Вспомни, о всемилостивая Дева Мария

      — Это вы!.. — Лилит застыла в дверном проеме, не веря своим глазам. — Боже мой… Вы и правда… Господи…       — А кто же еще? Доброе утро, милая леди!       Действительно, кто еще? Молодой мужчина с длинными, не по возрасту седыми волосами картинно отвесил растерянной девушке поклон.       — Что-то не так? — поймал, должно быть, ее опешивший взгляд. А что еще он ожидал? Слишком уж много людей погибло за эти три недели. Но он жив, его сердце бьется. Настоящий человек из плоти и крови. Для Лилит это было благословением. — Леди?       Девушка поднесла руки к лицу. По сощуренным глазам было видно, что она улыбается.       — Поверить не могу, вы справились.       — Я и сам не верю, — усмешка. –Врачи славно сработали.       Ох уж это негласное обещание, данное самому себе, быть учтивым и не посрамить своего джентльменского достоинства. Смущать даму не входило в его планы, однако почему бы не сделать шагов навстречу чуть больше, чем позволял разум? Всего один лишний шаг, зато какой эффект! И все — в рамках приличия.       — Вы родились под счастливой звездой, господин Розенталь, — сложив руки на груди, Лилит продолжала улыбаться. Этот загадочный человек, по ее разумению, выиграл у жизни счастливый билет. Мысль согревающая, делающая груз вины, повисший на плечах девушки, чуть более легким. – Мне жаль, что вы оказались замешаны во всем этом безумии.       — Чш-ш, чш-ш, — мужчина нахмурился, жестом останавливая потоки сентиментальности и извинений со стороны ученицы. Как же ему нравилось обрывать ее на полуслове подобным образом. — Полно вам. Любите вы извиняться, — седовласый в момент сделался серьезным. –Вы ни в чем не виноваты, мисс, так сложились обстоятельства. Я в полном порядке и добром здравии, так что, в каком-то смысле, это я должен извиняться.       — Простите?       — Мне очень и очень жаль, — еще шаг, и вот он осторожно проводит пальцами по веточке розмарина, аккуратно прицепленной к мягким прядям волос. — Невосполнимая утрата. Я сочувствую вам, леди.       И все-таки он ее смутил.       «Сочувствие». Со-чувствие. Был ли это формальный жест со стороны мужчины, проявление любезности, или же он говорил это искренне и от всего сердца? Знал ли он, какие чувства обязался разделить с Лилит в момент, когда произнес эту фразу? Вот и ей это было неизвестно. Она так и не успела ощутить своего горя. Только сейчас в голову пришло осознание некой противоестественности ее спокойствия. Так чему сочувствовать, когда этих самых чувств просто нет?       — Благодарю вас, сэр, — отстранилась, будто почувствовала опасность. И правда, стоит ли ожидать хорошего от этого странного человека? Он не был груб, даже наоборот: достаточно любезен, чтобы считаться джентельменом. Хотя сказать, что со своей вежливостью он достоин королевской аудиенции, означало если уж не соврать, то слукавить — совершенно точно. Впрочем, он ведь просто живой человек со своими причудами. Должно быть так ведут себя обычные люди: любезничают, иронизируют и подсмеиваются над чем-то время от времени? — Скорее всего… — пробормотала себе под нос, задумавшись.       — Простите, мисс?       — А? — девушка опомнилась от минутного забытия. Как же легко иногда выпасть из разговора. –Я что-то сказала, да?       — Должно быть, послышалось, — мужчина улыбнулся.       — Пожалуй…       Засмущавшись, Лилит отвела взгляд в сторону, однако жнец продолжил внимательно ее изучать. Хищно, как птица, цепляясь глазами за каждую мелочь: темно-зеленая веточка розмарина — наивная дань традициям, распущенные, разумеется, специально волосы, россыпь бледных, едва заметных веснушек по всему лицу. Конечно, конец октября — пора унылая, однако стоит только выйти по-настоящему теплому солнцу, лицо девушки преобразится, словно его кто-то украсил шоколадной крошкой. А еще…       — У вас есть уши.       — Что? — от неожиданности у Лилит перехватило дыхание. Еще мгновение, и она точно разразится самым беззаботным смехом. — Право слово, господин Розенталь… Ха-ха! Конечно, они у меня есть, о чем вы вообще думаете!       Разумеется, в этот момент он думал о ее ушах. То были не просто уши. Это были, своего рода, проводники в мир человеческой анатомии, за которые отчаянно цеплялся его взгляд. Он жил уже достаточно долго, чтобы хоть раз в жизни обнаружить у себя как минимум одно ухо, но жнец никогда не видел в них того, о чем вообще стоит думать. Впрочем, осознав, какую глупость только что сморозил, мужчина поспешил исправиться:       — У вас есть уши, но нет сережек. Почему леди не носит серьги, позвольте узнать? — неожиданный вопрос, но, кажется, чуть менее глупый, чем предыдущее его изречение.       — Ах, это, — девушка машинально схватилась пальцами за мочку уха, — как вам сказать… В свое время я слишком боялась прокалывать уши, поэтому родители оставили это дело.       — Вот как, чудесно, чудесно, — жнец определенно слышал легкий стук приближающихся шагов. Пора заканчивать. — Уверен, у меня будет много вопросов к Вам о Ваших ушах, леди, однако сейчас я вынужден передать вас мадемуазель Ив. Ведь так, дорогая? — очевидно, он обращался к только что подошедшей служанке.       — Благодарю, господин Розенталь. Очень неожиданно увидеть вас здесь сегодня, однако мы рады вашему выздоровлению, — служанка взяла за руку раздосадованную Лилит. — Мисс Уоррен предстоит много дел в ближайшие пару дней, пока джентльмены будут отсутствовать, поэтому мы ценим каждую минуту свободного времени.       Дело принимало неожиданный поворот. Оставалось слишком мало времени, чтобы выяснить хоть что-нибудь, что могло бы предотвратить намечающуюся катастрофу, поэтому отъезд «джентльменов» показался Розенталю подарком судьбы, в которую он, впрочем, не верил.       — Джентльмены? — если есть шанс, необходимо его использовать.       — Мистер Уоррен, мистер Баумгартен и мистер Салливан выехали сегодня утром в Лондон, сэр. Приготовления к свадьбе — дело непростое, сами понимаете, — девушка мягко улыбнулась. — К тому же, господа намерены заехать в Солсбери на пару дней.       — Дела?       — Вопросы к церковному настоятелю. Не смеем больше задерживать вас, господин Розенталь, — служанка поспешно вывела мисс Уоррен из комнаты, оставив светловолосого наедине со своими мыслями.       «Вопросы к церковному настоятелю…» — ответ жнеца не удовлетворил. Что-то однозначно резало слух. Только вот что? Он не успел понять: знакомый голос, не предвещающий приятного времяпрепровождения, прервал размышления.       — Скажу тебе как врач, блондиночка: уши есть у всех людей.       — Заткнись.              

