Ксиири

От изящных искусств Ясуо хочется выть, рвать на голове волосы, кататься по полу, а затем, если — когда — не сработает, отвлечь мучителя и сбежать через окно. Тот, кто придумал каллиграфию, роспись вееров, икебану… Ясуо пожелал бы им всем по паре мучительных смертей, если бы не знал, что древние ионийцы иначе не умирали. Поэтому свитки за него обычно переписывают младшие ученики, веера украшают благодарные за простую помощь девушки и вастайи, а цветы… Ну, в этом он повторяет за братом. В руках Енэ ветки, высушенные травы и свежие цветы превращаются в шедевры один другого краше. Ясуо и половины занудной теории не понимает, но повторить по памяти может. Пожалуй, ему повезло, что Енэ вместо каллиграфии предпочитает возиться с цветами, когда ему нужно разгрузить голову или что-то обдумать. И повезло, что Соума — лучший из учителей, понимающий и требовательный лишь в действительно важных вещах: ни расписанных вееров, ни многозначных веников ему не нужно с тех пор, как он понял, что Ясуо остужает сердце и контролирует разум совсем иными способами.

***

От Енэ обычно тянет благовониями для медитаций, и иногда землей и цветами. Ясуо не различает точнее, но запахи, и кричащие, и едва различимые, ему нравятся. Иногда он видит, как брат уходит в лес с ветками — игольчатыми, с красивыми яркими ягодами — а по возвращении тщательно стирает одежду и оттирает пальцы. Он никогда не берет с собой Ясуо и возвращается хмурый и по-странному сосредоточенный. — Что значат эти растения? — спросил Ясуо в один из таких дней. Уж чему его общение с вастайи и научило, так это тому, что у каждой травинки бывает по десятку значений. Енэ, погруженный в себя, замечает вопрос не сразу, а когда замечает — долго думает, стоит ли отвечать. — Скорбь, — произносит он наконец жестким, обманчиво-равнодушным голосом — и уходит в сторону гор, лишь коротко кивнув на прощание. Ясуо понимает — и давит обиду и раздражение. Сам он не помнит, где они оставили мать. Наверное, к лучшему. Вернуться туда он еще не готов. Лишь много позже Ясуо понимает, что ни разу не видел, чтобы Енэ относил такие же ветки в гробницу предков.

***

Ясуо проходит — хотя, скорее, крадется — мимо высоких, насыщенно-синих цветов, и вдруг понимает: ему знаком этот запах. Именно так иногда пахнет Енэ — в те дни, когда запах благовоний выветривается из его волос, а ему самому видеть никого и ничего не хочется. Это хороший запах, красивые цветы, и Ясуо не удерживается — обламывает пару стеблей. За последние два веера он так и не отблагодарил. К счастью, по пути он заходит к знакомой торговке украшениями — его спасительница не раз намекала, что любимый гребень ее уже никуда не годится… Торговка неприязненно щерится и топорщит свою не то волчью, не то лисью шерсть. — Что ты притащил сюда, Яссу? Ясуо непонимающе пожимает плечами и достает из-за спины букет — и слышит глухое рычание. А затем, видимо увидев недоумение, вастайи подавляет рык и нервно приглаживает рукой шерсть. — Если хочешь дарить такое женщине, лучше выпотроши на ее глазах любимого зверька. Будет меньше вреда. Ясуо непонимающе переводит взгляд с цветов на чужое лицо. — Это аконит, воплощенный яд. И цветы означают яд слов и мыслей, и ненависть ко всем прочим, и близкую беду, и спрятанный страх. Мы убиваем ядом из их сока этих цветов, и мы дарим такое смертельным врагам. Если женщина умная, она поймет все это. Но если мудрая, а ты сам везучий — просто решит, что ты идиот. Ясуо горячо благодарит и за предупреждение, и за то, что торговка сжалилась и завернутый в ткань гребень сама положила ему за пазуху, не позволив коснуться дерева измазанными в ядовитом соке руками. Цветы он выбрасывает в канаву и тщательно моет руки в ближайшем ручье. У него много вопросов к брату, и он обещает их задать… Но забывает, слишком довольный вечером, проведенный в приятной компании за великолепным чаем.

