Вспомни, о всемилостивая Дева Мария

      — Хочу задать тебе вопрос.       Сложно сказать, что произошло. Лилит стояла, закоченев от страха, и просто уставилась на человека, от которого вовсе не ожидала подобного поведения. Отступившая несколько недель назад боль в мышцах мгновенно дала о себе знать, возвестив о себе спазмом в районе диафрагмы.       Сам того не осознавая, одновременно с Лилит жнец тоже почувствовал какое-то странное мельтешение перед глазами. Как будто бы нервный тик. Даже на секунду зажмурился, но скорее, чтобы дать себе небольшую паузу, перевести дух. Открыв глаза, молодой человек увидел, как Лилит пробирает мелкая дрожь. Он буквально ощущал ее страх и с каким-то нетипичным для себя удовольствием заметил, что ему это действительно нравится. В какой-то момент жнеца завлекла идея вонзить лезвие по-настоящему, однако из помутнения его вывел дрожащий голос:       — Что вы хотели спросить, сэр? – она определенно была практически на своем эмоциональном пике: страх ввел ее в состояние полуобморочное.       «Разве ты хотел ее о чем-то спросить, м-м-м?» — «Хотел?.. — в голове звучит странный голос. Знакомый, очень похожий на его собственный. Но эта интонация… — Зачем мне ее о чем-то спрашивать?» — «Ай-ай, откуда же мне знать? Мания ничем хорошим не заканчивается, друг мой, так что отложи оружие». — «Оружие? О чем ты?» — «О том, что ты вот-вот перережешь птичке ее прекрасное горло. Ты снова не в себе. Пора просыпаться». — «Что?» — «Держи себя в руках, я не намерен хоронить ее… Доброе утро!».       Последняя фраза раздалась в голове щелчком, резко переходящим в острую боль. По ощущениям можно было предположить, что голову рассекли чем-то ледяным, отчего седовласый машинально схватился за нее, выпустив из рук оружие.       Лилит даже не шелохнулась, наблюдая, как учитель растерянно ощупывал пальцами свое лицо. Казалось, что он находился в каком-то бреду, однако то, что произошло дальше, заставило девушку на трясущихся ногах доползти до коридора и позвать на помощь.       Сдавленно выдохнув, седовласый закашлялся настолько сильно, что ему пришлось опуститься на колени, дабы не потерять равновесие. Как только он достиг нижней точки, к горлу подступила горько-соленая, вязкая рвота, начавшая выходить красно-коричневыми сгустками.       — На помощь! Кто-нибудь! Нам нужен врач, скорее!       «Почему это опять происходит?» — негодовала про себя Лилит, вспоминая, что это уже не первое их занятие, когда все идет не по плану.       Тем временем, глаза жнеца словно заволокло туманом: очки упали с переносицы куда-то вниз, так что все окружающее ему мнилось красно-белым. Тело пронзала дикая боль, как будто бы через мышцы, сквозь кости, под кожей тянут в разные стороны тонкие и острые шелковые нити. Желудок уже практически не выворачивало, лишь розовая, практически малинового цвета слюна тонкой струйкой стекала на пол.       «Ну что, ты все еще хочешь задать мне вопрос? — наигранный женский голос звучал в голове жнеца насмешливо, гротескно. — Ну давай же, давай, ты же так этого хотел!».       — Лилит?.. –говорит больше про себя, себе, своим мыслям.       «Это все Мания!» — «Мания…» — «Мания?» — «Мания». — «Какой же ты несдержанный!». Казалось, тысяча разных голосов разрывала черепную коробку мужчины. Боль была по-настоящему адской, пыточной, отчего тот вновь обхватил лицо дрожащими руками, тихо заскулив:       — Пожалуйста… Кх!.. — слезы выступили на глаза, но, как ни странно, от них становилось лишь хуже. Их горячее касание казалось невыносимо болезненным.       Какой-то шум. Должно быть, сбежались люди. И правда: чувствует, как его хватают под руки. Идет, сам не понимая куда, ведь все, как в тумане, даже пол как будто бы проваливается куда-то вниз, не выдерживая веса его тела.              

