Вспомни, о всемилостивая Дева Мария

      Октябрь доживает свои последние минуты. Еще немного, и он, подобно монарху, передаст бразды правления следующему за ним из года в год ноябрю. А пока — слабый ветерокследует за ровным лунным сиянием и проникает прямиком в просторную комнату, едва всколыхнув светлые пряди волос молодого человека, расположившегося на подоконнике. На лице того сама собой возникает легкая улыбка.       Он спокоен и крайне сосредоточен.Чувствует, что нужно поторопиться, но… Почему бы не задержаться на минутку-другую, если ночь так красива? Все успеется, только бы голову не потерять. А этого мужчина не допустит.       Ветер усилился, заставив оконные рамы ворчливо заскрипеть. Всегда так — стоит только залюбоваться, как что-то бесцеремонно начинает рушить возникшую было идиллию.       «Кажется, кто-то проснулся» — с ехидцей подумал про себя молодой человек. Он с интересом наблюдал за пробудившейся особой, которая явно не была довольна его присутствием. Что ж, пусть ругается. А поздороваться все же стоит:       — Доброй ночи, милая. У меня к вам одно очень привлекательное предложение.       Галантность весьма своеобразная, но что делать? Раз уж целовать руки и отвешивать поклоны совершенно некогда, почему бы не перейти сразу к делу? Бесшумно спустившись с подоконника, мужчина присел на край кровати.       «Да она боится!» — отмечает с интересом для себя. Признает, впрочем, что девушке есть, чего бояться. Не каждую ночь, должно быть, ее посещают Такие гости, в Такой манере. Но успокаивать девицу времени нет. Нужно брать неожиданностью.       — Не хотите ли проколоть уши на ночном празднике?       Вот уж действительно — неожиданность. Может Лилит это снится? Или он просто играет с ней, издевается? Кто его поймет. Учитель фехтования всегда казался странным, чем и привлекал внимание, но это… Девушка буквально вылупилась своими большими синими глазами на пришельца:       — Простите? — только и смогла выдавить из себя обескураженно. Ее нелепый вид заставил мужчину хохотнуть.       — Ну-ну, — седовласый поправил чуть съехавшие очки, — меньше серьезности, леди. Я просто подумал, что пока миссис Рорибет спит, вам было бы интересно посетить праздничные гуляния в честь Самхейна.       — Самхейна? — девушка удивленно приподняла брови. — Вы имеете ввиду Хэллоуин? Самхейн давно не поддерживается католиками.       Кажется, буря слегка утихла, и проснулся интерес. Искренний, неподдельный. Лилит не покидало чувство, что светловолосый тип, нагло заявившийся к ней в комнату, несет полную околесицу, но опасности как таковой не представляет. Стал бы он медлить, будь в его мыслях что-то поистине угрожающее?       — Самхейна, все верно. Католики однозначно драматизируют, моя дорогая, — мужчина театрально пожал плечами. — Потомки древних кельтов очень чтут традиции, леди Лилит, поэтому кое-где до сих пор устраивают гуляния в честь праздника. Ну так что? Уши там тоже прокалывают. Я думаю, — мужчина перешел на заговорщический шепот, — вы уже достаточно взрослая для таких отчаянных поступков.       — Отчаянных поступков?       — Вы же так боялись прокалывать уши, верно?       Какой же он нелепый. Странный. Но в то же время — привлекательный и загадочный. Лилит опасливо всматривалась в лицо ночного гостя, избегая прямого взгляда. Но все же ей удалось совладать со своей неуверенностью. Была не была?       — Мне нужно время, чтобы переодеться, господин Розенталь, — вот такой бодрый, ровный тон гораздо больше устраивал жнеца. Да и саму Лилит тоже. — Только как мне выйти на улицу, чтобы мадам Лестин не услышала?              — Я помогу вам спуститься, миледи, — мужчина многозначительно указал на открытое окно, беспрепятственно пропускавшее холодный лунный свет в комнату. — Или же вы мне не доверяете? –знает, на что давить. Жнец хоть и называл Лилит «глупым ребенком», то только лишь по-стариковски, будто посмеиваясь над ней, над ее неопытностью. Однако он видел и другую ее сторону, приоткрывшуюся уже при первой встрече. Тогда, в гостиной, когда это чудное создание со всей серьезностью прокурора призывала седовласого к ответу. И в фехтовании девушка была удивительно хороша. Столько огня и патетики. Не в ее характере отступать. Точнее уступать. И этому наглецу девушка не уступит.       — Дайте мне пять минут, — в глазах Лилит заплясали озорные огоньки. Вызов принят.              Повернувшись спиной к спешно переодевающейся девушке, жнец ненароком задумался о том, что подоконник, на котором он сидел, уж больно напоминает ему нечто очень похожее, увиденное лет эдак пятьсот назад.       Дело было в пригороде Монпелье. Европа сгорала от последствий «Черной смерти», уничтожившей практически половину населения. Люди были вынуждены искать объяснение происходящему в религии. «Божья кара за распутство и бесчестие» — любой человек того времени принял бы это за чистую монету. А что им оставалось? Евреи, проститутки, да даже уличные комедианты — все были высланы за пределы города, обреченные на нищее существование среди трупов и копошащихся в них крысах.       Она назвала себя «Лило». Тринадцатилетняя проститутка с крошащимися зубами и грязными всклоченными волосами. В то утро Лило нездоровилось: мышцы ослабли, голова шла кругом. Но погодите, что это?       Кажется, зазвенел колокольчик. Даже в такие темные времена на проституток находились свои клиенты, отчаянно шедшие наперекор Богу, поэтому наличие небольших импровизированных борделей на периферии было обычным делом.       — Лило, дорогая, у тебя гости, — промурлыкал наигранно женственный голос, в котором, впрочем, без труда угадывались низкие мужские нотки.       — Уже бегу!       Как же кружится голова. Должно быть, происходящее — это сон, глупая шутка подсознания, иначе почему перед Лило предстает прилично одетый молодой человек, непохожий на всех остальных ее клиентов?       — Рада приветствовать вас, мсье, — странная попытка сделать свой голос более грудным, взрослым. Это определенно придавало девушке уверенности в своей желанности, — прошу, следуйте за мной.       Коротко кивнув и бросив хозяину заведения увесистый звенящий мешочек, молодой человек послушно проследовал за девчонкой.       — Беру на весь день, — выдал он сухо, дойдя до дверного проема.       Место грешных увеселений — комната Лило — было на удивление «приличным», если можно так выразиться. Пыльное помещение, основным предметом интерьера которого была старая скрипучая кровать и широкий деревянный подоконник. На этом все. Меньше вещей — меньше беспорядка. А тут даже не было мерзкого запаха, заполонившего европейские улицы.       -Вы прибыли издалека? — Лило старалась быть вежливой с гостем. Все-таки нечасто к ней захаживали такие клиенты. — Не хотите ли выпить? Я могу попросить мсье Розетт принести лучшее, что у нас есть. — В глубине души девушка пожалела о своих словах. Скисшее пиво — не лучшее, что можно предложить приличному человеку, но лучшее, что есть у них.       — Не утруждайте себя, мадемуазель…       — Лило. Зовите меня Лило.       — Как вам будет угодно, — что-то в ее словах рассмешило молодого человека. — Сколько вам лет, мадемуазель Лило?       — Мне четырнадцать, — даже пальчики скрестила за спиной, лишь бы добыча не ушла. –Достаточно взрослая, чтобы удивить вас.       Лило было не понять, что эта наивная ложь не сыграет сегодня совершенно никакой роли. Какая разница, тринадцать ей лет или четырнадцать? Она достаточно взрослая для своего времени.       — Тебе действительно есть, чем удивить меня, дорогая, — мужчина легко приподнял ее голову за подбородок. — Скажи, как ты себя чувствуешь?       Неожиданный вопрос. И правда, чувствовала она себя еще хуже, чем пару часов назад. Однако ответить честно Лило не решилась.       — Все хорошо, любезнейший. Может нам стоит начать? Как мсье предпочитает, чтобы я вела себя с ним? — малышка потянулась маленькими ручками к своему гостю. Такие крохотные, худые пальцы. Даже по меркам своего времени она больше напоминала девочку, нежели девушку.       — Позволь мне осмотреть тебя, Лило.       Внутри у девочки все оборвалось. Кто этот загадочный молодой человек? Врач? Неужели мсье Розетт что-то заподозрил и вызвал врача? Но звать специалиста из города, да еще и ради нее, малолетней проститутки… Абсурд, нелепица.       — Кто вы такой? — в дрожащем голосе послышался страх.       — Я знаю, что с тобой происходит, Кристина Ришель. Повторю свою просьбу: позволь мне тебя осмотреть.              Заплесневевшее окно едва ли пропускало в комнату яркие солнечные лучи, обосновавшиеся на дощатом полу небольшим островком теплого света. Мистер Розенталь, как представился Лило ее клиент, внимательно разглядывал небольшого серого паука, поселившегося на подоконнике, и терпеливо ждал, пока юная леди закончит раздеваться. Нужды отводить взгляд не было, однако мужчина подумал, что так девочке будет легче настроиться на непривычное действо. Лишнее сопротивление никому не нужно.       — Я готова, — былая спесь и попытки казаться старше улетучились, отчего голос Лило стал напоминать мышиный писк.       — С твоего позволения, я повернусь.       Развернувшись, мужчина на мгновение замешкался: на кровати сидел ребенок. Просто ребенок. Совершенно плоское, худое тело, даже без намека на округлости, что так привлекают мужчин. Однако это жизнь. Его холодные зеленые глаза повидали многое, и Кристина Ришель — так на самом деле звали девочку — была не первой и, очевидно, не последней жертвой нужды, которая встречалась ему на пути. Так должно было случиться. А там, где есть место неотвратимости — нет места жалости. Только лишь наработанный с годами цинизм.       — Начнем.              «Кристина Ришель: род. 13 мая 1337 года;        Дата смерти: 10августа 1350 года;        Время смерти: 17:34.       Причина смерти: полиорганная недостаточность».              Вторая пандемия чумы — удар не только для человеческого мира. У жнецов было слишком много работы и катастрофически мало времени, чтобы предотвратить конец света, подобравшийся слишком близко и готовящийся выстрелить в любой момент. И причиной тому стала совсем не yersinia pestis*.       »… и возомнит Он человека существом вечным, однако ни жизнь его, ни кончина ни в век не станут пророческими» — мужчина с отсутствующим видом процитировал строки из Писания Жнецов. Кристина Ришель была мертва; от низа живота до солнечного сплетения красовался пунцовый шов. «Вселенная сгорит вместе с Ним, а вы, послушные мои дети, сгорите в каждом из тех, кто познает агонию и войдет в Вечность».              Всего одна ошибка, случайный сбой — и кому-то «посчастливилось» сохранить воспоминания о том, что было «до». Жнецы — послушные дети Смерти, некогда добровольно расставшиеся со своей жизнью. Что же их ждет?.. «Вечность…». Жнец с дефектной надстройкой, 248270-й номер в реестре, он помнил все. Свое имя, свои чаяния и свое главное разочарование. Однако узрев единожды, как обрывается пленка у тех, кто так страстно хочет жить, в голове 248270 поселилась одна единственная, подкрепляемая страхом идея: «Я не хочу быть частью Вечности. Я сам — Вечность».       Никто не возвращался оттуда живым. Само собой разумеющееся правило, негласный договор, который подписывает любой, кто так или иначе прощается с жизнью. Но 248270 не был тем, кто соглашается с правилами; он был тем, кто правила создает. Во всяком случае жнец думал именно так.       «Тела не вечны, друг мой. А вот душа…» — «Не думал, что люди остаются такими жадными даже после смерти» — острый уголок черной брови пополз наверх. — Что ты предлагаешь?» — «Департамент, очевидно, будет искать меня. И мне нужно тело. Много тел. Как можно больше, пока я не создам идеальное. То, которое будет жить вечно» — в глазах мужчины засверкало безумие. — Все души — в вашем распоряжении, уважаемый. В долгу не останусь». — «Ни минуты не сомневался в вашей порядочности, сэр».       Кровный договор жнеца в отчаянии и демона. Что еще могло получиться? Мир захлебывался в агонии, и все силы Департамента были брошены на то, чтобы найти одну-единственную зацепку, ведущую к тому, кто казнил весь мир ради вечной жизни.              Итак, Кристина Ришель. Ничего необычного: все та же агония, все та же полиорганная недостаточность. Абсолютно непримечательный и совершенно беззащитный человек. Ребенок. «Детская особь» (жестокий профессиональный юмор судмедэкспертов, ничего более). Однако одна странная закономерность все же прослеживалась.       