Вспомни, о всемилостивая Дева Мария

      31 октября 1818 года. Лондон.              «Люди» — подумал про себя молодой человек, втягивая морозный воздух и доставая сигарету из серебряного футляра.       Запах человека ни с чем не перепутаешь. Все они — разные: пахнущие железом, молоком, кожей, алкоголем, цветами, волнением, горем, адреналином и кортизолом, желанием, возбуждением, суетой, уверенностью, отчаянием. Но их всех объединяет одно — Жизнь. Жизнь, как она есть: с болью рождения, с первым вздохом и криком, с самым первым вкусом в твоей жизни — кровью женщины, вынашивавшей тебя долгие месяцы. Жизнь как первый чувственный опыт. Теплая грудь матери, успокаивающая, наполняющая. Образ ее необратимо застынет в подсознании, проявляясь лишь изредка, призраком утерянного некогда рая.       Мыслями устремленные к Богу, они никогда по-настоящему не признают своей хрупкости и незащищенности от обстоятельств, более сильных, чем способны выдержать их бренные тела. Он был склонен так думать– молодой человек с глазами цвета спелой вишни.       Гюнтер Баумгартен задумчиво стоял около лавки старого часовщика — Эдварда Даллеса — и размеренно пускал облака молочно-белого табачного дыма.       — Не желаете газету, мистер?       Чей-то ломающийся голос на мгновение отвлек мужчину от мыслей о своем, о насущном. Глаза автоматически забегали в поисках источника звука.       — Сэр? – кучерявые волосы, длинные, несоразмерные телу руки и пытливый взгляд серых мальчишеских глаз. Сколько таких, как он, было в Лондоне?       — Благодарю, — отрицательно покачал головой, вновь выпуская едкий дым. От его холодного спокойствия мальчику сделалось не по себе. Часто ли ему отказывали? Очень. Били? Конечно. Но в бесстрастном «Благодарю» этого странного человека сквозило нечто более пугающее, чем привычная для жителей Лондона грубость.       «Ну его к черту!» — мысль разумная, вынуждающая мальчика без слов «сделать ноги». Баумгартен лишь усмехнулся, глядя тому вслед.                     — Прекрасная работа, мистер Даллес, — аристократически сдержанная похвала, но вышло достаточно честно: серебряные часы на цепочке, с выгравированными лилиями и латинской надписью «Mors immortalis» действительно выглядели впечатляюще. — Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы оплатить ваши услуги? — молодой человек протянул часовщику звенящий мешочек.       С момента их последней встречи прошло чуть меньше месяца, но Эдвард Даллес успел заметно сдать позиции: на потускневшем сером лице отражалась вселенская усталость.       — Как вы любезны, господин Баумгартен, — старик дрожащими руками принял вознаграждение. Тяжело дыша и звучно шаркая, Эдвард дошел до стула, ибо сил стоять у него не осталось. — Где же ваш будущий тесть? Помнится, в прошлый раз мистер Уоррен был с вами.       — Генри? — молодой человек продолжал рассматривать часы. — Он сейчас в Солсбери.       — Дело не терпит отлагательств, так ведь? — часовщик глухо рассмеялся. В мутных глазах полопались капилляры. – Что за человек ваша невеста, сэр? Лилит, так ведь?       Вопрос оказался неожиданным.       — Все верно, мистер Даллес, — отложив часы, Баумгартен медленно зашагал по мастерской. — Какой она человек?.. – кажется, он не знал, что ответить. — У меня к вам встречный вопрос: приходя из года в год в одну и ту же гавань, можете ли вы сказать, насколько теплая или холодная лазурь океана, не попробовав непосредственно самой воды?       — Не понимаю вашего вопроса, сэр, — в горле будто бы застрял песок; стало тяжело говорить.       — Сейчас объясню, — молодой человек уставился на мощеную улицу, видневшуюся сквозь муть стекла. — Мы с леди Лилит знакомы уже несколько лет, мистер Даллес, вам это известно? — уловив краем глаза сдержанный кивок, он продолжил, — Замечательно. Она интересный собеседник, отлично справляется с фехтованием, чудесно воспитана. Слегка наивна, как и все девушки ее возраста. Однако, это всего лишь оболочка, мистер Даллес, — Баумгартен неожиданно развернулся к сидящему позади часовщику, — понимаете?       Эдварду ничего не оставалось, как просто развести руками. О чем вообще говорит этот немец?       — Выражаясь проще, мой друг: Лилит — самый обычный, ничем не отличающийся от тысяч других таких, как она, человек. Однако есть в ней кое-что, что все-таки меня привлекает.       — Что же? — часовщику явно были не по нраву такие разговоры. Несмотря на безупречную воспитанность, Баумгартен казался скользким типом.       — Душа, мистер Даллес, — темно-вишневые глаза сверкнули. – Вечная и прекрасная. Парящая над миллионами других душ. И вот я почти имею честь прикоснуться к ней.       