Глава II
24 января 2021 г., 00:34
— Выходит, ты хочешь мне сказать, что вы прочесали тут все, но не нашли никаких следов? То есть, вообще никаких? — криминальрат Эдвард Александр Вольф, последний раз затянувшись, щелчком пальцев выбросил выкуренную лишь наполовину сигарету куда-то под ноги своего собеседника. Несколько дней назад за все свои выдающиеся заслуги перед отечеством он был наконец представлен к званию штурмбаннфюрера и отмечен за них же рукопожатием самого Рудольфа Ланге. Потому нахождение здесь, почти по щиколотку в грязи, никоим образом не соответствовало стремительно растущим масштабам его эго, лишь ухудшая и без того мрачное настроение.
— Так точно, герр Вольф! — отрапортовал низкорослый, уж больно похожий на покойного любимого бульдога его матушки, полицейский, имя которого вылетело из головы Эдварда в ту же секунду, как было названо.
— Ммм… Оказывается, ты не только выглядишь как идиот, да? — Эдвард достал из портсигара еще одну сигарету.
— Так точно, герр… То есть… — полицейский стушевался. Ну вылитый Бруно, подумал Эдвард, щелкнув зажигалкой, разве что слюней не хватает.
— То есть что? Так и говори, что ты и весь твой сброд тупы ровно настолько, чтобы не найти скорее всего серьезно раненого иностранного летчика в трех сраных соснах.
— Простите, герр Вольф, — голос «Бруно» мгновенно сел от страха. Об Эдварде Вольфе и безжалостности, с которой он расправлялся со всеми, кто переходил ему дорогу или просто попадал под горячую руку, ходило немало ужасных слухов. Некоторые его забавляли, другие были чистейшей правдой, а парочку, надо признаться, он и вовсе придумал сам, чтобы держать в страхе таких мелких сошек, как этот несчастный перед ним. — Мы делаем все, что в наших силах, но пока безрезультатно.
— Мы делаем все, что в наших силах… — выдохнул Эдвард ему в лицо смешанную с дымом едкую усмешку. — Тогда какого хера мы до сих пор топчемся возле этого блядского самолета, Бруно?
— Вагнер.
— Да мне похер, — махнул Эдвард рукой и отвернулся. Разговор был окончен. Вряд ли этот кусок идиота может быть еще чем-то ему полезен, а значит, разбираться со всем этим придется самому.
— Эй, Фромм! — подозвал он тощего, как тростинка, парнишку с миловидным круглым лицом, который уже четверть часа ошивался вокруг этого несчастного самолета, очевидно не зная, куда себя деть. — Давай живее, дело есть!
— Слушаю, герр Вольф, — тут же вытянулся по струнке Гилберт Фромм. Эдвард ухмыльнулся. Он, внук какого-то третьесортного аристократического чинуши, несмотря на золотую ложку во рту, своей очаровательной услужливостью подавал надежды куда большие, чем все эти пустоголовые олухи из полиции порядка вместе взятые.
— Возьми с собой Бруно, — Эдвард кивнул на полицейского. — И еще раз раз обыщи тут все вокруг. А я пока получше осмотрюсь.
— Так точно, герр Вольф, — отчеканил Фромм. Бруно, за неимением других вариантов и очевидного желания оказаться как можно дальше от Эдварда Вольфа, уныло поплелся следом за ним.
— Ну ладно, посмотрим, что тут у нас, — проводив эту процессию взглядом, выдохнул Эдвард.
Он получил это дело два дня назад, когда полицейские, разыскав в этой рощице подбитый английский самолет, нашли в нем один труп вместо двух, и очень не хотел за него браться, так как гоняться в лесу за раненым англичанишкой вряд ли могло бы стать новым витком его едва начавшей набирать обороты карьеры. Спрашивать его мнение по этому поводу, конечно, никто не спешил. Во-первых, приказ есть приказ, а во-вторых, отец, несмотря на глубокую пенсию, все еще имеющий большое влияние в рейхсканцелярии, до сих пор с особым упрямством и непробиваемым принципом вставлял палки в колеса и всячески портил жизнь в отместку лишь за то, что Эдвард оказался недостаточно хорош, чтобы быть его сыном.
