Жажда

      Паника ослепляет. Замираю в ожидании боли, холода, смерти, но ничего такого не приходит. Даже наоборот – что бы Джексон там не делал, это так... хорошо. Удовольствие растекается по венам золотистым медом, зажигает нервы возбуждением, а все тело – нуждой, которая, я даже не знала, что может существовать. Невольно вжимаюсь в Джексона, и горлом, венами чувствую его тихое рычание, резонирующее дрожью по всем уголкам тела. Джексон собственнически обвивает меня руками, и я вообще улетаю куда-то. Удовольствие превращает кровь в лаву, а тело – в возбужденный ком нервов. Дышать все сложнее, но это приятно кружит голову, как дурман. Я уже готова отдать Джексону все, что он попросит, когда он отстраняется от шеи, напоследок облизнув место укуса – этот жест неожиданно отзывается вспышкой жара в животе. Только сейчас понимаю, что жадно глажу его руки своими – одну внизу живота, а другую под грудью.        – Ты в порядке? – тихо спрашивает Джексон мне на ухо, и я, все еще где-то в облаках удовольствия, с улыбкой выгибаюсь в его руках.        – Да. Это удивительно. Потрясающе.        – За то, что ты вампир, никаких особых льгот не получаешь, поэтому мы сами берем их там, где можем найти.        Оборачиваюсь в руках Джексона и, молясь, чтобы он не оттолкнул меня, притягиваю к себе. Поцелуй оглушает нежностью и до одури приятным вкусом крови, и мне снова нечем дышать. Время идет мимо, а когда Джексон все же поднимает голову, я не знаю, плакать мне или смеяться от количества эмоций, сияющих в его глазах.        – Никто и никогда не причинит тебе вреда, Лил.        – Да уж ты об этом позаботишься, – на все еще нестабильном дыхании тихо смеюсь. В его обсидиановых глазах мерцает удивление.        – Я не думал, что ты действительно мне поверила.        – Но я поверила. Я же сказала, что доверяю тебе... – Джексон прерывает меня поцелуем – неспешным, твердым. Обводит языком нижнюю губу, верхнюю, прежде чем раздвинуть их и вторгнуться в мой рот. Не спеша, с осязаемым удовольствием отвечаю на ласки, зажигаясь под прикосновениями, как спичка, хотя и минуту назад не была глыбой льда. Нам обоим мало – никак не насытиться движениями друг друга, но я все же отстраняюсь первая. В этот момент пол начинает мелко дрожать. Сдавлено охаю. – Опять?! Нам надо уйти отсюда! – пищу я. Джексон молча качает головой и делает медленный, глубокий вдох. Тряска исчезает. А вот внутри меня осознание реальной ситуации шарашит барабаном. – Ты?! Это ты устраиваешь землетрясения? – под моим шокированным взглядом Джексон настороженно кивает. – Все? Даже самые серьезные?        – Прости, я не хотел причинить этим вред тебе.        – Как можно вообще обладать подобной силой? Как ты это делаешь? Или оно само собой?        Джексон вдруг... смущается. Даже скулы розовеют!        – Я пока пытаюсь это выяснить. Такого не бывало прежде. Началось с твоим приездом.        – Н-никогда?        Он мрачно качает головой.        – Я учился контролировать себя. В противном случае...        – Города бы рассыпались? – беззлобно дразнюсь, и Джексон расслабляется.        – Я бы иначе сформулировал. Лил, я клянусь, что возьму все под контроль. Я не хочу снова тебя изувечить. – Джексон касается губами моей скулы, потом скользит по щеке и шее. Прикосновения заставляют меня дрожать. Заставляют хотеть. И я не выдерживаю – снова притягиваю Джексона к себе, позволяя удовольствию от поцелуя унести меня в туман. Чем дальше, тем поцелуй становится отчаянней, откровенней. Чужеродный тихий звук оказывается моим собственным стоном, когда жадно прижимаюсь к Джексону всем телом и зарываюсь руками в волосы, а он отвечает низким рычанием. Чувствую лёгкий укус на нижней губе и не падаю лишь благодаря поддержке Джексона. Совсем не хочу разрывать объятия, поэтому, стоит парню сделать попытку отойти – прижимаюсь крепче. И слышу тихий смех на ухо, а следом: – Пошли.        В комнате Джексона такой бардак, что приходит мысль о катастрофе. Смерче, к примеру.        – Что тут произошло?        – Я же обещал, что землетрясений больше не будет. Но мне нужно время, чтобы сообразить, как контролировать все то, что ты заставляешь меня чувствовать.        Изо всех сил делаю вид, что не таю от его слов.        – Помочь с уборкой?        – Забудь о бардаке.        – Но...        – Забудь. Я разберусь с этим, – настаивает он. Подхожу к барабанной установке – теперь она являет собой весьма унылое зрелище. Остов цел, поэтому поднимаю тарелки и водружаю на место, осторожно кладу ладонь на одну из них. Ностальгия щекочет в носу слезами. – Ты играешь? – как бы между прочим интересуется Джексон.        – Было дело, – подтверждаю, не имея не малейшего желания углубляться в воспоминания и рассказывать о родителях. Джексон улавливает настроение и не настаивает. Вместо этого улыбается задорно – лицо освещается радостью.        – Не хочешь сыграть что-то для меня?        Киваю, не испытывая ни малейшего смущения. Ради этой улыбки сделаю, наверно, что угодно. Это как будто свет зажгли в темной комнате – радость в черных глазах Джексона. Подбираю палочки с пола и сажусь за установку.        – Ладно. Есть предпочтения?        – Сыграй то, что любишь, – Джексон с полуулыбкой вглядывается в то, как я довольно киваю.        – Это я могу.        Сразу открываю на телефоне ноты барабанного соло песни Фила Коллинза. Играть неожиданно просто – руки помнят движения, а нога безошибочно отстукивает ритм на педали. В кураже отрывисто качаю головой и улавливаю боковым зрением, что Джексон делает то же самое. И, кажется, широко улыбается. После второго круга потихоньку свожу ритм на нет и поворачиваюсь к довольному Джексону. Его восхищенная улыбка заставляет меня едва не засветиться ликованием.        – Это было здорово.        – Спасибо. Это одна из моих любимых.        – Теперь и моя тоже. – Гордость в его голосе заставляет что-то в моей груди распуститься, раскрыть резервы счастья. Откладываю палочки и подхожу к нему.        – А теперь покажи мне, что ты можешь, – провокацию даже не скрываю, ведя Джексона за руку в его спальню. И сажусь на постель, уже серьезней глядя на него. – Я надеялась поговорить с тобой.        – О чем? – Джексон расслабленно ложится на другую сторону кровати – от меня подальше. Тот факт, что он явно не желает меня касаться, даже случайно, немного обижает. Вдруг выпаливаю:        – Как человек на Луне подстрижет волосы?        Джексон награждает меня одним из своих фирменных взглядов а-ля ты хорошо себя чувствуешь?        – Я не знаю и не уверен, что хочу.        – Затмить их, – упорно продолжаю свою шутку. Джексон с ухмылкой закатывает глаза.        – С тобой реально что-то не так, да?        – Это шутка. Ты ведь знаешь такое слово, правда?        Джексон щурится на мою шпильку.        – Имею слабое представление, да.        – Теперь мне интересно, как ты назовешь...        Джексон прерывает меня неожиданным движением и горячим поцелуем. С удивлением возгласом понимаю, что Джексон тянет меня на себя, и вот я уже фактически сижу на нем, а поцелуй становится глубже. Мои распущенные локоны падают стеной вокруг лиц, и Джексон, оторвавшись от моих губ, наматывает прядь на палец.        – Мне нравятся твои волосы.        – Мне они тоже нравятся, – едва ли не мурчу от удовольствия. – И твои.        Запускаю пальцы в волосы Джексона, по пути случайно задеваю шрам на его щеке. Джексон ощутимо напрягается и сразу отворачивается, чтобы я не касалась. Невольно убираю руку.        – Прости, я сделала больно? – Он качает головой. – Тогда почему ты так себя ведёшь каждый раз? Ты не можешь всерьёз думать, что твой шрам меня смущает, верно? Знаешь ведь, что нравишься мне в любом случае.        В затянувшемся молчании рассматриваю лицо Джексона. Чуть выступающие скулы, четко очерченные тонкие губы, сейчас поджатые от недовольства. Наконец, Джексон тяжело вздыхает и поворачивается ко мне.        – Он просто напоминает об обстоятельствах, при которых я его получил. Я не хочу, чтобы ты хоть как-то касалась этого мира. И еще больше я уверен, что не хочу, чтобы этот мир сам приближался к тебе.        