***

      ***       31 октября 1818 года.              Не дни — сплошной сюр. Лилит устало ковыряла вилкой горошек.       — Лилит? — строгий голос буквально выводил девушку из себя. — Может еще руками залезешь?       Миссис Лестин Брюэль-Рорибет –«седьмая вода на киселе, дальняя родственница», как про себя звала ее мисс Уоррен. Та приходилась троюродной сестрой ее матери и, прознав о смерти дорогой сестры, две недели, по ее словам, «…скакала по полям и лесам, грызла землю и упивалась слезами от тоски». Что ж, приукрашивала действительность она талантливо.       Прибыв в поместье Уорренов рано утром тридцатого октября, женщина успела лишить спокойствия всех жителей этого дома. Довела до слез несчастную Иванку, поссорилась с поваром, поставила под сомнение профессионализм врача и вступила в словесную перепалку с учителем фехтования:       — Enculé! *       — Salope! *       Стоит ли говорить, что эта грозная женщина метила в лицо лучше любого мастера по борьбе?       — Вот же дрянь, — плевался ядом седовласый, окруженный сочувственными взглядами «пострадавших» и смиренно принимающий помощь Монтгомери, который уже не казался таким раздражающим.       — То ли еще будет, господин Розенталь, — угрюмо пробормотала заплаканная Иванка. — Впрочем, не скупитесь на оскорбления. Так хоть может синяка не останется, — комната покатилась от смеха. Как все-таки сближают общие неприятности.       Не застав дома любезного хозяина — графа Генри Уоррена, «дальняя родственница» взяла на себя смелость следить за порядком в поместье, пока «Энри», как она звала его на французский манер, не изволит вернуться.       «Это мой долг перед дорогой Шантель!» — жарко верещала Лестин, устремив взгляд куда-то ввысь и крестясь сморщенными пальцами.       Однако несмотря на все «старания» тетки, ее присутствие больше мешало, чем действительно способствовало порядку. И больше всех под удар попала Лилит, получившая от отца внушительный список чисто «хозяйских» дел. Необходимое зло для достойной наследницы, интересующейся делами семьи.       Мисс Уоррен предстояла поездка на отцовскую фабрику в Троубридже, что находился часах в четырех езды от поместья. Дежурный визит добросовестных владельцев: в порядке ли оборудование? Нет ли технологических нарушений? Нет ли текучки кадров? Каковы показатели продаж? Каковы убытки? В общем отчетности, отчетности, отчетности, а также обещания, обмен любезностями и гора документов в придачу. Этого «добра» было полно и в поместье, в кабинете отца, но, когда ты член семьи держателя крупного бизнеса, бумаг никогда не будет слишком много.       Лилит ответственно подходила к выполнению обязанностей, но жужжащая под ухом тетушка, норовившая критиковать каждый проделанный девушкой шаг, порядочно действовала на нервы и мешала сосредоточиться. В общем, вернувшись домой накануне Хэллоуина, Лилит была готова просто рухнуть в постель и остаться там до конца жизни.              — Я повторю вопрос, — Лестин сверлила глазами племянницу, как ни в чем не бывало продолжавшую ковырять горох, — может ты вообще начнешь есть руками?       — Не пристало леди себя так вести, мэм, — Лилит уставилась на раздражающий ее объект своими холодными синими глазами. — Так что нет, не начну.       — Хочу тебе напомнить, милая, что пока господин Гюнтер не взял тебя под свою ответственность, твоим воспитанием занимается твоя семья. Тебе понятно?       — Отчего же непонятно? –девушка вышла из-за стола. Слушать этот бред в ее планы больше не входило. — Я все поняла в точности, как и следовало понять. Однако осмелюсь напомнить, мэм, что Моим воспитанием занимается Моя семья. А не Вы, — сердце Лилит колотилось страшно. Непозволительная дерзость. И откуда вообще она взяла в себе силы сказать что-то против? — Позвольте откланяться.       — Ну уж нет!       Лестин моментально подлетела к девушке, словно стервятник, практически столкнувшись с той нос к носу. Вблизи ее лицо было еще более мерзким: желтоватые глаза с выцветшими, будто растекшимися зрачками, пыльная серая кожа и узкие, сжатые в тугую струну, губы.       Сощурив глаза, женщина отвесила громкую пощечину племяннице. Место удара заметно покраснело и на глазах Лилит выступили слезы. Скорее от испуга, усталости и обиды, чем от физической боли. Она уже пыталась защитить себя словами, как могла; распускать руки в ответ девушка не осмелилась.       — Нужно будет непременно доложить мистеру Уоррену, чтобы пересмотрел свои взгляды на воспитание, — костлявый палец смахнул слезу с щеки Лилит. — Можешь быть свободна.       Быстрым шагом девушка направилась к себе в комнату. Вымотанная, злая, напуганная. Слезы сами лились из глаз, неприятно стекая на подбородок, шею. «Пускай» — кидает в пустоту резко, не надеясь, что получит отклик. Может лекарства Монтгомери и позволили ей пережить трагедию на день рождения, чудесным образом, как будто бы точечно, лишив чувств, но сейчас ее эмоции были более чем ощутимы и доступны. Лилит не собиралась себя останавливать.       — Прошу прощения! — сталкивается, сама не зная с кем, в коридоре. Не так это важно. Кому надо, тот точно простит.       — И снова вы извиняетесь, мисс, — мягко кидает ей вслед мужчина с распущенными светлыми волосами цвета белых лилий. — Глупый ребенок.              