Сдаваться он, тем не менее, не планировал и работу свою исполнял как надо — пусть и без откровенного рвения, но с должным прилежанием, с огромным удовольствием раз за разом наблюдая, как его усилиями полнится ближайшая тюрьма и его собственный послужной список.
Самолет, за исключением помятого носа и пробоин там, куда попали снаряды, был почти целым. Эдвард несколько раз прошелся вокруг него, заглянул в кабину пилота, постучал пальцами по облезлой обшивке, но пришел лишь к тому, что ловить здесь и правда больше нечего. Второй — и, видимо, единственный — труп уже давно вывезли, а личность его установить так и не смогли, никаких вещей при нем, за исключением парочки слащавых семейных фотографий, не было, что тоже странно, учитывая причину, по которой эта рухлядь вообще здесь оказалась. Значит, рассудил Эдвард, снова щелкнув зажигалкой, не был ранен серьезно, иначе вряд ли он смог бы уползти так далеко. Максимум до ближайшего куста, где окочурился бы от потери крови или еще чего-нибудь подобного, но никаких следов крови, за исключением пары капель на разбитой приборной панели, ни в кабине, ни на земле вокруг не было, даже если сделать скидку на идущие едва ли не каждый день дожди, что лишь усложнило и без того дерьмовое положение дел.
На какие-то полезные новости от Фромма тоже можно было особо не рассчитывать. Признаться, Эдвард отправил его прочесывать окрестности лишь для того, чтобы он вместе с Бруно не мешались под ногами. Они вернулись через час, едва живые от усталости.
— Только без жевания соплей, — рявкнул Эдвард прежде, чем Фромм успел открыть рот. — Мне надоело здесь торчать. Расскажешь по пути, но так, чтобы мне понравилось, а то вышвырну на ходу.
— Но… — Фромм вытаращил глаза.
— Шучу. — Эдвард ухмыльнулся, с размаху хлопнув его по плечу. — В машину, пока я не передумал.
Встрепенувшись, Фромм тут же бросился исполнять приказание, а Эдварду не оставалось ничего, кроме как последовать за ним и признать собственную ошибку. Расправиться с этим всем за один день, как с очередной рутинной формальностью, не получится. Все говорило о том, что беглеца нужно искать вовсе не в лесу. И это было уже куда интереснее.
***
Теодора съедала скука. Она пришла к нему на день третий или четвертый с тех пор, как он был вынужден оказаться запертым в подвале дома двух самоубийственно милосердных немцев, и сменила собой невыносимую боль в сломанной левой ноге. Делать было нечего. Помимо тонкого, заваленного для мягкости старым тряпьем матраца, на котором Теодор проводил большую часть времени, из мебели здесь были только несколько грубых, сколоченных вручную стеллажей, занятых пыльными коробками, и старый, когда-то, судя по всему, служивший верстаком стол, а главным экспонатом был висящий прямо над ним велосипед, кое-где уже побитый ржавчиной, который лишь терпеливо ждал момента, чтобы свалиться на голову первому, кто рискнет подойти ближе. Теодор не рисковал, весь день либо занятый созерцанием своих новых владений, либо печальными раздумьями о своей не менее печальной судьбе и том, чем в итоге она к нему повернется. Спать тоже не получалось. Чарли, бледный и костлявый, словно сама смерть, смотрел на него своими стеклянными голубыми глазами из темного нутра тревожного, похожего на бред сна каждую ночь, снова и снова грубым тычком срывая с жесткой постели. Будь ты проклят, Хэмптон, думал Теодор и вновь с головой зарывался в тонкую простыню, тебе-то хорошо, сдох и бросил меня разгребать это дерьмо самому. Он, несмотря на глупую, необоснованную обиду, скучал по Чарли почти до слез. Его солдатский жетон, кажется, уже давно прожег в груди Теодора сквозную дыру. Остаток ночи он проводил в смутных раздумьях о доме и составлении ни к чему не приводящих планов спасения собственной шкуры. То, что самолет и Чарли найдут, было лишь вопросом времени, которого у Теодора едва ли было слишком