Его низкий голос хлещет болью и будто замедляет биение моего сердца. Даже близко не могу представить, о каком мире говорит Джексон, учитывая, что сейчас нахожусь фактически в центре фильма жанра фэнтези. Но всем сердцем хочу показать Джексону, что я на его стороне при любом раскладе. Поэтому делаю то, о чем шепчет душа. Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его горлу, потом – к подбородку. А следом оставляю поцелуй в чувствительном месте за ухом – и Джексон вздрагивает, хватая меня за бедра. Потрясающее ощущение возбуждения и одновременно уюта окутывают тело и душу, а пахнет Джексон апельсинами и свежей холодной водой. Растворяюсь в ощущении прохладной кожи под губами, звучании едва слышных выдохов, в крепкой хватке чуть выше колен. Осторожно кусаю ухо и вспыхиваю удовольствием от того, как Джексон с гортанным стоном хватает меня за бедра – теперь ваше – и вжимается в меня всем телом. Невольно отвечаю тем же – никогда прежде не была в настолько интимной обстановке с парнем, но сейчас хочу все это с Джексоном. Все и даже больше. Пережить все, почувствовать, разделить себя с ним всеми путями, какие только возможны.        Но не сейчас.        Не когда Джексон разрывается между возбуждением и собственной внутренней болью.        Именно поэтому скатываюсь и ложусь на бок. Джексон повторяет, и, когда мы лежим лицом к лицу, кладёт прохладную ладонь мне на щеку. Мы так близко, что дышим общим воздухом. Касаюсь кончиком носа его и говорю:        – Поверь мне, я слишком хорошо понимаю состояние, когда не хочется делиться чем-то болезненным из прошлого. Но ты знай, что, если придет минута, когда ты захочешь открыться, то я буду рядом, готовая выслушать.        Моя искренность застает Джексона врасплох – его взгляд полон всего сразу, того, что я никогда не ожидала увидеть там. Уязвимость. Благодарность. Неуверенность. Джексон резко встаёт с постели и выходит на парапет. На этот раз куда уверенней следую за ним наружу. И сразу обнимаю со спины, оставляю лёгкий поцелуй на плече. По морозному воздуху резко разносится хлесткий голос Джексона:        – Я убил Хадсона.        Дергаюсь, как от удара. И встаю сбоку, чтобы видеть лицо Джексона.        – Твоего...        – Брата. Да. – Он отсекает два слова хлестко, будто наносит фатальные удары. Миллион эмоций рвут меня на части – шок, ужас, жалость, беспокойство. Но выше всего – неверие. Не могу даже представить себе, чтобы Джексон – этот вот, уязвимый и заботливый Джексон – причинил вред тому, кого любит. Слишком большое количество вопросов заставляет молчать. Если Джексон скажет что-то еще – то только по собственному желанию, а не потому, что я хочу влезть в его душу, пусть даже чтобы облегчить тяжесть на ней. Поэтому не задаю вопросов. Не говорю ничего. Молча жду. Джексон смотрит на меня с той пустой, глубокой темнотой в глазах, которую я уже начинаю ненавидеть, потому что представляю, сколько боли она в себе таит. – Я не хотел его убивать, ничего подобного не собирался делать. Но намерения и их отсутствие не имеют значения, когда кто-то мертв. И, несмотря на то, что ты не хотел этой смерти, ты не можешь отменить ее и вернуть отнятую жизнь.        – Понимаю.        – Да что ты? – Джексон превращается в комок злости. – Ты знаешь, каково это – быть способным сделать это взмахом руки? – он стремительно поворачивается и поднимает обе руки – в комнате все взлетает в воздух. – Или это? – он сжимает кулаки и опускает руки, будто отрывая штору. Вещи с грохотом валятся на пол. Удивленная собственным необъяснимым спокойствием в сочетании с глубокой грустью, поворачиваюсь к Джексону.        – Ты не можешь так корить себя. Ты пытаешь себя за то, что контролировать не в силах. И я уверена, что твой брат не хотел бы таких страданий для тебя.        – Ты ничего не знаешь. Я об этом уже который раз пытаюсь тебе сказать. – Он отходит от меня, и один шаг между нами ощущается, как бесконечная пропасть. – Ты не знаешь Хадсона. Моих родителей. Мию.        – Она винит тебя в его смерти?        – Она винит всех в его смерти. Если бы она обладала такой же силой, как я, она бы уже сожгла весь мир дотла.        – Но родители? Они не могут возлагать на тебя ответственность за что-то неконтролируемое!        – Кто сказал, что я не обладаю контролем? У меня был выбор. И я его сделал. Я убил его, Лил. Убил. Нарочно. И сделал бы это снова.        Живот скручивает изнутри цепями от холода и равнодушия, с которыми Джексон это произносит. Но я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать – он нарочно выставляет себя с самого плохого угла. Он будет до последнего твердить, что он – убийца, прекрасно зная, что на самом деле он не больше, чем жертва.        – Что бы ни происходило между тобой и Хадсоном, я уверена: на все есть причина. И на твои действия тоже. Даже Коул, который заслужил смерти, судя по твоим словам, был только лишь избит.        Пустота во взгляде Джексона ясно говорит, что никакие мои слова не изменят того, что он думает о себе.        – Хадсон был старшим. Принцем, которому было суждено стать королём. Идеальным сыном, который после смерти стал еще ближе к идеалу.        – А ты?        – А я нет. Никогда этого не хотел. Для Хадсона корона была желанной. А мне напоминает орудие пыток.        – Так... Стой, я не... Король?        – Да, а... что? Мейси не сказала тебе? – Джексон недоуменно вскидывает брови, и я с трудом сглатываю.        – О чем?        Джексон на несколько секунд вымученно закрывает глаза, а потом смотрит на меня с лёгкой издевкой.        – Ну, вот он я. Следующий вассал вампирского мира к твоим услугам.        Он насмешливо кланяется под моим ошарашенным взглядом.        – Поня-ятно. Так это должен был быть Хадсон? Но он погиб...        – Именно. Я – замена. Новый наследник.        – Так вот почему все в академии так прыгают вокруг тебя! Словно ты...        – Король? – Джексон печально смотрит на то, как я киваю, и с видом тупой безнадежности качает головой. – О, да, потрясающе весело. И я обязан стать самым почитаемым и ужасающим вампиром. Тем, кем должен был стать – и даже стал – мой старший брат.        Джексон безразлично пожимает плечами – до очевидного неискренне. Несмотря на то, что он пытается показать, что его совсем не заботит, о чем он рассказал... ему страшно. Хоть как бы он не изощрялся передо мной в актёрском мастерстве.        – Но ты не поэтому его убил.        Он отрицательно качает головой и забирается в комнату. Продолжает рассказ только после того, как втягивает меня следом.        – Мотив не имеет значения, Лил. Восприятие рано или поздно становится правдой, даже если оно ошибочно. Особенно, если оно ошибочно. В конце концов, историю пишут победители. – Боль просачивается в его тон, попытка придать голосу равнодушие проваливается.        – Джексон, смерть Хадсона была необходимостью? – Каменное выражение лица – единственный необходимый мне ответ. Сжимаю его руку, отгораживаясь от страха – будто хожу по тонкому льду, и он трещит под босыми стопами. – Права ли я буду, если скажу, что Хадсон относился к своим силам безответственно?        – Как и большинство молодых вампиров.        – Это не ответ.        Джексон недовольно поджимает губы.        – Ладно. Планы Хадсона всегда были дерзкими, иногда даже наглыми. Он всегда мечтал дать вампирам больше власти, могущества, денег, контроля. Даже несмотря на то, что недостатка во всем этом мы не испытываем. И постепенно он потерялся где-то среди своих планов. Он был так сосредоточен на том, как и чего он хочет достичь, что он не находил времени задаться другим вопросом: а нужно ли оно вообще?        – А Миа?        – Она слишком его любила, чтобы ставить его действия под сомнение. Ей было важным только его счастье и достижение его целей, так как последнее имело колоссальное значение для него самого.        – Даже если это значило причинить боль другим?        – Мне кажется, она даже не задумывалась над этим. Кроме того, Хадсон очень неплохо умел убеждать. Мы не ладим с волками и драконами. Не доверяем им так же, как они – нам. Поэтому, когда Хадсон начал воплощать в жизнь свой план под названием «Поставить оборотней на место», многие с ним согласились.        – Но не ты.        – Охота на оборотней для меня выглядит несправедливой и воняет предубеждением. А потом это и вовсе стало приобретать масштабы геноцида и повернуло в мерзкую сторону. И пришел день, когда Хадсон начал полномасштабную войну, способную разорвать мир на части, если бы она продолжилась.        – И тогда ты взял все в свои руки.        – Я надеялся, что смогу все исправить, уговорить его, убедить. Это не сработало. – Джексон вымученно закрывает глаза, а когда вновь открывает, его сознание где-то очень далеко. – Ты знаешь, каково это? Понять, что твой брат – тот, с кем ты рос и кого любил – превратился в конченного социопата?        – Нет, – слабо качаю головой, борясь с тошнотой.        – Я должен был убить его, Лил. Выбора не было. Но, говоря правду... Я даже не жалею о том, что сделал. – Последние слова звучат пристыженным шёпотом.        – Не верю, – сразу же звонко отзываюсь я. Вина разлетается от Джексона волнами и отдаётся внутри меня такой болью, какую я прежде ни за кого не испытывала. – Я верю в то, что это была необходимость. Что ты сделал то, что должен был. Но я ни на секунду не поверю, что ты не жалеешь, что убил его.        Джексон отворачивается, и я невольно прихожу в ужас. Что, если я ошиблась и сделала только хуже?        – Я жалею, что он должен был умереть. Что родители создали такое чудовище и поощряли то, кем он стал. Но не жалею, что теперь его нет. Потому что, будь он среди нас, никто в мире не мог бы чувствовать себя в безопасности. – Единственное, чего хочется – отрицать каждое слово. Но не могу – я ведь видела, на что способен Джексон. И если сила Хадсона была хотя бы сравнима с этим, то... я не представляю, что бы происходило. Беспощадные войны? Бесконечная смерть? Постоянные утраты и угрозы? – Когда он принял решение стереть оборотней с лица земли, я знал, что на этом он не остановится. Он бы уничтожил всех просто потому, что мог. И у него было много союзников. – Джексон опять стыдится. – Я должен был убить его. Не было других вариантов.        Он оборачивается, и я вижу боль и разруху в мраке его глаз.        – Джексон... – несмело кладу руку на его плечо, но он меня и не видит.        – Его смерть уничтожила моих родителей. Миа разлетелась на столько частей, что я не уверен, оправится ли она когда-нибудь. До всего этого она была моим лучшим другом, теперь она не может даже смотреть в мою сторону. Брат Флинта погиб в том же бою, сражаясь на стороне Хадсона, и Флинт тоже изменился навсегда. Мы были друзьями. Раньше. – Его дрожащий выдох практически тянет меня вперед, и я крепко обнимаю Джексона. Он тут же впивается в меня руками, словно я – его единственный и самый надёжный якорь. Но он отпускает он меня быстрее, чем я готова сделать то же самое. Заставляю себя разжать руки и последовать за ним в комнату с барабанной установкой. – Все непоправимо изменилось после поступка Хадсона. И хотя все было остановлено прежде, чем зашло слишком далеко, недоверие к вампирам, воспитанное в течение тысячелетий, возросло в разы. И разве можно их винить? Как они могут быть уверенными, что я не стану таким же, как мой брат?        – Не станешь.        – Вероятно, нет. Но я поэтому говорил тебе держаться подальше от Флинта. И поэтому сделал то, что ты видела в общей гостиной.        – Не пойми меня неправильно, но я не могу уловить, при чем тут я.        – Не знаю. Но они охотились на тебя с момента, как ты появилась тут. И все стало куда хуже, когда они сообразили, что ты – моя.        Наконец, вся чертовщина, которая происходила со мной все дни, пока я была тут, обретает смысл.        – Так вот почему ты так реагировал на все и поступал именно так! Думал, что это было единственным способом сохранить мир!        – Это и есть единственный способ. Один шаг не в ту сторону, и мир сгорит до пепла.        – Это не твоя ответственность.        – Мой брат привел все к этому. А я обязан все исправить и сохранить всех в безопасности.        – И это значит, что ты должен отказаться от всего хорошего в собственной жизни, чтобы обеспечить достойное существование другим?        – Я не отказываюсь ни от чего. Это просто то, какой я на самом деле.        Он сжимает кулаки и пытается отвернуться. Как будто я ему это позволю, понимая, наконец, почему все происходит именно таким непостижимым образом. Он убедил себя, что является чудовищем. Черта с два я с этим соглашусь!        – Это все – полная брехня. Ты носишь безразличие, как маску, а свою жуткую холодность – как оружие. Но это не тот, кто ты на самом деле. И я понимаю, правда, понимаю, почему ты это делаешь.        – И почему же? – его сарказм не задевает только потому, что я сейчас сосредоточена на других вещах.        – Потому что ты чувствуешь слишком много всего, а не потому, что не чувствуешь ничего. Ты так упорно убеждал всех вокруг в том, что ты чудовище, что сам поверил в это. Но это не то, почему ты убил его.        – Я тот, кто я есть, Лил. – Джексон смотрит куда угодно, но не на меня, и его боль корежит меня саму изнутри, открывая новые кровоточащие раны. Но я продолжаю, потому что замолчать значит оставить его в агонии.        – Как бы я хотела, чтобы ты увидел то, что вижу я, глядя на тебя. Ты и близко не монстр.        На этот раз Джексон не просто отворачивается – но практически отпрыгивает от меня, будто вырывается из опутавших его живых лиан.        – Ты не знаешь, о чем говоришь.        – Ты думаешь, что, если люди достаточно напуганы или ненавидят тебя, то не посмеют нарушить правила и сделать то, что не положено. Не начнут новую войну, потому что ты покончишь с ней. И с ними заодно. – Не знаю, как выгляжу, когда думаю об удушающем, ядовитом одиночестве, на которое Джексон обрёл себя, но видимо, мое лицо не блещет счастьем.        – Не смотри на меня так.        – Как?        – Будто я жертва. Или герой. Я ни тот, ни другой.        И тот, и другой, вообще-то. Но он меня не станет слушать. Я могу лишь показать, что я рядом. Нарочно приближаюсь медленно, давая Джексону возможность отвернуться. Подумать, нуждается ли он во мне прямо сейчас. И когда он не двигается, даже не моргает, я запускаю руки в его волосы и тяну на себя, давая ему одну-единственную вещь, которую он примет от меня.        – Лил...        Целую его нежно. Медленно и даже тактично, можно сказать. Показываю, что хочу помочь, исцелить, просто быть рядом. Показать, что мягкость не так страшна, как он ее видит. И так длится секунду. Две, может три. Поцелуи нежны до мурашек, а тела едва друг друга касаются.        До тех пор, пока из горла Джексона не вырывается приглушённый низкий звук, который меняет все. В секунду милый, нежный поцелуй становится глубоким и отчаянным. Джексон зарывается руками в мои волосы и практически вгрызается в меня, не давая мне ни думать, ни дышать. Только гореть. В итоге после того, как он меня отпускает, ему приходится помочь мне стоять, потому что ноги меня держать отказываются. Джексон поднимает меня на руки и несет в спальню, осторожно сажает на кровать.        – Лил, у нас осталось немного времени, прежде чем Фостер придет сюда. Я хочу поговорить с тобой, прежде чем это случится.        – Поговорить о чем?        – О твоей безопасности.        – Джексон...        – Я серьезно, Лил. Нам надо это обсудить, хочешь ты этого или нет.        – Да я не пытаюсь избежать разговора! Просто хочу сказать, что после всего произошедшего все, кому я не нравлюсь, будут держать свою неприязнь при себе. Даже если они хотят ранить тебя.       На мои слова Джексон вскидывает брови.        – Еще раз говорю: это не из-за меня. Если бы дело было во мне, Флинт не пытался бы убить тебя собственноручно на второй день. На тот момент между мной и тобой ничего не было, так что он не мог достать меня через тебя. И это значит...        Я достаточно прихожу в себя от шока, чтобы возмущённо перебить:        – Что ты несёшь! Флинт не пытался меня убить. Он спас меня! Он мой друг.        – Нет, Лил, не друг. Он пытается покончить с тобой с того момента, как ты тут появилась.