В сущности, совершенно неважно, какого пола будет тело. Души свободны от биологических условностей. Но по какой-то непонятной причине особи женского пола приняли на себя основной удар. Этого никто объяснить не мог. В остальном — все одно и то же.       Душа извлекается из тела, но пленка продолжает функционировать в автономном режиме еще около восьми-двенадцати часов. Затем, когда завершаются большой и малый круги воспроизведения памяти, тело умирает.       Удивительно, но в свое последнее утро Лило не покидала своей комнаты, не беседовала с хозяином притона и даже вовсе не слышала звон причитающихся ей за работу монет. Ничего из этого не было в действительности в тот день. Это лишь пленка докручивала знакомую картинку. Остальное — отрывочно и частично реально. Частично реальный «клиент», задающий странные, слишком туманные вопросы. Частично реальная комната.       «Извини» — глухо раздается на задворках сознания.       — Вскрытия — не мой конек, однако больно тебе быть не должно. Уже, — живот девочки был вспорот от самого низа до грудины. Дикость, но как иначе? «Образец» тем ценнее, чем более живы ткани. А до тех пор, пока не докрутится запись, тело будет жить. — Замоталась… — мужчина озадачено смотрел на трепыхающуюся пленку, безобразным образом запутавшуюся в брюшной полости. — А ну-ка…       Разматывать застрявшие кадры из жизни — дело, которое не терпит резких движений и суетливости. Медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром наматывая на тонкую палочку.       — Технологии, — жнец усмехнулся. — Не так быстро, как хотелось бы. Зато надежно! Так ведь? — последнее было брошено слабеющей и уже ничего не понимающей Кристине. Был ли в этом злой умысел? — «Глупости», — молча оправдывает сам себя. Конечно, не было. Разве он может быть злым? Во всяком случае по отношению к человеку. — Не пойми меня неправильно, но я был бы бесконечно благодарен, если бы ты не преставилась, пока я не размотаю пленку.              Прошло около трех часов, прежде чем последние миллиметры записи не были окончательно распутаны. Сравнительно недолго: люди занимаются чем-то подобным, когда пытаются избавиться от гвинейского червя*, но на это может уйти от пары недель до нескольких месяцев практически ежедневной работы.       Застревание произошло на воспоминаниях двухгодичной давности, когда бордели еще не были вынуждены переместиться за черту города.       Самое страшное — познать на своем опыте, что не все джентльмены остаются таковыми, когда дело доходит до неукротимого, садистического желания обладать. Да, страсть бывает патологичной. Как и в самом нищенском существовании есть некая патология.              — … тебе действительно есть, чем удивить меня, дорогая. Скажи, сколько джентльменов у тебя было?       — Не могу вам ответить, мсье. Этим вопросом занимается господин Розетт. Почему вы спрашиваете?       Хозяин притона действительно очень ценил свою «белокурую куколку», а посему тщательно следил за клиентурой. Первые полгода.       «Лило — моя самая нежная девочка. Ласковая нимфа. Но входить в нее пока категорически не советую. Худосочные девчонки могут ненароком ранить уважаемого человека. Подождите пару лет, пока не смягчится».       А есть ли у нее эти пару лет? И будут ли ее также оберегать, как сейчас? Вопрос риторический.       — Будь благосклонна ко мне, Лило, — скрипучий шепот раздражал нежное ухо. — Я не сделаю тебе больно.       — Мсье?..       Ей никто и никогда не даст ответа на вопрос «Почему?». Никто и никогда не признается в том, что услышал то, чего не должен был услышать. Никто и никогда не будет честным с самим собой и никогда не спросит себя: «Почему я не вмешался?». Каждый сам за себя. Интуитивно. Инстинктивно.       Все-таки она достаточно взрослая для своего времени.              — 17:34, — зеленые глаза метнулись на стрелки часов. — Вот и докрутили.       «Дело закрыто».              