много. Его пустующим креслом непременно заинтересуется местная полиция, и тогда думать уже будет не о чем. И некому. А значит, когти нужно рвать чем быстрее, тем лучше, да только чертова нога все никак не хочет заживать. Да и Майеры вряд ли будут сильно в восторге от его амбиций. — Дерьмо собачье, — Теодор вздохнул и потер глаза. Если бы только ему хватило ума и сил перетащить Чарли на свое место или хотя бы землю. Может, это помогло бы выиграть немного больше времени. Кроме того, нужно было забрать камеру и все остальные вещи, которые предусмотрительно забрал и куда-то спрятал Юрген. Сам он заходил к Теодору всего дважды в день, рано с утра, после того, как его старший брат, Штефан, уходил на службу, и ближе к вечеру, незадолго до его возвращения. Он приносил еду, хлеб, воду и горячий кофе в маленьком термосе, осматривал с важным видом все его раны, менял повязки и порой перекидывался с ним парой фраз. Так Теодор узнал, что они не немцы, а австрийцы, что Юрген учится на врача, а Штефан вообще-то хороший парень, просто прикидывается сволочью. В последнем Теодор уверен не был, но и спорить не решался. В конце концов, какое ему вообще дело до чужого нутра. — Может, все же хотя бы книжку тебе принести какую-нибудь? Или… Verdammt wie es auf englisch ist?.. Точно, журнал! — спросил Юрген, поставив на служившую столом коробку тарелку с картофельными оладьями. — Ну… чтоб повеселее тут тебе было. — А у тебя с прошлого раза, как ты спрашивал, появились что-то на английском? — Теодор принялся за еду, не сводя с Юргена глаз. Просиживая дни напролет здесь в одиночку, он был рад любой компании и беседе, тем более этот малый был довольно дружелюбным, в отличие от его старшего братца. Юрген замялся, запустив руку в короткие волосы на затылке. Кажется, снова забыв, что на его родном языке Теодор знает не больше, чем с десяток слов. — Нет, но… У меня есть справочник медицинский. На латыни! Это же почти как английский. И еще, мне кажется, если тут покопаться, можно и свою библиотеку открыть, а? Он смущенно улыбнулся и поспешил спрятать взгляд среди бастиона из коробок, старых газет и заполненных вырезками из них тетрадей, кипами сваленных в каждом углу подвала. Теодор кивнул, куда больше заинтересованный в жевании оладьев, нежели в пище более духовной. Он и сам порой думал порыться здесь в поисках чего-то полезного или хотя бы интересного, но все никак не находил в себе достаточно сил и энтузиазма. — А брат твой, — осторожно начал он, выхватив из их бестолковой болтовни нужную паузу, — чем занят? Не заглядывает даже. Старший Майер, в отличие от Юргена, за все эти дни так ни разу не удостоил Теодора своим присутствием. И не то чтобы это сильно расстраивало, даже наоборот, скорее лишь разжигало любопытство вокруг его персоны. — Ну, он не в настроении… Большую часть времени, — Юрген пожал плечами, очевидно, не слишком обеспокоенный. — Сам понимаешь… из-за тебя. Штеф говорит, у нас могут быть проблемы. — А что, что-то?.. — Тео моментально насторожился. Проблемы Майеров отныне были и его проблемами тоже. — Твой брат говорил о чем-то конкретном? — Нет-нет. Он ничего подобного не говорил. Но это очень заметно. Обычно он не такой, — принялся заверять его Юрген, — просто волнуется за меня. Сейчас… сложное время. — А то я не заметил, — Теодор с тоской отодвинул опустевшую быстрее, чем он того желал, тарелку. Если кому и стоит говорить о трудных временах, то уж точно не богатым нацистским ублюдкам. — Очень мило с его стороны. — Хватит. Он лучше, чем ты думаешь, — отрезал Юрген и, кажется, собрался уходить. Теодор подавил разочарованный вздох. Ссориться с единственным поддерживающим его в этой стране человеком он не хотел. — Куда-то спешишь? — Да… У меня есть пара дел в университете, — отозвался Юрген так нехотя и уклончиво, словно «пара дел в университете» это, по меньшей мере, внеплановое заседание