Вспомни, о всемилостивая Дева Мария

      «Изящество — это состояние души, Лилит,» — почему-то именно эта фраза всплыла в памяти девушки.       Представленный некогда в Бате коллега отца оказался на удивление приятным человеком. К тому же, он необъяснимо занимал совсем юную Лилит. Цветы, многочисленные истории из Бергамо и удивительное чувство юмора: Баумгартен собрал в себе лучшее из европейского и превратил это в оригинальный продукт. И вот, не прошло и двух месяцев, — а что такое «два месяца» для истории? — и этот молодой человек уже ласково придерживает Лилит за плечи, шепотом вопрошая: «Ты выйдешь за меня?».       Конечно, она догадывалась, зачем он позвал ее на прогулку в этот день, пасмурный, но все ещё теплый. Но от заданного вопроса хотелось сбежать: слишком быстро, слишком прямо. Однако бежать некуда, да и была ли необходимость? Можно поддаться тревоге и страху неизвестности и прыгнуть, в лучшем случае, в озеро, которое находилось аккурат позади Лилит. А можно… попробовать? Пойти навстречу тому, кто так добр и учтив. Тогда Лилит это казалось единственно верным решением.       Девушка робко подалась вперед к вопрошавшему и тихонько прислонилась к его груди, заметно храбрясь, когда руки сами потянулись подарить тому объятия.       Слова были не нужны: все и так понятно. Стояли, обнявшись, долго. Он склонил голову, вдыхая приятный естественный аромат ее макушки: не духи, не мыло; просто легкий запах волос, Ее волос. Человеческий запах.       — Изящество, это состояние души, Лилит, — неожиданно нарушил образовавшуюся тишину, легко подхватывая ладонь спутницы.       Вернулись домой поздно, держась за руки. Обеспокоенные родители уже несколько часов не могли найти себе место, а посему, завидев в окно мирно бредущую парочку, растерянно застыли прямо в гостиной.       Гюнтер был не из робкого десятка. И почему-то Лилит казалось, что все на свете он сможет решить, объяснить, уладить. По-другому было просто невозможно. Так и случилось.       — Генри, Шантель, — молодой человек с порога оглядел таращившихся на них родителей, — я прошу руки вашей дочери.       Очаровательный момент, который Лилит бережно хранила в памяти уже три года. И вспомнила сейчас, удобно устроившись в седле на пробирающемся сквозь сосновый лес Норте.       Она была не в духе. Разве можно было ее в этом обвинять? Скорее нет, но сама Лилит корила себя за легкомыслие. Впрочем, ее едва ли можно назвать действительно легкомысленной. Девушка дорожила женихом и была благодарна тому за доброту, но было ли в его доброте что-то, что, по прошествии лет, трансформировало ее юношеское очарование в чувство более глубокое?       Задавая из раза в раз себе этот вопрос, Лилит лишь вздыхала, вспоминая тот самый пасмурный день около озера и ее, отчасти детское, предвкушение счастья: «Все будет хорошо».       Спустя три года, Баумгартен был все так же приятен и обходителен, как и в день знакомства, но в какой-то момент начал казаться скорее безразличным и ласково-холодным, чем по-настоящему участливым: он был снисходительно мягок с Лилит и всегда смотрел на нее по-родственному, что начинало раздражать. В какой-то момент она нехотя задалась вопросом: «Привлекаю ли я его как девушка?».       Собственно говоря, спрашивать себя можно сколько угодно, однако есть ли шанс что-то изменить своими вопросами, если ты должен кому-то просто по факту рождения?       «Достойная наследница семьи Уорренов должна…» — осточертевшая мантра, звенящая в ушах всю ее сознательную жизнь. Должна кому? Отцу, матери, прессе, графству. Всем! Но не себе… Хотя фехтование, которое родители Лилит «заботливо» повесили на плечи дочери, всё-таки было для нее занятием по душе. Кстати, о фехтовании.       К новому учителю она отнеслась настороженно. В каком-то смысле это даже заслуженно. Странный человек, суть которого невероятно сложно уловить. И этот бегающий взгляд, рассеянный, словно мысленно молодой человек давно покинул пределы реального мира, хотя оболочка его здесь, жива и здравствует. Он мнился личностью достаточно серьезной, но, как показали стычки с госпожой Лестин, энергии его пижонства хватит на то, чтобы спалить своим жаром несколько поместий. Это даже забавно. Столько юношеской горячности во взрослом человеке. Но он-таки привлекателен, как ни крути.       — Пф, — Лилит недовольно фыркает, удивившись собственным мыслям.       В памяти суетливо крутились достаточно краткие эпизоды ее взаимодействия с учителем, отчего становилось еще более стыдно: как мало прошло времени.       «Рад с вами познакомиться!» — лучезарное приветствие в гостиной Уорренов отложилось в памяти островком смешанных чувств. Все было таким пугающе-странным, но, в то же время, бесконечно занятным, словно само его появление бросало Лилит вызов. Ей хотелось ответов, но откуда ему было их знать, если она так и не задала ни одного вопроса? Его хотелось остановить, поймать, разоблачить, но этот странный человек ускользал из раза в раз, а затем вновь появлялся, неожиданно, ультимативно предъявляя: «Я вернулся».       Минувшей ночью Лилит снова почувствовала на себе груз смущающей недосказанности, однако впервые в жизни рискнула прыгнуть в омут с головой. Она вновь не получила ответов и вновь решила не задавать никаких вопросов. Что же произошло там, на праздновании Самхейна? Эйфорический прыжок, не иначе. Действия, которые красноречивее всяких пустых, бесполезных слов. Пусть пьяные, пусть безрассудные! Но она наконец-то поймала его… Или попалась сама. Как знать?       «Он и не вспомнит», — успокаивает саму себя, полагая, что так будет лучше и для него, и для нее. Но почему тогда становится так обидно? Почему к горлу подкатывает комок, когда перед глазами всплывают два таких разных образа: заботливый покровитель юности и тот, кто, подобно порыву ветра, вломился в ее жизнь, посеяв в душе зерно сомнения?       Тропинка, тоскливо хлюпавшая под копытами Норта, вывела их из густо раскинувшегося соснового лабиринта. Оглядев опустевшее поле, где всего лишь несколько часов назад Лилит и ее странный спутник предавались совместному празднованию самой жизни, девушка закрыла порозовевшее лицо руками и горько, выпуская на волю все сожаление и разочарование, заплакала. Она знала, что произошло, но не хотела этого признавать. Ей понадобилось три года, чтобы проникнуться к жениху глубокой, детской привязанностью, и только один месяц, чтобы почувствовать, как в ней пробуждается чувство иного рода; оно шло откуда-то из глубины, обвивало легкие, обволакивало диафрагму и медленно, по капле стекало вниз живота. И будет не прав тот, кто попытается свести его лишь к физическому возбуждению или, того хуже, к беспринципной похоти. Это было самое противоречивое из чувств, самое сокровенное из всех чаяний: в Лилит проснулась жажда познания. Она влюбилась. Но не в своего жениха.       

***

      — Здравствуйте! Здесь кто-нибудь есть?       Собор Девы Марии — величественный плод исступленных фантазий преданных христиан и рабского труда обычных рабочих. Стоит непоколебимо, как память, как застывшие слезы тех, кто жаждал прозрения и тех, кто хотел прокормить семью. Воистину прекрасный представитель английской готики. Его двери открыты для тех, кто верит, и для тех, кто разуверился: в себе, в других, в самой жизни. В обычный день здесь не встретишь большого количества людей — только лишь тихие, бесцветные служители, слоняющиеся по углам, словно призраки, и, редко когда, молодые, такие же безмолвные монахини, не утратившие пока еще человеческой привлекательности, но отчаянно, бесповоротно обрекшие себя на ту же, что у их предшественников, бесцветную участь.       Седрик, протирая запотевшие очки, тихо вошел в просторный зал, обставленный минималистично, но соответственно общей стилистике «католического шика», как про себя это называл сам жнец. Снаружи не было смысла искать: дождь усилился и его стало совершенно невозможно игнорировать. Однако зал, к удивлению мужчины, оказался пуст. Лишь свечи подрагивали от гуляющего по зданию ветра.       — Я бы хотел поговорить с настоятелем, — на его слова, эхом пронесшиеся по залу, вновь никто не откликнулся. — Я от семьи Уорренов, — технически, он даже не соврал, хотя и понимал, что это может вызвать вопросы. — Так здесь никого?       — Отчего же?       Тихий голос, раздавшийся за спиной жнеца, заставил того вздрогнуть. Впрочем, обернувшись, он увидел двух молодых монахинь, которые явно не представляли никакой опасности.       — Вы меня напугали, леди, — мужчина растерянно улыбнулся. — Я было подумал, что здесь никого нет.       — Собор никогда не бывает пуст, сэр, — девушка пристально разглядывала нежданного гостя, отчего тому сделалось несколько неловко. — Так вы от семьи Уорренов?       — О, да! Вы все слышали? Так неожиданно, право слово, — замешкался, глядя на вторую монахиню, опасливо таращившуюся на него из-за спины говорившей. — Что-то не так? — обратился к ней, получив в ответ лишь отрицательное мотание головой.       — Джульетта вам не ответит, можете не стараться, — монахиня, кажется, была еще совсем молодой — не дашь и двадцати пяти, но в голосе слышалась непробиваемая, даже чопорная уверенность. — Мы вас отведем к настоятелю.       Шли молча. На улице началась настоящая гроза: дождь совсем разошелся, холодной стеной сокрушаясь на землю под нарастающие раскаты грома.       «А я даже зонтик не взял!» — жнец снисходительно улыбнулся своим мыслям.       И вот наконец, пройдя, по ощущениям Седрика, бесчисленные километры «святых» коридоров, эти тихие, угрюмые, но все же прекрасные создания вывели жнеца, опять же, в коридор, прилегающий к клуатру*.Там, около массивной колонны, стоял достаточно молодой мужчина в монашеской одежде. Мягко улыбаясь каким-то своим мыслям, он самозабвенно смотрел на дождь.       — Святой отец, к вам посетитель, — девушка едва коснулась рукой плеча настоятеля. — Он говорит, что пришел от семьи Уорренов.       — Благодарю, Лиза, можешь идти, — мужчина, кажется, даже не думал перевести свое внимание на подошедших. — Но не ты, Джульетта, — вторая монахиня, что все время норовила спрятаться за «сестрой», покорно застыла на месте, потупив взгляд.       Поддавшись очарованию момента, Седрик тоже не преминул посмотреть, как ледяные капли разбиваются о каменные поверхности. Однако настоятель все же решился нарушить образовавшееся безмолвие:       — Так вы от семьи Уорренов, верно? Что-то я вас не припомню, — мужчина наконец повернулся к жнецу. — Как вас зовут?       — Меня зовут Седрик К. Розенталь, Ваше преподобие, — как и любой Ангел Смерти, седовласый терпеть не мог церковное титулование, поэтому обращение вышло несколько скользким, наигранно благодушным.       — О, не стоит, сын мой! Можете звать меня Габриэль.       Первое, что привлекло внимание жнеца при взгляде на настоятеля — огромные, как у волка, темно-карие зрачки. Завораживающее зрелище! У людей редко когда можно наблюдать такую привлекательность так называемых аномалий. Навскидку даже и не припомнить, когда ему последний раз удавалось увидеть нечто настолько же занятное. За исключением, наверное, Лилит с ее удивительными лазоревыми глазами.       — Габриэль, значит? — голос отчего-то зазвучал рассеянно, слишком уж завораживали эти зрачки. Впрочем, жнецу удалось взять себя в руки. — Как вам будет угодно. От семьи Уорренов я лишь отчасти, если быть откровенным. У меня есть личный интерес относительно мисс Уоррен.       Габриэль не выглядел удивленным, однако не рискнул отвечать пришельцу сразу. Он молча смотрел будто сквозь того, изучая что-то, что находится там, на задворках сознания, что повинуется лишь Душе и ее свободной воле. Выдержав паузу и наморщив лоб, мужчина, наконец, подал голос:       — Какие могут быть личные интересы у вас к мисс Уоррен, сын мой? Церковь не будет поощрять ваши порочные желания, вы же понимаете?       — О-о, я более чем понимаю это! — откуда взялась эта веселость? –Мне лишь важно знать, действительно ли над леди Лилит был проведен обряд экзорцизма восемь лет назад? — выложить все карты на стол оказалось на удивление просто. Никаких пауз и лишнего обмена любезностями. – Кто был настоятелем в тот период?       Очередной раскат грома разлетелся по всему Солсбери, проходя по отсыревшим стенам Собора ощутимой вибрацией.       — Откуда у вас эта информация, сэр? — спокойствие Габриэля несло в себе нечто зловещее. — Леди Лилит действительно прошла через обряд экзорцизма, когда ей было одиннадцать лет. Я был свидетелем событий, но не принимал в них участия. Даже настоятелем не был, хе-хе, — нервный смешок подавить не удалось. – Настоятелем был Его Преподобие отец Михаэль. Вы знакомы с ним, разве не так?       «Михаэль… Неужели?» — седовласый удивленно приподнял брови. Догадки были не самыми приятными.       — Вы имеете в виду господина Михаэля Салливана, я вас правильно понял?       — Я бы сказал, что вы удивительно точно схватили ход моих мыслей! — впервые за весь разговор настоятель позволил себе искренне заулыбаться во весь рот. — Именно его я и имею в виду. Вы удивлены? –мужчина заметил проступившую на лице жнеца озадаченность.       — Лишь на секунду, — Седрик прикусил ноготь большого пальца, обдумывая услышанное. — Но ведь он сейчас управитель поместья, разве не так?       В ответ он получил лишь сдержанный кивок.       — Сердце Преподобного не вынесло событий, произошедших незадолго до поступления Лилит, господин Розенталь, — могло показаться, что на его глазах выступили слезы, но из-за падавшей на коридор тени сложно было сказать наверняка. Настоятель медленно зашагал в сторону застывшей неподалеку от мужчин монахини. — Мы нашли Джульетту здесь, в клуатре. Это было похоже на злую шутку, ведь она свалилась на нас невесть откуда! — почувствовав на своих плечах ладони Габриэля, девушка медленно опустилась на колени, закрыв лицо руками.       — Кажется, ей больно? — голос седовласого звучал на удивление холодно, будто бы речь шла не о человеческих чувствах, а о таракане.       — Вы не представляете, как, — легкое касание его ладони о ее ладонь. Что настоятель хотел этим показать? Сочувствие? Утешение? — Она лежала там, на траве, хрипя и захлебываясь.       — Захлебываясь?       -Кровью, разумеется. Какой-то очень несдержанный человек изуродовал прекрасную Джульетту, — мужчина присел на корточки, приблизившись к уху девушки. — Покажешь ему? Ну же, дитя мое, покажи господину Розенталю, что с тобой сделали.       Услышав эти слова, Джульетта резко отстранилась от настоятеля, активно замотав головой. Ей было страшно, и жнец это почувствовал: изменившийся запах ее тела кричал о том, насколько она боится.       — Не хочешь? Что ж, — вздох, — я тебя не виню… Видите ли, сын мой, Джульетте отрезали язык и оставили истекать кровью среди травы. Преступника мы так и не нашли… Видно, сам Дьявол распорядился сделать это с ней.       Жнец покосился на залившуюся слезами монахиню.       — Что же Салливан?       — Не смог вынести богохульства. Так поиздеваться над творением Господа в его же храме! Возмутительно, — история, кажется, тронула и самого рассказчика: запнувшись, он-таки потянулся за платком, дабы промокнуть глаза. –Последние свои силы он отдал Лилит. Она поступила к нам в плачевном состоянии, можно сказать, при смерти. Дьявол поглотил ее разум. Знаете, почему Михаэль остался с семьей Уорренов?       — Не представляю, — услышанное Седрика в какой-то мере раздражало: сплошная путаница. Ох уж эти священники, они совершенно не умеют говорить прямо!       — Демон обязательно вернется, сын мой. Нам не удалось его изгнать… Сила человека весьма ограничена. Демон дал нам отсрочку и запечатался в самом существе леди Лилит.       — Запечатался? Но как? — ситуация становилась все более непонятной и все более интересной.       — На спине леди Лилит есть печать. Адский симбиоз, сосредоточение скверны прямо под кожей мисс Уоррен. Это не сила Дьявола, данная ей в обмен на душу. Это сам Дьявол. И он ждет своего часа, сын мой, — мужчина вновь направил взгляд своих удивительных глаз куда-то сквозь дождь, сквозь клуатр, сквозь все сущее.       Разочаровавшись такому внезапному прекращению разговора, седовласый попытался выведать еще несколько слов:       — Но что, если Дьявол уже начал действовать? Что, если он уже показал свое лицо? — очевидно, он намекал на Баумгартена.       — Рыба-лоцман — это всего лишь рыба-лоцман, дорогой друг. Всегда есть рыба крупнее, ее и нужно бояться.       Что же получается: Баумгартен — лишь декорация? До тех пор, пока есть рыба крупнее, нет никакого смысла избавляться от мелочи вроде него. Политика странная, хотя есть в этом доля здравого смысла. Пока Департамент увлечен «немцем», все их силы сосредоточены непосредственно на нем. Все боятся слияния крови демона с кровью человека, но что, если это уже произошло?       «Венчание… Уже совсем скоро!» — мысль загорелась в голове жнеца ярко-белой вспышкой. Ну конечно! Отсрочка, о которой говорит Габриэль, — он дал ее ровно до венчания. Рыба-лоцман приманивает собой добычу для рыбы покрупнее и, заодно, для себя, и, если Департамент окажется не готов дать отпор, все участники операции откажутся в ловушке. Им просто не хватит сил!       — Что будет, если Дьявол проснется? — возможно, Седрик и сам знал ответ на свой вопрос.       — На все воля Божья, — священнослужитель лишь развел руками. –Но у леди Лилит слишком мало времени.       В этот момент в душе седовласого что-то дернулось. Как это можно понять — мало его или много? В конечном итоге выходит так, что мы ничего и не имеем, кроме времени, но даже им не способны нормально распорядиться. А ведь она такая маленькая, такая теплая… Совершенно глупое юное человеческое создание, знает ли она, что такое Время и сколько его осталось?       — Идите с миром туда, откуда пришли. Нам, людям, уготована судьба повиноваться силам существ более могущественных, чем мы есть. А пока, — священник судорожно вздохнул, — пока мы не можем ничего сделать. Только высшие силы способны нам помочь, — настоятель вновь повернулся к жнецу. –Любите ее до последней минуты, если чувствуете, что влюблены, — голос его заметно смягчился.       — О чем вы? — седовласый совершенно не ожидал услышать нечто подобное. Любовь? Это о людях… Так по-человечески. Он не может любить. Не должен.       — Джульетта, отведи гостя к выходу, — проигнорировав вопрос, «преподобный» развернулся и медленно зашагал вперед по длинному коридору. Однако все же замешкался, но лишь на мгновение, задумчиво бросая напоследок:       — Не могли бы вы передать господину Салливану, что я молюсь за его здоровье?       Просьба оказалась весьма неожиданной, однако Седрик отнесся к ней как опции крайне необязательной. Впрочем, он был достаточно вежлив, чтобы об этом известить:       — Боюсь, что господину Салливану нет дела до моих слов, Габриэль, — мужчина слегка вздрогнул, ощущая, как чья-то прохладная рука аккуратно берет его собственную. Это оказалась Джульетта, которая имела свойство совершенно бесшумно материализоваться. — Но, если Вам есть до него дело, я постараюсь замолвить словечко. Прощайте, — с благодушной улыбкой Седрик развернулся и двинулся в противоположном от настоятеля направлении, следуя размеренным шагам Джульетты.       — Конечно есть… — сказал Габриэль уже тише, практически шепотом. — Он все же мне брат.              И вот снова эти бесчисленные коридоры, плитки, кирпичи, редкие, бесшумные, выцветшие люди, сдержанно кивающие и, кажется, настороженно косящиеся на седовласого и его спутницу. Пахло осенней сыростью.       Размышляя об услышанном, жнец чувствовал себя в крайней степени странно: можно ли было доверять этому священнику? Как Департамент мог допустить «запечатывание» демона? О таком он слышал впервые, значит, событие достаточно редкое и, по идее, судьба уготовила ему стать делом очень даже громким, что называется, запоминающимся. Или не уготовила? Услышанное нужно непременно занести в отчет и отправить в Департамент. Времени до венчания и предполагаемой катастрофы осталось совсем немного. Впрочем, о масштабах сложно судить со слов человека, ведь они, люди, как никто другой, склонны преувеличивать.       Разобраться предстояло вот в чем: настолько ли опасен демон, о котором говорил настоятель? Так ли опасен он для Лилит? Судить о его видовой принадлежности сложно, однако зацепка все-таки была и значительная, как успел про себя подумать седовласый. Рыба-лоцман!       «От этого и будем отталкиваться!» — весело рассудил, прощаясь с безмолвной Джульеттой, смиренно смотрящей вслед его удаляющейся фигуре. Определенное чувство этики не позволяло Седрику перебраться с места на место прямо на глазах монахини, а посему было принято решение определенный отрезок пути пройти пешком, по-человечески, измазывая чистую обувь в пластилиновой грязи.       Мужчина взглянул на часы, сверкнув стеклами очков. Оставалось еще одно дело.                     Вернувшись в поместье, жнец незаметно проникнул в свою комнату, как ему уже полюбилось, через окно. Занятие по фехтованию должно было начаться через полчаса, так что он успел как раз вовремя.       