***

      Лилит молча наблюдала, как Отелло проворачивает какие-то хитрые медицинские махинации с учителем фехтования. Тот был в бреду и едва ли тестировал реальность. Лишь лежал у себя на кровати, вперившись в потолок испуганным, ничего не понимающим взглядом и скуля что-то неразборчивое.       — Все так быстро произошло, — все же осмеливается пробормотать девушка.       — Что говоришь? — Монтгомери был как никогда сосредоточен, набирая в шприц какое-то лекарство.       — Все так быстро произошло, Отелло, — Лилит опустила взгляд на чашку с водой, которую держала в руках. – Я даже не поняла, что случилось…       Еще около десяти минут ей пришлось наблюдать за странным циклом, где одна инъекция сменяла другую, а на лоб больного укладывалась одна холодная повязка за другой. Периодически, между этими действиями, Отелло обращался к Лилит, прося подать ее тот или иной предмет, на что она послушно отвечала «Угу», а затем скромно присаживалась на край кровати, изредка лишь оборачиваясь на седовласого, словно проверяя, не изменилось ли чего в его состоянии после очередного укола.       В конце концов, Седрик все же сомкнул веки, на что Отелло с некоторым облегчением выдал: «Уснул». Собрав все инструменты, врач аккуратно подхватил Лилит под локоток и подвел ту к распахнутому окну. В комнате было необычайно свежо.       — Ты в порядке? Сильно испугалась?       Девушка лишь сдержанно кивнула.       — Он… — Монтгомери замялся. — Он сделал что-то плохое?       — О чем ты? — она и правда не совсем понимала, что тот имеет в виду. Слишком уж смешались чувства от произошедшего.       — Послушай, Лилит, — как-то неожиданно смело он взял ее ладонь, — что бы ни случилось, Седрик вряд ли хотел сделать тебе плохо. Просто ты многого не знаешь.       — Не знаю что? — последнее слово Лилит выделила с некоторым раздражением. По существу, она и так ничего не знала об учителе. А тут еще и это… Абсурд — дичайший. — Что я не знаю, Отелло? Скажи мне, что происходит? Я вспылила, но кто этим не грешен? А он приставил мне лезвие к горлу! А потом… — ее голос задрожал. — А потом случилось то, что случилось…       — Душа моя, поверь, Розенталь никогда не желал тебе никакого зла, — его пальцы сжали ладонь Лилит чуть сильнее; заметила, но руку вырывать не стала. –Вынужден признаться, он не совсем здоров…       — К-как?.. Что с ним? — страх за себя сменился неподдельным страхом за учителя.       — До работы у вас он пережил очень серьезное потрясение, отчего неслабо повредился здоровьем. У него бывают сильнейшие приступы мигрени и бреда, но мы всегда купировали их лекарствами. Кажется, кое-что помешало вчерашним лекарствам сработать так, как нужно, — врач укоризненно посмотрел на Лилит, отчего та густо залилась краской. Она начинала понимать, о чем идет речь.       — Это из-за того… Из-за того, что было ночью?       — Угу, — покосился на спящего коллегу, переходя на шепот. –Ему нужна была работа, так что одни очень хорошие люди поспособствовали его устройству, но никто из твоей родни не знает и не должен знать о его недуге. Тебе понятно?       — А вдруг это опасно? — девушка недоуменно взвизгнула. — О чем вы думаете? Он же…       Их беседу прервал кашель, вновь вырвавшийся из груди седовласого. В эту секунду Лилит поймала себя на мысли, что сердце как-то жалостливо сжимается при виде всей этой картины.       — В первую очередь он опасен для себя самого, Лилит. Тебя он не тронет, можешь быть уверена, — Отелло, наконец, опустил ее руку и поправил очки. — Мне пора идти. Останешься с ним?       А возможно ли это было — остаться с ним? Очередное занятие устроило в поместье невозможный переполох, а уж остаться с учителем фехтования в его же комнате наследнице хозяина дома… Жест крайне неоднозначный. Хотя нет. Предельно однозначный!       — Я посижу еще немного, — впрочем, она не так боялась заиграться. — Благодарю тебя за все, Отелло… Ты хороший человек.       На эти слова врач ничего не стал отвечать. Ему было одновременно странно и волнительно слышать подобное. Лилит была ему приятна, и он, в какой-то степени, не сильно скрывал своего положительного настроя к ней. Так что единственное, чем он смог отплатить девушке за слова благодарности, — скромная улыбка.       Отелло неспеша вышел из комнаты, прикрывая за собой дверь, отчего Лилит смогла в итоге облегченно выдохнуть. Хотелось все переварить, обдумать. Она вновь присела на край кровати, но уже ближе к изголовью: хотела поближе рассмотреть лицо учителя. Капилляры полопались, под глазами появились темные, коричневатые круги. Ладонью девушка осторожно касается его щеки, шеи. «Да у него жар…» — заключает с сожалением.              