масонской ложи. — И надолго ты? — Теодору пришлось приложить усилие, чтобы его голос не звучал слишком заинтересованно. Все это время он пытался составить в голове хотя бы примерный распорядок жизни приютивших его братьев. Старший всегда уходил рано утром, а возвращался затемно — его ворчание и быстрые шаги прямо над головой были для Теодора чем-то вроде будильника. В остальное время дом был погружен в тишину, и Теодор не мог точно определить, уходил ли Юрген по каким-то своим делам или проводил время дома за чтением своих обожаемых медицинских справочников. — Я вернусь до вечера. — Юрген забрал пустую тарелку. — Принесу ужин как обычно. Теодор кивнул и, проводив Юргена взглядом, снова откинулся на свою постель, ждать. Дверь наверху хлопнула где-то, по ощущениям Теодора, через четверть часа. Успевший уже прикорнуть, он сел на постели и потер лицо. Раненая нога тут же заныла, вероятно, от предчувствия беды. Юрген предупреждал, что вставать и, тем более, ходить было еще очень рано, но другого такого шанса могло вовсе не представиться. Поэтому, рассудил Теодор, можно и потерпеть. Прихрамывая и опираясь на все, что удачно подворачивалось под руку, он медленно одолел расстояние, отделяющее его от выхода из подвала, но не успел даже как следует обрадоваться первому неожиданному успеху своего, во всем смыслах, сомнительного плана, как осознал главный его изъян. Лестница. Слишком крутая и слишком старая, она не выглядела надежно даже для тех, кто спокойно передвигался на своих двоих, а для Теодора и вовсе была препятствием почти непреодолимым. — Вот же… Сука! — плюнул Теодор раздосадовано, но не желая принимать поражение. Перспектива свернуть шею на этой проклятой лестнице казалась ему куда более радужной, чем провести в этом чертовом подвале в полном неведении еще хотя бы день. — Ладно, потихоньку, — попытался он успокоить сам себя и покрепче вцепился пальцами в деревянные перила. Сначала все было даже неплохо, несмотря на застилавшую глаза боль, Теодор сумел преодолеть половину пути, вторая же по тяжести была сравнима с каким-то там кругом ада, где грешники перетаскивали с места на место огромные тяжести на потеху своему божественному надзирателю. Будет смешно, подумал он, когда остановился перевести дух, если Юрген окажется не таким дураком и додумается запереть дверь. Опасения его, к счастью, не подтвердились. Дверь была открыта и вела в маленькую аккуратную кухоньку. На плите стоял еще теплый кофейник, на столе — пустая кружка. Наверное, ее оставил Юрген. Осматривать тут было особенно нечего. Вряд ли кто-то в здравом уме будет хранить вещи вражеского разведчика рядом с серебряными вилками или праздничным фарфоровым сервизом, которым, судя по слою пыли, не пользовались уже целую вечность. Теодор торопливо заглянул в шкафы с разномастной утварью, открыл и тут же закрыл парочку выдвижных ящиков и напоследок заглянул в белоснежный, но уже видавший виды холодильник. В гостиной тоже ничего стоящего не нашлось. Куча старых книг на немецком, столько же пыли, абсолютно уродливая статуэтка в виде двух лебедей на камине и там же фотография с простенькой, не вписывающейся в общую роскошь рамке рядом. Юргена Теодор узнал сразу, несмотря на то, что он был тут по меньшей мере на десяток лет младше, рядом с ним стоял парень лет восемнадцати с виду, в школьной форме с белым воротничком и такой широкой улыбкой на лице, что Теодор далеко не сразу признал в нем Штефана. — Надо же, не такой уж и урод, оказывается, — ухмыльнулся он и поставил фотографию на место. Следующими Теодор осмотрел ванную и зачем-то кладовую, в которой не нашел ничего, кроме швабры, пары ведер и прочих принадлежностей для уборки. Он был уверен, что вряд ли найдет свои вещи тут, но делал все, чтобы оттянуть момент, когда ему придется осматривать спальни братьев. Идея рытья в чужих вещах Теодора абсолютно не