По дороге домой одежда успела вымокнуть, а Седрик, что обычно не свойственно для таких, как он, — порядочно замерзнуть. Хотя, как он себе признавался, это было больше психологическим моментом: иногда настолько привыкаешь к человеческому поведению, что и ощущать ты себя начинаешь, как человек. Горячий чай расслаблял, а посещение Собора его психологически вымотало. Нужно было отдохнуть, сбросить напряжение.       «Ай, черт с ним, с чаем. Потом!» — злится, раздраженно вытаскивая пряди волос, зацепившиеся за пирсинг.       Через пятнадцать минут седовласый уже был готов выдвигаться в зал для занятий: одежда была поменяна на сухую и чистую, слипшиеся от уличной сырости волосы были расчесаны и распущены до момента, пока полностью не высохнут. Ну или хотя бы до начала занятия. Воспаленное ухо было обработано мазью, любезно оставленной Отелло этим утром. Напускного энтузиазма — вагон, однако слова настоятеля никак не выходили из головы.       «Любите ее до последней минуты, если чувствуете, что влюблены…» — что он имел в виду?       Где-то в глубине души жнец боялся тех слов о времени и, кажется, еще больше боялся этих слов о любви. И если первые, в его представлении, были лишь человеческой склонностью видеть во всем катастрофу, вторые отчего-то звучали пугающе убедительно.       Очевидно, что-то должно было произойти во время венчания. Но Департамент обязательно узнает видовую принадлежность демона, обязательно спасет Лилит. Так он себя утешал, пытаясь поверить в то, будто знает наверняка.       А вот любовь… Мог ли Департамент спасти его от этого? Джоанн предупреждала, что процесс «очеловечивания» идет по нарастающей, но кто же знал, что все произойдет так, как произошло?       Никто не знал. Но никто не мешает ему уточнить.              Лилит тоже вернулась весьма вовремя: раскрасневшаяся, заплаканная, замерзшая, она завела Норта в теплое стойло, а сама безучастно побрела в сторону дома. Настроение совсем упало.       Как ни странно, девушке показалось, что никто не заметил ее отсутствия. В доме было спокойно, тихо.       «Все идет своим чередом», — замечает уныло, глядя себе под ноги. На урок фехтования идти совершенно не хотелось, да и замерзшие пальцы слушались совсем уж плохо.       Жилет, пучок, перчатки — все, как всегда. Самый обычный зал, в котором она занимается уже много лет. Только вот седое пятно хочется игнорировать, но нет на это у девушки сил.       — Здравствуйте, сэр, — буркнула себе под нос, уловив краем глаза, что учитель на нее смотрит серьезно, даже вполне себе безрадостно. — «Либо похмелье, либо вспомнил, что было ночью. А может и то, и другое», — абсолютно серая, отравляющая мысль.       — Приветствую вас, леди. Выходили гулять? — мужчина многозначительно кивнул на сырую голову Лилит. — Не боитесь заболеть?       — Нет.       Вот такой сухой диалог вышел.       Тон занятия был задан раздражительный: движения слишком резкие, злобно норовящие задеть другого. Иррациональный порыв эмоций захватил их обоих, но никто так и не решился разрядить образовавшуюся обстановку. В какой-то момент обе чаши оказались переполнены.       — Мне, черт возьми, больно! — завопила Лилит, когда учитель в очередной раз задел плечо, которое девушка не смогла или не успела защитить. Признаться, при всей своей резкости она начала упускать детали из виду.       — Ваша вина, леди, — язвительно отозвался седовласый. Крик девицы казался крайней степенью проявления инфантилизма.       — Заткни свой рот!       Никто из них не знал, на что злится. Злилась ли она на него за то, что тот свалился на нее, как снег на голову, или он на нее за то, что та вызывала у него эмоции крайне непонятные — не важно. Оба в одинаковой мере оказались беззащитны перед своими чувствами.       — Заткнуть рот, значит? — мужчина подлетел к Лилит, резко вырвав у нее из рук оружие.       Сказать, что она испугалась — это не сказать ничего. Думала, что ее день сегодня уже не станет хуже — ан-нет, ошиблась. Сейчас ее и вовсе прикончит собственный учитель фехтования.       Прижав девушку к зеркальной стене и подставив к горлу лезвие, молодой человек выжидающе смотрел на ее побелевшее от страха лицо.       — Хочу задать тебе вопрос.        Клуатр — внутренний двор храма, имеющий обычно прямоугольную форму.