***

      — Ты думаешь, это хорошая идея?       Монтгомери недовольно скрестил руки на груди. Кажется, ему не нравился текущий разговор.       — Можешь предложить что-то лучше? — седовласый раздраженно хмыкнул. -Мистер Лоук ясно дал понять, что времени осталось слишком мало. Пока мисс Уоррен не находится под пристальным наблюдением женишка и засранца-управителя, у меня есть шанс хоть немного приблизиться к истине.       — Какова необходимость везти ее на эти пляски? Тебе вообще не кажется странным, что практически все мужчины в поместье разом оставляют Лилит одну, без присмотра?       В чем-то Монтгомери был прав, и Седрик понимал это. Все же мозгами природа наделила не его одного.       — Найди хоть что-нибудь в этом деле, что не показалось бы мне странным. Я верну ее к утру, никто даже не заметит.       — Пф! Мадемуазель Лестин следит за каждым шагом девчонки. Тебе нужно быть предельно осторожным с ней. Тем более, — Отелло еле подавил ехидный смешок, — «Salope», ты серьезно? О чем ты вообще думал? Ты оскорбил родственницу хозяйки!       — Почившей хозяйки, прошу заметить.       — Почившей, но тем не менее, — жнец поправил съехавшие на нос очки, — ты хоть понимаешь, что из-за твоей бестактности тебя выгонят отсюда к чертовой матери?       — Понимаю.       — Ты все-таки ненормальный.       Седовласый усмехнулся. «Ненормальный». А был ли он вообще когда-нибудь «нормальным»? Ну хоть для кого-нибудь? Может для Эдмунда Лоука? Возможно. Даже будучи образцом хладнокровия и беспристрастности, будучи легендарным жнецом под номером 136649, будучи образцовым сотрудником, его все равно никогда не считали достаточно нормальным, чтобы принять в свои ряды. Коллега — да. Друг? Впрочем, он и сам никогда не стремился с кем-то сблизится.       «Почему?» — он задавал себе этот вопрос уже позже, лежа в госпитале и проходя лечение у внимательной мисс Джоанн. Она казалась хорошей женщиной, которой жнец доверял.       «Так действует пленка. Ты становишься более человечным, это невозможно остановить» — вечный ответ, внушающий страх. Соединив силу Ангела Смерти с человеческой уязвимостью, Департамент пошел на риск. Ответственность, лежащая на плечах жнеца, была колоссальной. Вместе с тем, седовласый не мог не признать, что ему нравятся некоторые «открытия», которые он сделал, будучи «почти человеком».       Печенья хороши, когда свежие. Они приятно пахнут и привлекают внимание. В измерении жнецов такого нет. Все слишком искусственное.       Разговоры с коллегами — вещь не такая-то уж и обременительная, как казалось раньше. Пусть люди и странные, у них определенно есть чему поучиться: кто еще способен так радостно тратить свое время впустую, за кухонными разговорами? А ведь в этом и правда есть какой-то толк. Например, обсудить миссис Лестин Брюэль-Рорибет, подать заплаканной Иванке платок или прислонить к ноющей щеке лед, поданный Отелло. Слишком буднично, чтобы быть чем-то гениальным. Но почему-то это вызывало улыбку.       Боль физическая становится более ощутимой. Конечно, это не самый приятный момент. При мысли об этом мужчина машинально ухватился за некогда пострадавший мизинец. «Крови-то было». Сейчас даже как-то смешно.       Глаза могут быть красивого цвета. Не просто красивого. Прекрасного лазоревого цвета. Холодные, решительные. Хотя их обладательница — «неизменно глупый ребенок». Забавное человеческое существо, необычное, как и он сам.       Но все-таки Седрик К. Розенталь — легенда поискового отдела Департамента Жнецов. Таковым был и будет. Разум его пока еще достаточно трезв, чтобы действовать обдуманно.       На какое-то время в комнате стало тихо. Редко когда можно было услышать тонкий стук стекла о лакированный стол и прочие, прочие странные, типично больничные звуки.       Ничто не проходит бесследно. Инъекции, таблетки, еще инъекции — все, чтобы светловолосый жнец вновь не погряз в пучине безумия.       — Последняя, — Отелло действительно был мастером. Все быстро и точно — что еще нужно? — Так ты говоришь, хочешь ее немного расслабить?       — Ага, — небрежный, брошеный как бы «между прочим» ответ. — Ей это не повредит. Немного расслаблю, разговорю. Думаю, она будет не против показать мне метку.       От расплывшейся по лицу мужчины ухмылки Отелло стало не по себе. И почему это звучало так гадко?       — С огнем играешь, Розенталь. Тронь ее хоть пальцем, демон заметит. И тогда плохо будет всем. — тон Монтгомери стал необычайно строг; ему это было несвойственно. — Лилит пострадает в первую очередь.       Волнение. Что-то определенно выдавало Отелло, каким бы серьезным он ни пытался выглядеть. Жнец волновался.       — Управление дало добро на мою свободу действий, Монтгомери. Не думай, что я хочу кому-то навредить. Все в интересах дела.       — Ну-ну, — недовольство в голосе было трудно скрыть. — Она слишком доверчива.       — С нее не слетит ни единого волоска, Отелло. А теперь, — мужчина смахнул нависшие на глаза волосы и подошел к отрытому окну, — пожелай мне удачи!       — Удачи? — Монтгомери смотрел на подоконник, на котором секунду назад находился его коллега. — Удачи.              