В комнате стало пугающе тихо.       «Остановились?» — старик опасливо огляделся, понимая, что все часы в комнате прекратили свой ход.       «Тук-тук, тук-тук, тук-тук». В тугих висках стучит загустевшая кровь.       — Как вы себя чувствуете, Эдвард? Вы плохо выглядите, — картинное выражение сожаления. Насмешливое.       Эдвард Даллес поднял глаза к потолку. По впалым щекам текли бордовые ручейки крови, нисходящие к подбородку, шее, и смешивались там с солеными каплями пота.       — К…кх…к-кто вы? –последнее, что успел выдавить из себя лучший часовщик Лондона, прежде чем рассыпался в пыль прямо посреди своей мастерской. Увесистый мешочек с деньгами звучно грохнулся на пол.       — Не человек точно, — Баумгартен с интересом рассматривал прах своего собеседника. — Денег должно хватить на похороны. Так ведь, мистер Лоук?       — Здравствуй, Гюнтер, — с привычной сдержанностью, Эдмунд Лоук, материализовавшийся в помещении, поздоровался с молодым немцем. Секунда, две. — «Дело закрыто».       — Спишите на мою дьявольскую природу, верно? – покосился на небольшую кучку праха, из которой уже не представлялось возможным собрать пленку.       — Возможно, — отмахнулся жнец. — Для отчетности. Габриэль знает, что делать. Ты с ним еще не встречался?       — М-м-м… Нет? – демон шутливо пожал плечами. – Как вам часики? Прелестная работа, друг мой, сами взгляните, — под тихий лязг серебряной цепи часы перекочевали в руки жнеца. — Осталось только в нужный момент завести, — улыбка вышла таинственной, придающей лицу выражение благоговейной нежности.       — Ты прав, — Лоук внимательно рассматривал гравировку, — ювелирная работа, не иначе. Только вот за что его так? — старший жнец указал на место, где несколько минут назад «рассыпался» часовщик. — Можно было его оставить, хороших мастеров не так много.       Демон лишь рассмеялся, поджигая сигарету:       — Хороших мастеров не много, а исключительный — только один! Не каждому человеку выпадает честь сгореть от дыхания Бессмертной Смерти… — молодой человек задумался, глядя сквозь белесый дым. — Не будь он так увлечен, господин Лоук, может быть и остался бы в живых. Вот, что значит «отдал душу работе». Красиво, — и снова это благоговение на лице. — Да, кстати, — спохватился, — что там у нашего «учителя»?       При упоминании Седрика Розенталя, у Эдмунда неприятно заскрипело где-то внутри. Образцовый работник, легенда поискового отдела. «Что мы сделали с ним?» — думает про себя с некоторой горечью, вызванной историями о психической нестабильности седовласого. Кого в этом винить? «Только самих себя» — отвечает он быстро. Лоук действительно ценил коллегу, даже признавался себе, порой, в том, что чувствует к тому по-отечески нежные чувства. Но мог ли он противостоять той Силе, что так беспринципно и беспощадно спутывала нити судеб врагов и братьев?       — Габриэль сказал, — запнулся, — он сказал, что не уверен в том, что Они узнают друг друга. Ситуация на дне рождения леди Лилит — еще не показатель того, что взаимодействие пройдет успешно. Нам нужно время, чтобы понять. В противном случае может произойти коллапс, а мы не должны этого допустить.       — Коллапс, говорите? — демон, кажется, не был удивлен. – Я слышал об этом ранее. Кажется, в Писании говорилось о чем-то подобном?       — Все верно, но это всего лишь теория, Гюнтер. Никто не знает наверняка, — мужчина поправил очки. Вышло несколько нервно, неуклюже. — Видишь ли, ни Джоанн, ни Мириам, ни Габриэль, ни Михаэль не могут сказать, когда Абеллайо будет готов проснуться. Пока это лишь выжигает его.       — Его? — недоуменно переспросил Баумгартен.       — Его… 136649, — к горлу подступил комок. И почему ему так трудно? – Искусственная пленка прожигает его собственную. Ни таблетки, ни инъекции не могут остановить этот процесс.       — Это все Скверна, мистер Лоук. Так и должно быть, вы сами знаете, — ухмылка на лице демона стала ироничной. — Хотя и мы сами… Вы и я — мы тоже часть Скверны. Разве не так?       — Скверна скверне рознь.       Лондон. Преддверие Хэллоуина. Старая мастерская. Сколько тайн она хранит? В каждом циферблате, в каждой минуте, в каждом шаге стрелок — история длинною в жизнь. Для кого-то это — прописная истина, для кого-то — чудачество. Жнец и Демон. Тот самый, что много лет назад устроил резню на Самхейнских гуляниях.       Как же так вышло, что Эдмунд Лоук — жесточайший из жнецов, упустит шанс принести голову демона — убийцы его собратьев — в Департамент?              

