занудства, звучит на удивление житейски: каждая точка волны сама становится источником новой волны. Проще говоря, это как если бы слух о том, что патриций купил новую шляпу, каждый пересказчик передавал бы соседу не дословно, а с добавлением собственной интерпретации и пары-тройки совершенно новых фактов — например, что шляпа умеет светиться в темноте или распевать неприличные частушки. К концу дня в городе уже ходили бы упорные слухи, что Ветинари лично возглавляет подпольную гильдию говорящих головных уборов. ** Альтрон имеет в виду так называемый «метод шести шляп мышления», изобретенный британским психологом Эдвардом де Боно, в котором каждый цвет воображаемой шляпы отвечает определенному стилю мышления. В целом, де Боно известен ещё и как изобретатель концепции латерального — то есть нестандартного — мышления. Как мы видим, с последним, в отличие от цвета шляп, у ведьм проблем не возникает. *** На самом деле фраза звучала так: «Per crucem et per sanguinem, per ignem et per mortem — aperio! Veni ad me, qui non es natus, qui non morieris. Dabo tibi quod desideras, si tu mihi dederis quod ego volo.», что означало: «Через крест и кровь, через огонь и смерть — открываюсь! Приди ко мне, нерождённый, неумирающий. Дам тебе, что желаешь, если ты дашь мне, что хочу я.» Аннаграмма сама выписала эту фразу из какой-то старой книжки, но, несмотря на всю свою заносчивость, уж точно не стала бы проводить подобный ритуал, именно потому, что он мог бы действительно сработать.