***

      Лилит готовилась ко сну. Неприятный разговор с Лестин осел горьковатым осадком. От этого ли она вновь почувствовала странную зажимающую боль в районе диафрагмы?       — Ну что такое опять? — обращается к самой себе, своему телу, но не находит ответа. Господин Розенталь ясно дал понять, что ей нельзя помочь. Придется справляться, выкручиваться. Хоть как-нибудь. — Например, отдохнуть наконец, — мысль дельная. Погасив свечу, девушка устало плетется к кровати и грезит о том, как ее лицо коснется мягкой ткани подушки, и тогда уже ничего не будет важным. Никакая Лестин не лишит ее этого удовольствия.       Лилит только начала засыпать, как в комнате послышался странный звук. Кажется, он шел от окна. Высунувшись из-под одеяла, девушка застыла от изумления и страха: на подоконнике вальяжно расположился ее учитель фехтования. Освещаемый светом луны он был красив, но…       — Что вы делаете в моей комнате?! –прошипела девушка. — С ума сошли?       — Доброй ночи, милая, — промурлыкал жнец. — У меня к вам одно очень привлекательное предложение.       Лилит, кажется, почти вжалась в кровать. Сначала тетушка, теперь еще этот посреди ночи заявился.       — Что вам нужно? Какое еще предложение?       Мужчина легко спрыгнул с подоконника на пол и, пройдя несколько шагов, бесшумно присел на край кровати. В глазах девушки он видел разгорающийся страх, но отступать было уже поздно. Пути назад нет.       — Не хотите ли проколоть уши на ночном празднике?              

***

      Enculé — франц. Гомик;       Salope– франц. Шлюха.