***

      Из странной задумчивости светловолосого вывел приглушенный смешок:       — Сэр?       — О, мисс, вы готовы? Позвольте, — мужчина как ни в чем не бывало развернулся к источнику звука. Лицо приобрело его прежнее, не обремененное воспоминаниями выражение. Но лишь на секунду.       Ох уж эти благочестивые девицы. В обычной жизни так слово боятся сказать и выглядят, как серые селедки. Дай лишь волю… Хотя, когда это она боялась своего голоса?       — Я в вас нисколько не сомневался, мисс, — глаза с интересом заскользили по хрупкой фигуре девушки.       Лилит выглядела, что называется, аутентично, «по-шамански». Строгим шерстяным платьям она предпочла разлетающуюся льняную рубашку в пол и теплый меховой жилет. Сквозь немного растрепанные пряди волос виднелась одна единственная, наскоро сплетенная косичка. Святая простота. Но она так красива.       — Хочу взять с вас слово, господин Розенталь, — девушка вцепилась своими прекрасными синими глазами в ночного гостя. Признаться честно — выглядело это немного пугающе.       — Все что угодно, мисс.       — Вы обязательно будете держать меня за руку, пока мне прокалывают уши.       Такая смешливая, небрежная хитрость. Кажется, кто-то пытается флиртовать. Почему бы и нет? Ей уже девятнадцать. Захватывающий опыт для нее и занятный — для него.       — Раз взяли — держите, — учитель мягко протянул руку своей спутнице на ближайший вечер. — Праздник не ждет.                     Еще никогда в своей жизни Лилит не приходилось покидать свой дом через окно второго этажа. Благо, ее неплохо страховали, и все оказалось не настолько страшно, как это могло выглядеть на первый взгляд. Было даже весело. Единственное, стариковски-насмешливое «Леди без корсета не ходят», брошенное «страховщиком», придерживающим спускающуюся Лилит за талию, могло едва смутить юную особу, но та предпочла пропустить это мимо ушей. «Что он понимает?».       Далее предстояла небольшая пробежка до мирно спящего соснового бора, синеющего под ледяным светом луны. Все нужно было делать очень тихо, иначе — конец приключениям. Впрочем, парочка неплохо справлялась и без каких-либо проблем добралась до не так давно привязанных лошадей, ожидающих своего часа.       — Я надеюсь, в седле вы держаться умеете?       — А вы сомневаетесь? — девушка смерила наглеца строгим взглядом. — Побеспокойтесь лучше о себе, господин Розенталь. Я свое дело знаю.       — Как вам будет угодно, — учитель снисходительно улыбнулся. — На лошадь тоже сами заберетесь?       — Да!       Признаться честно, Лилит вовсе не хотелось обмениваться колкостями и нарочито демонстрировать свои умения. Но в какой-то момент снисходительный, отчасти ласковый тон наставника по фехтованию вывел ее из себя.       Легко, но уверенно, девушка забралась на коня и, чуть горделиво, приподняв носик, буркнула:       — У вас есть еще ко мне вопросы?       — Будет вам! Не будьте так серьезны, — кажется, эта фраза сделала еще только хуже. — С таким лицом, как у вас сейчас, людей на вилку накалывают, миледи, — мужчина также легко, как и спутница, оседлал свою лошадь. — Я шучу. Н-но!       — Помчали, — сказала уже тихо, про себя Лилит и двинулась вслед за учителем.                     Весь путь до места празднования «путешественники» провели в молчании, под размеренный стук копыт. Сквозь ветви деревьев продиралась холодная луна, ярко светившая с темно-зеленых небес. Весьма красноречиво, когда в голову собеседников так и не приходят слова.       — Флейта, — мужской голос первым нарушил тишину, растворившись в воздухе небольшим облачком пара. Ночь была морозной. — Вы слышите?       — И правда, — девушка смахнула спадавшие на лицо пряди волос и огляделась. — Мы совсем близко!       — А ну-ка…       Чем отчетливей были слышны звуки флейты, тем сильнее Лилит начинала сомневаться в адекватности принятых решений: «Все-таки это плохая идея!».       И этот учитель, находившийся чуть поодаль от нее самой, кто он такой? Что за человек? Странный, хотя совершенно точно беззлобный. Во всяком случае не был похож на такового. О его прошлом коротко и сухо написано в личном деле, которое лежит рядом с другими личными делами всего рабочего персонала у отца в кабинете. Когда и где родился, на кого и как выучился, где и сколько проработал. Но кто его родители? Есть ли у него вообще семья? Жена, ребенок? «Вряд ли…» — Лилит небрежно отмахивается от этой мысли, смотря вслед своему спутнику. — «Хотя, ему уже двадцать восемь. Так что вполне вероятно». Почему-то становится немного обидно.       