***

      Здание госпиталя жнецов, отделение интенсивной терапии.              Больничный мир несет в себе еле уловимое очарование: вместо привычного для сотрудников Департамента шелеста бумаг, отчетностей, шума, издаваемого «новобранцами» и кофемашинами, здесь, в так называемом «храме» исцеляющего сострадания, практически всегда было очень тихо. Но в этот день все, кто по какой-либо своей нужде поднимались на третий этаж, поворачивали налево и доходили до кабинета «№ 127», могли услышать непривычно агрессивную для сего места беседу.       — Я на это не подписывалась! Вы все, вы вообще в своем уме находитесь?       Джоанн стояла посреди кабинета, окруженная хмурыми людьми в белых халатах, и сжимала в руках достаточно увесистую кипу бумаг. Среди собравшихся выделялся своей небрежностью и прибывший в Департамент Отелло Монтгомери.       — Джоанн, послушай, — поправляя очки, он было вступился в разговор, но встретился с весьма жаркими возражениями медсестры.       — Нет, это ты выслушай меня! — женщина зло сверкнула глазами. – Ты отчет видел? Отвечай!       — Да, но…       — Что значит «Но»? — Джоанн подошла к закатившему глаза Отелло и начала гневно трясти бумажками перед его лицом. От разбушевавшихся эмоций на ее висках выступили набухшие вены. – Его организм не справляется с пленкой, он не выдержит! Сегмент Rd-4-NS изрезал ему всю нижнюю треть пищевода, напряженность других сегментов положительна, на отдельных участках наблюдается частичная дегенерация и родной, и искусственной пленки. Вам этого мало?       — Джоанн! — неожиданно рявкнул один из врачей, — Напряженность сегментов наблюдалась с самого начала, но он же как-то проходил месяц. До венчания осталась неделя и то, что произошло, никак не может быть показанием к срыву операции. «Он» должен вовремя проснуться, и ты это знаешь, Джоанн.       От услышанных слов на лице медсестры проступило отвращение. Все это было смехотворным. Но, глубоко вздохнув, она все же смогла взять себя в руки и, к своему собственному удивлению, спокойно вымолвила:       — Вы должны перенести венчание.       — Исключено, — тут уже более решительно вмешался Монтгомери. –Не говори того, чего не знаешь, Джоанн. Венчание перенести невозможно, как и отказаться от участия 136649. Габриэль сказал, что…       — Не произноси имя этого мерзавца в моем кабинете! — женщина вновь вышла из себя. – Как он вообще может быть так уверен в том, что Абеллайо проснется? Пленки не синхронизировались так, как нужно, с чего бы ему вообще просыпаться? Они ни за что не узнают друг друга и коллапс-таки произойдет, это я тебе гарантирую, Монтгомери.       — Не угрожай мне, — Отелло говорил пугающе холодно, резко, совсем нетипично для него.       — Это не угроза, глупый, а сухие факты. В лучшем случае он просто повредится умом, если не извлечь имплантат как можно скорее. В худшем, — даже паузу взяла, чтобы отдышаться, — в худшем его просто убьет это все. Что тогда вы будете делать? Что в таком случае будет делать Габриэль? Может, ты скажешь, Мириам?       Белый халат вместо шаманской одежды, как ни странно, очень шел этой экзотично выглядящей женщине с набитой вдоль черепа цепью.       — Мы проверили его готовность сегодня ночью на Самхейне, Джоанн. Многие сегменты пленки действительно повреждены, но у него хорошая синхронизация по дельта-ритмам*. Нам только это и нужно в сухом остатке. Мы выпишем новые лекарства, так что уж неделю он точно протянет. А вот сохранит ли он рассудок и выживет ли после — это уже не так важно.       На лице Джоанн застыло изумление. Но, по правде сказать, ответить ей было совершенно нечего. Она лишь растерянно посмотрела на результаты всех проведенных обследований. Даже не для того, чтобы вновь разобраться в них –каждое из заключений и так уже было известно наизусть, а просто для того, чтобы скрыться хоть на мгновение от всех этих лиц.       «Дети сострадания» — так их называют. Врачи, дающие шанс проживать некое подобие жизни тем, кто давно уже мертв. Дающие надежду и излучающие сострадание. Сострадание выученное, натренированное и оттого весьма правдоподобное. Но едва ли оно было искренним хоть когда-нибудь. Нельзя сказать, хорошо это или плохо: при отсутствии подобного проявления чувственности искреннее желание хотя бы выглядеть эмпатичным становится неплохой альтернативой. Все они когда-то были людьми. И пусть им не дано продуцировать настоящие человеческие чувства, некая коллективная память все же заставляет их не живые и не мертвые тела реагировать положительно на суррогат этих самых чувств. Врачи назвали это «тоской по божественности».       В конечном итоге все становится на свои места: те, кто не способен испытывать истинных чувств, становятся лучшими в своем деле палачами. И, глядя на то, как спокойно «дети сострадания» соглашаются практически на убийство, Джоанн внутренне проклинала их всех. И себя тоже.       — Монтгомери, — Мириам обратилась к стоявшему поодаль ото всех жнецу, — помимо заживления пищевода, позаботься о том, чтобы Розенталь пробыл в относительно бессознательном состоянии всю эту неделю. Это уменьшит риски полного разрыва связей между пленками и усилит синхронизацию по дельта-ритмам. Дозировку лекарств мы подберем таким образом, чтобы ритмы, отвечающие за активность, подверглись более-менее безопасной в его случае депрессии. Тебе понятно?       В ответ молодой человек сдержанно кивнул, скрестив руки на груди.       — А что касается тебя, Джоанн, — оглядев собравшихся, женщина гадко ухмыльнулась и вновь обратилась к коллеге, — не нужно говорить, что ты на что-то не подписывалась, когда тебе было прекрасно известно, к чему все приведет. Свои личные интересы относительно господина «Розенталя» оставь при себе, — хмыкнула. — Держи себя в руках, ничего страшного не произошло и не произойдет, если мы не будем сеять панику. Наше собрание окончено, господа.       Врачи и медсестры один за другим начали покидать кабинет «№ 127», искоса поглядывая на Джоанн, все еще уныло глядевшую на заключения. Вскоре она осталась совсем одна, освещенная белым светом странного пластикового мира, служила которому уже не одну сотню лет.       — Цирк, — презрительно фыркнула она, отбросив в сторону результаты обследований. Листы с тихим шелестом разлетелись по кабинету.              