прельщала, но, если он хотел рано или поздно выбраться отсюда живым, он должен получить как можно больше информации о людях, которые могут ему в этом помочь. Даже ценой собственной совести. Лестница, вопреки самым мрачным ожиданиям, далась Теодору куда проще той, что была в подвале. На этаже было всего три комнаты. Одна из них оказалась второй ванной, другая, самая ближайшая к лестнице, судя по незаправленной постели и заваленному книгами столу, принадлежала Юргену. Стена над кроватью была увешана плакатами и вырезками из разных мальчишеских журналов, о которых Теодор ребенком даже не слышал. На столе помимо книг нашлись тетради, исписанные вдоль и поперек не очень ровным, торопливым почерком. На некоторых страницах текст был разбавлен нарисованными от руки анатомическими иллюстрациями. Теодор, пролистав парочку, даже присвистнул от восторга. Сам он студентом никогда не был и, признаться, никогда не мечтал. Как и все его приятели, он сначала ходил в деревенскую школу, где его отец преподавал грамоту, а затем подрабатывал то тут, то там, а в сезон, пока не началась война, трудился вместе с сестрой и ее супругом на родительской ферме, лишь робко мечтая о лучшей доле для себя и своей семьи. Тогда же, летом тридцать восьмого, в Тэрсо со всей своей семьей переехал ветеран Великой войны, Оливер Остин. Он занял самый большой, пустовавший до этого много лет дом и сразу полюбился всем в округе своими байками о немцах и филигранным, на грани человеческих возможностей, пьянством. Теодор познакомился с ним совершенно случайно, когда нанялся за несколько шиллингов починить на его участке забор, и узнал, что во времена войны Остин был не каким-то там рядовым солдатом, а майором. И за это, как сам он утверждал, до сих пор получал настолько щедрое жалование, что смог бы позволить себе еще три таких же дома. — Если не хочешь всю жизнь чинить заборы, мальчик, — сказал ему Остин, прибавив к полагающемуся ему вознаграждению еще две серебряные монеты, — то тебе прямая дорога в армию. Страна тебя точно не обделит, можешь мне поверить. Мы же постоянно с кем-то да воюем, а? — Наверное, — Теодор повел плечом. Слова Остина настолько впечатлили его, что он всю ночь не мог уснуть от волнения. Война, которая велась лишь на газетных страницах, была так далека, что армия виделась ему толпой сытых бездельников, которые только и делают, что пьют скотч за королевский счет. Остин, по крайней мере, именно таким выглядел. Тогда Теодор еще не знал, как жестоко обманул его этот старый козел. — Куда же ты, мать твою, все это засунул? Так и не отыскав ничего на столе, он начал по очереди выдвигать ящики в нем. В первом были какие-то бумажки и журналы очевидного для такого юного парня содержания, во втором — еще больше бумажек. Некоторые были линованными и исписанными тем же почерком, что и страницы в тетрадях, другие белоснежные, хорошего качества и совершенно пустые. Теодор уже успел разочароваться, когда среди них ему вдруг попался такой же белый, но с отпечатанным текстом лист. В центре страницы большими буквами было написано, кажется, что-то вроде «студенты Германии», а из мелкого текста ниже Теодор мог распознать разве что слова «свобода» и «преступники». Порывшись еще, он нашел по меньшей мере с десяток точно таких же или похожих листовок, которые даже на первый взгляд не выглядели как какой-нибудь безобидный студенческий активизм. Мысль о том, что листовки были частью государственной пропаганды, Теодор тоже отмел сразу. Текст был напечатан любительски, кое-где буквы немного прыгали, а чернила размазывались, кажется, даже от взгляда. Хотелось верить, что Юрген не был частью всего этого и не соврал, когда сказал, что в их доме Теодор может чувствовать себя в безопасности. Однако еще ни разу он не отрицал принадлежность брата к работе на нацистов, не выражал по этому поводу никакого недовольства и всегда старательно