***

Ясуо в бегах, но от этого не перестал быть ионийцем. Он умеет читать между строк — и видеть строки там, где их из умысла не писали. Слухи о яростном мечнике, на стороне которого будто бы ходит ледяной зимний ветер, он замечает, запоминает и старается избегать тех мест, где они самые свежие. Замечает он и другое. Ветер приносит ему слова, полные ненависти и затаенного страха — ноксианские, но едва ли в Навори остался хоть один воин, который не знает на ноксианском хотя бы десяток слов. Ясуо ноксианский знает довольно сносно — и ветер приносит ему вести о вырезанных отрядах, о военачальниках, чьи украшенные аконитом головы обнаруживают в канавах, о безымянных общих могилах, равно усыпанных кроваво-алыми ягодами тиса и насыщенно-синими лепестками. Места, откуда пришел такой ветер, Ясуо избегает еще сильней. Слухи о ледяном ветре могут и лгать, но о цветах лгущие знать не могут. И если бы Ясуо вдруг спросили, как пахнет Смерть… Он бы ответил — кровью. А еще аконитом и тисом.

***

У Енэ нет могилы и никогда не будет. Ясуо не уверен, знают ли на родине о его смерти — но уверен, что наверняка догадываются. Вот только обычаи не позволяют ставить поминальные таблички тех, кто может быть жив, тех, о судьбе чьих костей никому не известно. Даже у их с Енэ матери нет таблички — хотя едва ли она, смертельно больная, заживо разлагающаяся, неспособная даже шевелить пальцами, могла выжить ночью в горах. Но ее смерти никто не видел. Смерти Енэ не видели тоже. Ясуо — не свидетель. Ясуо мертв для всех, кто его знал и, возможно, любил — и неважно, что он ходит среди живых, и именем его пугают непослушных детей и неусидчивых учеников. Могила Енэ существует разве что у Ясуо в памяти — и лишь в памяти он может поднести ему на ладонях и подношения, и скорбящее сердце. Впервые, наверное, в жизни он знает, как бы сложил цветы — кровавые капли-ягоды тиса на вечнозеленых ветвях и соцветия аконита, самого глубокого, сумеречно-синего цвета. Тис, потому что вечная скорбь. Аконит… Потому что сам Енэ — воплощенный яд, обманчиво-прекрасная ненависть и опасность. Потому что из всех цветов именно аконит Енэ выбирал для себя из раза в раз. Потому что смерть Ясуо не может пахнуть иначе.

***

Потусторонне-синие цветы мерещутся Ясуо во снах и иногда наяву. Праздника Цветения не было с начала войны, но Ясуо уверен — цветок брата он никогда бы не нашел, как никогда не мог найти цветка матери. Но если он вдруг найдет… и запах, и цвет ему известен заранее. Порою ветер приносит ему знакомую сладость, и Ясуо равно хочется и сбежать, и последовать. В мыслях он слышит голос брата, полный ненависти и яда — и наяву он видит то ярко-алый, то сумеречно-синий. Едва ли такое нормально. Но Ясуо все равно. Сожаления давно отравили его — и смерть-волк дышит ему в спину ветром с запахом ядовитых цветов. Так правильно. Так должно быть. А потом он встречает то, чем стал его брат. И смерть, так знакомо пахнущая аконитом и — немного — сырой от дождя землей, отказывается его забирать.

***

Голос демона покидает голову Ясуо, но не цветы. Ветер приносит ему запахи, память говорит о потусторонне-синем свечении чужих глаз, глаза различают сотканные из ветра тени соцветий. И Ясуо не понимает. Он знает, что и при жизни брат не особо любил людей — смерть и посмертие это лишь обострили. Но если Енэ все еще его ненавидит, если все еще жаждет разлить по венам яд слов — и просто яд — то зачем нужно было его отпускать? Его каюта пропахла аконитом, его гамак неразличим под синими лепестками, но когда Ясуо их касается — те истаивают черным ветром. Не важно, угроза это или предупреждение — Ясуо все равно доберется до Билджвотера. И он уверен — даже там зимний ветер, его отсроченная неизвестно насколько смерть, будет по-прежнему пахнуть тисом и аконитом. Енэ не изменила ни жизнь, ни смерть.