***

      Никто не может остаться равнодушным, когда речь идет о двадцати семи погибших. Не просто об абстрактных личностях, а о тех, кого ты хорошо знал, на кого надеялся, в кого искренне верил.       Демона так и не нашли. Завладев свободной волей человека, он смог действовать, и пальцем никого не тронув. Изобретательность, достойная дифирамбов. И злости. Бесконечной, выжигающей ярости.       Поиски продолжались несколько месяцев, пока Эдмунд Лоук не решил, что в погоне за «Трикстером» — демоном, устроившим весь этот переполох, — начинает терять хватку здесь и сейчас, там, где был действительно нужен своим коллегам. Но у небесной канцелярии, как известно, всегда свои планы.       — Мистер Лоук, — серая, с бесцветным голосом медсестра обратилась к жнецу, — мы хотим вам кое-что показать.       Начальник отдела «демонистов» был в замешательстве. Обстоятельства, при которых он оказался здесь, в этой аудитории, никак не могли уложиться в голове: никогда прежде его не вызывали «туда» — в отдел, находящийся выше этажа Z. Никто из рядовых жнецов не имел права туда попасть до тех пор, пока не придет срок искупления. Искупления главного греха — пренебрежения жизнью. Что происходит потом, когда Ангел Смерти отработает свой долг? Неизвестно. Говорят, что они становятся частью вечности и обретают покой. Но никто не может сказать, насколько правдивы слухи — в Писании говорится лишь о двух таких, которых в последствии возведут в ранг Архангелов.       Красивая легенда о рождении Мании, Агапэ и Филии — видах единой силы — Любви, однако несущих в себе свою личную боль и трагедию.       «Один цветок она кормила своей кровью, другой — слезами, а третий — теплом прикосновений, пока каждый из них не превратился в прекрасного юношу…» — так гласит легенда.       Юноша, чьим началом послужил белый мак, не смог вынести своей одержимости, а посему балансу жизни и смерти он предпочел безудержное желание обладать. Так зародился первый грех Пренебрежения. Пренебрежение жизнью другого. Справедливая Мать отобрала у Мании сердце и изгнала в Ад, вынуждая того стать прародителем сущностей, жадных до чужой воли — настоящих дьявольских отродий.       Белая хризантема — честность намерений порождает Филию. Искренняя Любовь, которая позволяет сделать свой собственный, иногда роковой выбор. Любовь принимающая, но бездействующая, закрывающая глаза. Таким был второй грех Пренебрежения. Пренебрежения жизнью ближнего. Мать обрекла Филию сгорать от боли каждый раз, когда приходится стоять на распутье.       Агапэ — любовь-жертва. Сын, что отдал свою жизнь ради существа человеческого. Таков был третий грех Пренебрежения. Пренебрежение собственной жизнью. Главный грех, за который каждый поплатится свободой своей души. Не способный умереть, он будет вынужден смотреть на гибель тех, кто хочет жить. Первый Ангел Смерти. Ребенок, выращенный слезами Матери. Мятежный сын. Нежная белая лилия.       Спустя сотни лет, этот цветок олицетворяет жертву любимого Сына, наказанного так жестоко, однако прощенного Матерью. Как и были прощены другие, сбившиеся с пути сыновья, возведенные в ранг существ высших — Архангелов. Белая лилия… Каждый найдет прощение.                     — Архангелы? Я думал, это просто легенда, — мистер Лоук пожал плечами.       — Вы ошибаетесь, — в аудиторию вошли два молодых человека, достаточно похожих между собой. Пшеничные волосы, похожие черты лица. Только глаза… Янтарные, словно липовый чай, у одного, и темно-карие, почти черные, у другого. — Меня зовут Габриэль, мистер Лоук. А это — мой брат, Михаэль. Мы рады приветствовать Вас.       Начальник отдела по борьбе с демоническими сущностями не нашел подходящих слов. Неужели пришло его время? Неужели…он прощен?       — П-простите, сэр… По какому поводу вы меня вызвали? — запинающимся голосом спросил Лоук.       — Вы, — мягко начал тот, что был с карими глазами, — наш образцовый сотрудник. Сколько веков вы трудитесь, ничего не прося взамен. Мы это очень ценим, верно, Михаэль? — имя последнего прозвучало на выдохе, нежно. — Все, кто попадает выше этажа Z, как известно, приближаются к заслуженной свободе от оков долга перед нашей прародительницей — Бессмертной Смерти. Однако, все не так просто, Эдмунд. Могу я вас так называть?       — Да, сэр, — жнец заметно покраснел.       — Замечательно, — кареглазый улыбнулся. – Вы, по природе своей, часть совершенного некогда третьего и самого страшного греха — греха пренебрежения собственной жизнью. В более литературной версии этой легенды, Мать, обезумев от горя, рассыпалась миллионами белых лилий по всей планете, но неприглядная правда в том, что она осталась жить, мучимая болью каждую минуту своего существования, — мужчина перевел взгляд на брата. Кажется, у того были признаки нервозности. — Люди чтут ее как Деву Марию, мы — как Великую Силу, Бессмертную Смерть и Мать. Как бы мы ее ни назвали, ей не становится легче. Она хочет разделить свою боль, мистер Лоук, — голос Архангела стал хриплым. — Она хочет разделить с каждым, кто имеет отношение к ее боли, свои кровавые слезы.       Рассказанная Габриэлем история казалась жнецу невероятной. Как такое возможно?       — Кто имеет отношение к ее боли, сэр? — Эдмунд Лоук нервно сглотнул. — Что это значит?       — Наш третий брат, — в разговор вступил прежде отмалчивающийся Михаэль, — жертвуя собой, подарил человеческой душе свободную волю. Все человечество теперь обречено резать Мать на части. Все они прокляты… — зрачки мужчины расширились, отчего его глаза начали чем-то напоминать совиные. – Скверна… Это все чертова скверна! И ты — ты тоже часть этой скверны, ты продолжатель рода этого ублюдка, слышишь?!       Габриэль аккуратно положил руку на напряженное плечо брата. Сочувствующий жест, успокаивающий.       — Ну, ну, Михаэль… — зазвучал по-родительски заботливый голос. — Прошу, держи себя в руках. — Архангел серьезно посмотрел на Эдмунда, заметно побледневшего после случившегося. — Вы тоже, мистер Лоук, принадлежите к тем, кто заставляет нашу Мать страдать от боли. Но вы можете снискать ее прощения и присоединиться к нам.       — Я…м-могу? — не значит ли это, что он — единственный? — Но как?       — Вы — часть Скверны, как и все жнецы, люди и демоны. Но скверна скверне рознь, мой дорогой друг, — мужчина ликующе заулыбался. — Дьявольские отродья не так мучают нашего дорого родителя, особенно когда могут помочь вернуть человека к его естественному, послушному состоянию.       Слова Архангела прозвучали дико. У жнеца возникло непреодолимое желание отлепить от себя, от своего сознания, все, сказанное этим сумасшедшим, но что-то не позволяло ему выразиться «против». Неужели, страх?       — Мистер Лоук, — Габриэль с торжествующим видом подошел к жнецу, приобняв того за плечи. — Позвольте представить вам: господин Гюнтер Баумгартен! Соучредитель беспорядков на Самхейнские гуляния и со-разработчик главного творения в истории Вселенной — искусственной пленки жизни.       «Соучредитель… Со-разработчик… Самхейн? Трикстер?..» — последнее, что видел Эдмунд Лоук, прежде чем без сознания рухнул на пол, — это очаровательно-красивого, с сияющими глазами-вишнями, молодого человека, улыбающегося во все тридцать два зуба.       — Рад знакомству, сэр!                     

***

      — Это все Скверна, мистер Лоук. Так и должно быть, вы сами знаете, — ухмылка на лице демона стала ироничной. — Хотя и мы сами… Вы и я — мы тоже часть Скверны. Разве не так?       — Скверна скверне рознь, - одержимые одной идеей, они сидели, молча потягивая сигаретный дым.       Эдмунд Лоук - глава отдела по борьбе с демоническими сущностями, жесточайший из жнецов в Департаменте, он улыбался, глядя в пустоту.