И да, он еще достаточно молод, но почему выглядит именно так? Не похоже, что он блондин от природы: цвет волос больше напоминает седину, белые лилии, омытые стальным лунным светом. Это не похоже на теплую летнюю рожь, о которой вспоминаешь, глядя на ангельских белокурых созданий. Лилит представляла их именно так. Быть может, она когда-нибудь наберется смелости спросить его обо всем этом, а пока…       -Мы немного опоздали, — улыбаясь, бросил через плечо объект мыслей юной особы. –Первородный огонь горит!       Путь до деревни пролегал через лесной массив. И вот наконец, продравшись сквозь последние, не густо расположенные стволы деревьев, странники вышли на песчаную дорогу, протоптанную не одним поколением человеческих ног. Там, впереди, дорога растворялась в малахитовой зелени заиндевевшей травы, очертившей широкое, практически бесконечное поле.       Огонь действительно горел: в пламени костров и факелов, вздымающих свои жгучие искры высоко в небо, а также в беспокойных, будто бы экстатических танцах всех собравшихся здесь, в одном месте, в одно время. Праздник был в самом разгаре.       — Как это опоздали? –девушка была обескуражена. — Тогда зачем…       — Ну-ну, миледи, все еще впереди, — поспешил успокоить расстроенную было Лилит седовласый. –Подумаешь, немного задержались. Зато успеем на волынки!       «Он ведь, между прочим, старается! Прекрати дуться» — немой упрек, адресованный самой себе. И правда, сколько можно? Розенталь хоть и был чудаком, но он и правда очень старался. Как умел. Пусть в своеобразной манере, но он все-таки вытащил ее туда, где кипит настоящая жизнь, такая непохожая на ту, что ждет Лилит дома, в родном поместье.       — Господин Розенталь?       — Что угодно, мисс?       — Помогите мне, пожалуйста, спешиться.       И снова этот цепкий, хитрый взгляд. Она больше не сердится.                     Лошадей, по вполне разумным соображениям, было принято решение оставить неподалеку от основного места празднования. Около старой, полуразваленной калитки, торчащей посреди травы на отшибе. Всяко лучше, чем около огня и шума музыки.       «Их нервы тоже нужно пожалеть!» — ткнув пальцем в плечо Лилит, пробурчал седовласый.       В воздухе чувствовалось настроение праздника: торжество приветствия вплеталось в горечь прощания со старым, «умершим». Люди, опьяненные вином (или чем покрепче), скорбели по своим личным утратам, но объединялись здесь и сегодня, чтобы возрадоваться чему-то новому в этой жизни, чтобы приветствовать холодное сияние луны, а затем согреваться в искрах ослепительного, пахнущего яблоками и корицей Первородного огня.       Седрик с некоторым благоговением заметил про себя, насколько органично Лилит слилась с окружающей обстановкой. Многие вещи для нее были новы, но в ее глазах не было ни отвращения, ни страха, ни какого-либо презрения. Только лишь безграничная заинтересованность и игривость.       Пламя факелов бликовало на распущенных волосах, превращая их из каштановых в медные. Несколько веков назад для нее бы не пожалели места на костре. А если вернуться во времена еще более древние, Лилит запросто могли объявить кельтской богиней или лицом, приближенным к ней.       «Никого из человеческих богов не существует, однако их красота, — Седрик сдавленно вздохнул, — это то, что я не могу отрицать».       Не за этим он пришел. Не за красотой и не за чувствами. Ему нужна была метка, только и всего.       «Ты становишься более человечным» — слова Джоанн мурашками пробежали по позвоночнику. Кажется, только сейчас до жнеца начал доходить их смысл. Почему здесь, почему именно сейчас, когда совершенно нет времени на сантименты и прочие «людские» штучки?       — Вы не местный?       — Нет, — задумчиво отмахнулся молодой человек. Его рассуждения прервал тонкий, чуть визглявый голосок. Очевидно, женский.       — Ваша спутница сейчас у Мириам, — визгунья не унималась.       Внезапно седовласый осознал, что последние минут пять он действительно стоял один. Такой расклад ему совсем не нравился. Отойдя окончательно от оцепенения, он наконец повернулся к нервирующему источнику звука. Это оказалась весьма миловидная девчушка с круглым лицом, посреди которого возвышался небольшой холмик-рыльце.Мужчина смягчился.       — Мириам? Кто это?       — Это наша провидица, сэр, наша гордость!       Похоже, что разговор доставлял девочке наивысшую степень удовольствия: говоря так громко и гордо о местной ведунье, она будто бы вытягивалась, как пока еще небольшое, неказистое деревце.       — Проводишь меня до нее? — вспышки света не давали возможности нормально оглядеться. — Как тебя зовут?       — Салли, господин. Но я не могу вас проводить, вы выглядите не подобающе нашему празднику!       — Что? Глупости, — нет, все-таки она его раздражает. — Мне нужно найти Лилит, Салли, и если…       — Я не пущу вас в таком виде! — в этот раз визг получился исключительным. — Пойдемте, мы подберем вам что-нибудь.       — Что-нибудь?!       Оставалось лишь подчиниться. С его-то зрением, даже в очках в таком буйстве красок было сложно ориентироваться. Тем более с костюмом он действительно прогадал: совершенно обычная, возмутительно современная рубашка и брюки.       «Кретин».                     Лилит, похоже, напрочь забыла, что прибыла на Самхейн не одна, и что главной ее целью этой ночью был прокол ушей. Хотя у девушки уже не раз возникала мысль, что это всего лишь миловидный предлог, чтобы вытащить ее наконец из дома.       Впрочем, в данную минуту, ее сознание практически не тревожила мысль о затерявшемся где-то на просторах поистине огненного торжества спутнике. Найдет, если захочет. А сейчас ей было любопытно. Две курносые девчонки, напоминающие маленьких, неуклюжих пажиков, привели ее к красивому, украшенному пробкой алтарю, окруженному, по меньшей мере, десятком огромных факелов. За ним сидела лысая, с продольной татуировкой-цепью через весь череп женщина. Она представилась как Мириам.       — Ты пришла сюда с другом, милая? — голос звучал удивительно бодро и молодо. Как ни странно, но Лилит так и не удалось понять, сколько все-таки ей лет.       — Он не мой друг, мэм, мы…       — Я все понимаю, все понимаю, — Мириам весело подняла ладони к небу. — А жаль, неплохая бы вышла пара!       Гадалка молниеносно ткнула в лицо Лилит какой-то непонятной картой. К сожалению, рассмотреть ее девушка не успела.       — У вас по картам Луна. У кого-то нежеланный брак?       — Ну, — запнулась, — наверное можно и так сказать. Я просто не знаю…       — Понимаю, понимаю, милочка! Ну конечно же! — задора Мириам хватило бы на всю Англию, не меньше. — Ага, ага… Тринадцатый, пятнадцатый*… Классический набор, классический!       — П-простите? — лазоревые зрачки-камушки пытались ухватиться хоть за одно движение странного, беспрестанно лепечущего существа напротив. — Что это значит?       — Вам бы из Луны выходить, моя дорогая. Как вас зовут?       — Лилит.       На секунду в глазах Мириам как будто бы потемнело.       — Черная Луна, значит, — она хмыкнула. — Любопытно, любопытно. Позвольте ладошки посмотреть.       Нежно, но уверенно, провидица подхватила шершавые руки, протянутые ей через алтарь. У Лилит были небольшие, хрупкие ладони, испещренные бесчисленным количеством глубоких и не очень линий, таких же хаотичных, как мысли Мириам в эту минуту.       — Есть вещи, которые от рождения нам толкуются, как невозможные, Лилит, — голос гадалки стал глухим. — Но он настолько же реален, как и его руки в твоих руках. Не из-за него, а ради. Твое сердце будет разбито, — женщина замолчала, опустив взгляд. — Уходи.       — Что вы имеете в виду, мисс?       — Я все сказала. Прощайте!       Разворачиваясь, Лилит краем глаза заметила, что Мириам затянулась густым дымом из трубки.       — Вот же странная, — само собой слетает с губ и растворяется в море шума, кружившего то тут, то там. Ирландская волынка слилась со звуками флейты в ритмичный и в меру сентиментальный мотив, напоминая о чем-то далеком, но в целом очень приятном. — Играют… Он ведь так хотел послушать! — вспомнив об учителе, девушка заметалась среди соединившихся в танце людей, пытаясь найти его как можно скорее. Неожиданно, чья-то рука подхватывает ее под локоток, останавливая в стремлении пробиться сквозь толпу собравшихся.       — Как вы смеете! — только и успевает рыкнуть потенциальному обидчику.       — Это вам.       Тонкие белые запястья, шрам-кольцо на мизинце и красная, чернеющая в середине роза.       — Господин Розенталь, вы… Я уже думала, что…       Он не дал ей договорить: прохладные пальцы коснулись губ. Приблизившись к ее лицу, мужчина перешел на шепот:       — Потанцуй со мной, Лилит.       Сопротивляться было бесполезно. Тело само подалось вперед, ответило взаимностью на такой возмутительный, но одновременно трогательный призыв. Все остальное в момент перестало быть важным.       — Сколько вы выпили? — девушка не смогла сдержать смех. От учителя явно веяло вином. — И когда успели переодеться?       — Выпил я ровно столько, моя дорогая, чтобы до к-конца дней своих вспоминать об этом с невероятным стыдом! Я вообще-то не пью.       — Совсем-совсем? — из-за громкой музыки голос приходилось постоянно повышать.       — Совершенно!       Жнецу шла его новая одежда, которую Салли радушно подыскала в закромах развернувшегося праздника. Светлая льняная рубашка, зашнурованный жилет янтарного цвета и брюки более свободного, «сельского» покроя.       Только сейчас, глядя на него хмельного, но улыбающегося, двигающегося в такт ее движениям, удерживающего ее ладонь вместе с розой в своей ладони, Лилит поняла, насколько он очарователен. Как некое мифологическое создание, как кельтский бог. Белые пряди волос развевались, обнажая прозрачную кожу шеи, под которой синели и пульсировали тонкие вены. Инстинктивно, бесстыдно, иррационально — как же хочется впиться в эту тонкую кожу и почувствовать вкус его соленой, горячей крови.       Музыка звучит еще громче, и Лилит, сама того не замечая, радушно принимает от людей кружки с крепкими напитками. Сумасшедший отрыв, эйфорический прыжок. Ей кажется, что его прекрасные изумрудные глаза начинают светиться. Это всего лишь пьяная выдумка. Ничего не волнует ее в этот момент сильнее, чем безудержное желание вкусить его кровь здесь и сейчас.       — Мне кажется, я схожу с ума, — вздыхает, прильнув к молодому человеку всем телом. — Помоги мне.       — Я знаю только один способ.       Никогда прежде он не заходил так далеко. Никогда прежде он не давал волю своим чувствам, накопившимся там, глубоко внутри. Там, где ждет своего часа дикий зверь, готовый смести все на своем пути. Страсть и экстаз, превосходящий по ощущениям психоделический опыт.       Горячий, безумный поцелуй. Тела сильнее прижимаются друг к другу, словно стараются слиться в единый организм прямо здесь и сейчас. Ладони сцепляются все крепче и крепче, позволяя острым шипам красной розы проткнуть их прозрачную кожу. Тонкие горячие струйки крови стекают по запястьям, пачкая рукава.       Почувствовав боль, Лилит отпрянула от лица своего партнера, взглянув на багровеющие ладони; в лазоревых глазах бушевали океаны. Она осторожно подхватила прохладные, окровавленные руки седовласого и ласково прислонила их к своему лицу.       Действо завораживало обоих. Удивительно, как практически животное стремление обладать сменяется ангельской нежностью. Мягкие губы оставляют горячие следы на израненной шипами коже. Чувство, раздающееся в теле жнеца мягким теплом, оседающим где-то внизу живота.       — Лилит? — хрипло вырывается из его уст.       Она ничего не отвечает. Лишь поднимает на него наполненный слезами взгляд. Он и сам плачет. Послушное дитя Смерти, кажется, познало настоящее чувство…       Теперь он никогда не станет прежним.                            Yersinia pestis — чумная палочка;       Гвинейский червь — причина развития болезни ришта. Лечится посредством его механического удаления из организма. Один из способов — аккуратное наматывание на палочку.       Тринадцатый, пятнадцатый–арканы таро.