***

      Вечер в поместье Уорренов прошел под ехидные замечания госпожи Брюэль-Рорибет. Во время ужина женщина вошла в кураж, припоминая «гомику с хвостиком» его все самые нелепые и оскорбительные, по ее мнению, выходки. Неудивительно, что она настаивала на увольнении.       — Я подумаю над этим, Лестин, — сдержанно отвечал Генри Уоррен, пребывавший в настроении куда более мрачном, чем обычно.       Не в настроении был и жених Лилит — Гюнтер. Попеременно переводя взгляд то на него, то на отца, девушка не могла понять, в чем причина такой резкой смены их настроения. Неужели сегодняшнее происшествие поразило и их тоже? Ведь именно отец и жених Лилит первыми откликнулись на ее зов помощи и помогли довести учителя до врача.       — Да, это определенно нужно обдумать… — еще раз задумчиво вымолвил мистер Уоррен. — Господин Розенталь действительно очень подводит нас своим состоянием. Как бы его ни нахваливали как специалиста, его постоянные отлучки по госпиталям, если они продолжатся, выйдут нам слишком дорого. Ты так не считаешь, Лилит? – мужчина обхватил ладонью подбородок и начал выжидающе смотреть на дочь.       — Простите? — девушка была ошарашена столь внезапным обращением. – Господин Розенталь, кхм, действительно хороший учитель, отец. Никто ведь не виноват в том, что минувший месяц, — воспоминания о произошедших в октябре смертях заставили Лилит поежиться, — прошел так, как прошел. Господин Розенталь только-только вышел из госпиталя, быть может, его состояние еще не совсем стабилизировалось. Мне кажется, тетя Лестин, преувеличивает. Ему нужно дать шанс.       — Шанс? – мистер Уоррен приподнял от удивления бровь. — Неужели ты его защищаешь, милая?       — Я хочу оставаться объективной, отец, — после начатых разговоров у Лилит совсем пропал аппетит, отчего сидеть за столом и обсуждать то, что случилось с ее учителем, было вдвойне неприятнее.       — По-моему, ты как никогда субъективна, моя дорогая, — в разговор вмешался Баумгартен, до этого молча потягивавший плескавшийся в холодном стекле бурбон.– Но раз господин Розенталь привносит в жизнь моей невесты чуть больше веселья, почему бы его и не оставить, Генри? — мужчины переглянулись.       — Я, пожалуй, пойду, — Лилит промокнула почти ничего не евший рот салфеткой и, не дожидаясь одобрения присутствующих, вышла из-за стола.       «Как никогда субъективна», — она прекрасно понимала, к чему клонит ее жених.              

***

      В поместье Отелло вернулся поздней ночью: корректировка рецепта у Мириам заняла слишком много времени. Было принято решение начать новую терапию немедленно, поэтому врач, позабыв об усталости и пресыщении событиями, в первую очередь зашел в комнату к своему «многострадальному», как тот в шутку начал называть его, коллеге.       — Спишь… — прошептал, вытирая большим пальцем стекавшую с уголка рта «пациента» тонкую струйку крови. Комната была освещена тусклым светом догоравших в канделябре свечей. – Тебе предстоит еще долго спать, блондиночка. У тебя ведь получится, правда? — Отелло слабо улыбнулся, ища, куда бы поставить инъекцию новых препаратов.       Дыхание седовласого было шумным, сбивчивым, с изредка вырывающимися хрипами.       — Здорово тебе досталось, конечно, — врач присел на край кровати, вслух обращаясь не то к пустоте, не то к крепко спящему коллеге. — Прости, друг, — сказал он с каким-то сожалением. — Мы всегда были неоправданно жестоки.       Потушив свечи, Отелло вышел из комнаты и тихо притворил за собой дверь. Вслед ему долетел новый приступ глухого, хриплого кашля.                     Дельта-ритм –один из видов колебаний, выделяемых в общей электрической активности головного мозга. Пик активности волн приходится на бессознательное состояние человека (сон, наркотический сон, транс и т.д.)