подбирал слова, когда речь заходила обо всем, что связано с политикой, очевидно боясь сболтнуть лишнего. Осмотр платяного шкафа, комода и даже прикроватной тумбы тоже не принесли никаких результатов. Скорее всего, даже если камера и была здесь, то лишь до тех пор, пока об этом не узнал Штефан, который никогда не позволил бы хранить настолько ценные трофеи так запросто, в ближайшем ящике. Соваться на его территорию Теодору не хотелось вообще. Казалось, этот зануда заметит даже несколько пылинок, которые он мог случайно смахнуть со стола, но выбора не было. Если Теодор хотел найти хотя бы часть ответов на свои вопросы, то искать стоило именно у Штефана. Его спальня была в самом углу коридора и выглядела совсем не так, как та, где жил его младший брат, без пестрых плакатов на стенах, беспорядка на столе и прочих вещей, присущих большинству живых людей. Теодор даже не сразу сообразил, с чего начать, насколько не за что здесь было зацепиться взглядом, кроме заправленной под линейку кровати и еще пары фотографий на одной из полок книжного шкафа. На одной из них был Юрген с пушистой болонкой на руках, а на второй почтенного возраста пара, наверное, их родители. На сей раз первым Теодор решил проверить шкаф, в котором не оказалось ничего, кроме серого мундира, черного выходного костюма и нескольких рубашек с по-армейски безупречно выглаженными воротниками. На всякий случай Теодор торопливо обшарил карманы мундира. Ничего. Ни здесь, ни в обувных ящиках, ни в тумбе, если не считать, конечно, разложенного в каком-то не менее идеальном, как и все здесь, порядке белье и носки. — Ну ты и зануда, Майер, с ума сойти, — усмехнулся себе под нос Теодор. Со столом повезло чуть больше. Прямо на лакированной столешнице лежали две увесистые, перевязанные бечевкой папки с какими-то документами. Вряд ли что-то важное, рассудил про себя Теодор, рассматривая кропотливо и от руки заполненные листы, иначе лежали бы под замком в каком-нибудь сейфе, подальше от посторонних глаз. — Да где же. Уже не особо веря в шанс найти хоть что-то мало-мальски стоящее, Теодор дернул ящик под столом. Тот не поддался. Сердце пропустило удар, когда он заметил на нем небольшую замочную скважину. Штефану все же было, что скрывать. Теодор едва не взвыл, ещё раз дернув дверцу на себя. Искать ключ было бесполезно. Он и так уже обшарил весь дом. Предусмотрительный ублюдок Майер наверняка таскает его с собой. — Was zum Teufel machst du hier? — знакомый голос заставил Теодора вздрогнуть и обернуться. Штефан, удивленный присутствию гостя не меньше, чем тот был удивлен ему самому, стоял в дверном проеме. Взгляд его торопливо скользнул по столу и так же замершему возле него Теодору. Потребовалось меньше минуты, чтобы он понял, что здесь происходит, и лицо его быстро переменилось, не предвещая ничего хорошего. — Я тебя спрашиваю, — снова заговорил Штефан уже по-английски. — Какого дьявола ты тут забыл? Теодор моргнул. Шок отступил, и сердце с новой силой застучало в ребра. Он мог быть уверен лишь в том, что Штефан точно не донесет на него в полицию, но это вовсе не означало, что он выйдет из этой комнаты живым. — Как ты вообще… Scheiße. Неважно. Я потом с ним разберусь, — Штефан провел рукой по лицу. — Ладно. Итак, я жду ответ. Какого ты здесь делаешь? — Я… — Теодор замялся. Любое объяснение, включая правду, казалось ему шагом прямо в могилу. — Мои вещи. Я их искал. — Вот как, — Штефан вскинул бровь. Он не поверил. — И зачем же они тебе понадобились прямо сейчас? — Хотел убедиться в их сохранности, — парировал Теодор куда более уверенно. В конце концов, если он не был в этом доме пленником, то имел на это полнейшее право. — А спросить об этом ты не мог, верно? — его выражение лица, самоуверенно сложенные на груди руки, бесстрастный, с привкусом превосходства тон бесили Теодора до скрипа зубов. Но что он мог сделать? Штефану ничего не мешало вышвырнуть его обратно за забор с ничем и продолжить спокойно жить уже без страха, что в любой момент в его дом постучит полиция. — А я разве могу доверять вам? — Можешь, — Штефан прислонился плечом к дверному косяку. В его умных голубых глазах, где-то очень глубоко отплясывали свою партию дьявольские искры. — Ровно настолько, насколько мы можем доверять тебе, Чарльз. — Мне нечего от вас скрывать, — Теодору понадобилось приложить немалое усилие, чтобы выдержать этот взгляд и не отступить на шаг. Он не мог узнать, увещевал он сам себя, это невозможно. — Это хорошо. Мы ведь все в одной лодке, ты, надеюсь, не забыл? Не создавай нам проблем. Ты уже и так достаточно сделал. — Сделал что? Выжил? — Да. — Отрезал Штефан. — Этого достаточно. — Ты мог бы это исправить, пока я был без сознания, — Теодор не сводил с него глаз, выискивая в непроницаемой маске любой намек на эмоции, но тщетно. До сих пор Штефан Майер оставался для него закрытой книгой. — Придушил бы меня подушкой, да и дело с концом. Но не сделал этого. Почему? — Я не убийца, — в его голосе, почти сорвавшемся на последнем слове, Теодор вдруг услышал усталое отчаяние, но не захотел придавать ему никакого значения, взглядом вцепившись в алую нарукавную повязку. — Конечно. Я вижу. — Это необходимость, — холодно сказал Штефан. — Приходится как-то крутиться. — И что, теплое местечко под боком этого вашего фюрера стоит того, да?! — ощерился Теодором, мигом позабыв о сочувствии, которое только-только начало шевелиться где-то у него внутри. — Не говори о том, чего не знаешь. — Штефан всем телом будто напрягся, как готовая к прыжку гончая. — Я знаю только то, что из-за таких как ты куча невинных людей гибнут в сраных окопах, в которых ты, сэр белое перышко, небось, ни дня не провел! — Взорвался Теодор, зная, что тонкий лед, по которому он ходил все это время, только что дал огромную трещину. Терять ему все равно было уже нечего. — Это не значит, что мне проще, чем им! — левый уголок губ Штефана коротко взметнулся вверх. Бросившись вперед, он схватил Теодора за грудки и зашипел. — Ты полный идиот, если думаешь, что я рад делать то, что я делаю, и понятия не имеешь, чего мне стоили эти проклятые погоны! — Чего же? — Теодор с вызовом усмехнулся, проглотив подступивший к горлу комок страха. Штефан был к нему так близко, что он вдруг увидел в бегающих от гнева глазах свое отражение. Он не сопротивлялся, выхватив из сгустившейся тишины нервное, как будто после бега дыхание, лишь в смиренном оцепенении ждал ответа. — Семьи… — выдохнул наконец Штефан после бесконечно долгого молчания и, разжав пальцы, отпихнул его от себя. — Когда нацисты пришли в Вену, мой отец решил не принимать их правила и жить как раньше. И мать поддержала его. А я не смог. Из-за брата. Я не хотел, чтобы его в конце концов казнили так же, как и их, понятно?! Доволен?! А теперь выметайся из моей комнаты. Теодор не нашелся с ответом и тупо уставился на него круглыми от удивления глазами. Это непрошенное откровение наконец многое расставило на свои места, но Теодор не мог с уверенностью сказать, что был рад услышать его. Считать Штефана Майера бессердечной нацистской сволочью было куда проще, чем видеть в нем живого человека. — Теодор, — наконец подал голос он, когда молчание стало невыносимым. — Так меня зовут. Теодор. А Чарльз… Это мой напарник. Он погиб при крушении. Я не хотел… — Понятно. — Просто ответил Штефан, глядя куда-то сквозь него. — Я помогу тебе спуститься, и, не приведи господь, ты снова высунешь свой нос без разрешения, Теодор.***
Эдвард в который раз тяжело вздохнул и, поморщившись, одним глотком осушил стоявший рядом стакан с коньяком. Дело о британском летчике вот уже несколько дней лежало на его столе мертвым грузом и не пополнилось ни одной зацепкой, за исключением того, что у второго пилота, труп которого нашли в упавшем самолете, не было при себе даже солдатского жетона, по которому его можно было опознать. Это значило лишь то, что беглец прихватил все самое ценное с собой, но никак не указывало на место, куда он мог скрыться. — Ты, скажи на милость, зачем меня вообще позвал, а? — Кристиан Менгеле, вальяжно раскинувшись на кресле, лениво выпустил в потолок струйку дыма и снова затянулся. Курить в управлении было строго запрещено, но его, кажется, мало волновал этот факт. Как и Эдварда. Уже больше получаса они находились в полнейшем молчании, изредка прерываемом лишь раздраженным постукиванием по столешнице и тиканьем настенных часов, которое в обычное время доводило Эдварда до чистейшего бешенства. — Я думаю. — Я вижу, и все-таки. Выкладывай, Вольф. Мне надоело тут торчать и наблюдать, как ты накаляешь воздух. Давай к делу. — Этот ебаный летчик все не даёт мне покоя, — Эдвард наконец поднял на него взгляд. Кристиан, несмотря на вечно недовольную мину и отвратительный нрав, был единственным человеком, которого он рад был здесь видеть. — Мои парни обнюхали каждый камень в этой гребаной роще, но, как я и думал, нихрена не нашли. Ублюдка прячет кто-то из местных, это наверняка. Но если начну бездумно ходить по всем домам подряд, то точно спугну. — Скорее всего, — задумчиво, но без энтузиазма протянул Кристиан. — А я здесь зачем? — Чтобы… — Эдвард, откинувшись на спинку кресла, выдержал паузу, чтобы придумать достойную причину. — Выпить со мной? — Надо же, а я думал, что ты позвал меня в кои-то веки для чего-нибудь полезного, а не пить, — уголки его губ приподнялись. Это можно было счесть за улыбку и согласие одновременно. — Ты ещё не успел вылакать весь коньяк? — Ты знаешь, где его найти, — снова склонившись над своими записями, ответил Эдвард. В верхнем ящике его стола для таких случаев всегда были припрятаны бутылка Арди и пара стаканов. Вместо ответа Кристиан встал и наполнил уже стоящий на столе стакан. Эдвард не видел его лица, но точно знал, что перед этим он непременно закатил глаза. — Ты так и не научился выбирать выпивку. — А ты не был таким привередливым, когда мы были во Франции, — Эдвард ухмыльнулся. Сам он, несмотря на уже давно не мальчишеский статус, в выпивке никогда притязательным или избирательным не был. — Во Франции мы пили воду из грязной канавы, Эд, — Кристиан сделал ещё глоток и, облокотившись свободной рукой на плечо Эдварда, склонился над его столом. — Ну? Что у тебя там? У меня есть и другие планы на этот вечер. — Неужели? — Эдвард покосился на него с деланным удивлением, спрятав в уголках губ короткую ухмылку. — Ладно, смотри. Всего тут тридцать домов. Вот тут, — он ткнул ручкой в самый большой прямоугольник на карте, — живёт Якоб Кальб с женой и тремя спиногрызами. Жирный белобрысый хер из железнодорожной дирекции. Я читал его личное дело. Слишком любит свои погоны, чтобы прятать у себя беглого вражеского солдата. Несколько домов вокруг него тоже офицеры разного пошиба. Все партийные. Не то чтобы есть что ловить. Вот тут, — он обвел приличный участок на самой отдаленной окраине района. — В основном, гражданские, всякие работяги и пенсионеры. Никто не был замечен за чем-то противозаконным, но, по-моему, именно такие обычно и попадаются на укрывательстве. Из примечательного только… Вот, вот здесь живёт какой-то Майер. Канцелярская крыса из ваших, в подчинении у Хайе. Я так и не смог ничего на него нарыть. Идеальное личное дело. Переведен из Австрии за заслуги, есть младший брат, учится на врача. Знаешь его? — Да не то чтобы, — Кристиан повел плечом. — Сталкивались пару раз. Ничего особенного. Всегда в мыле, потому что Хайе, тот ещё урод, гоняет его почём зря. — Вот как, — Эдвард постучал ручкой по подбородку. — Может ли он знать что-то? — Ну, думаю, ты сам можешь у него спросить. Вряд ли он откажется от возможности облагородить свое личное дело ещё больше.
