Глава 19. Бухта "Йолькенцвагх"
6 октября 2021 г., 03:08
2 ноября 1818 года, Лондон, салон «Virgo».
Миссис Паола Прим прочно обосновалась в доме под номером 11 на Бридл-стрит около четырнадцати лет назад, когда ныне покойный мистер Прим — стоматолог, перевез всю семью в Лондон, дабы попытать удачу в поисках лучшей жизни. Именно тогда над бронзовой дверью водрузили важного вида голубую табличку, торжественно возвещавшую каждого, кто имел честь забрести в данный район, о том, что здесь, за этим не приветливым фасадом, трудится не покладая рук добрый доктор Честер Прим.
Дела семьи шли на удивление славно, пока младший сын мистера Прима не обнаружил того, висящего в петле на чердаке. Он не пил, любил всех своих четверых детей, уважал и с нежностью относился к Паоле, однако стремительно развивающийся недуг сделал свое дело: за пять месяцев до кончины Прим с удивлением обнаружил, что кто-то постоянно произносит его имя, но стоило ему обернуться в поисках обращавшегося, вокруг не оказывалось никого.
Через несколько недель зов уже не прекращался: в спальне, в столовой, в рабочем кабинете, на улице, в лавке часовщика, в пекарне — постоянное, не меняющееся в тоне, тихое, но уверенное «Честер».Как заржавленная игла его собственное имя проникало в сознание и подпитывало разраставшийся ужас.
В свою последнюю февральскую ночь Честер Прим дрожащей рукой вывел на пожелтевшем клочке бумаги дежурное: «Не вини себя», и, практически не сомневаясь, свел счеты с жизнью.
Около года Паола держала траур, периодически сомневаясь, что найдет в себе силы поднять четверых детей на ноги, пока одним пасмурным мартовским утром в тысяча восемьсот восьмом году она не почувствовала, что какая-то часть ее души полностью истлела и больше не причиняла боли.
Тем же утром на нее таращились уставшие, серо-голубые глаза, обрамленные сетью тонких, но уже заметных морщин: это были ее собственные глаза, апатично смотревшие из зеркальных глубин.
«Старею», — Паола лишь горько усмехнулась, рассматривая себя изменившуюся, но все еще прекрасную. Она вот-вот встречала свои тридцать три, и ее тело гордо носило по одной отметине на каждый прожитый год: случайно отрезанный в далеком детстве кончик правого мизинца, едва заметный шрам на лбу, оставшийся на память о ветряной оспе, красивая овальная родинка на ноге, выцветшие растяжки на животе — вечные письмена, подаренные первой беременностью, и еще много-много красноречивых рисунков, так полно раскрывающих прелесть жизни.
И вот, постепенно вытаскивая себя из уныния, сильная Паола продолжала растить детей и работать швеей на фабрике «Ланистер», пока, ко всеобщему удивлению, не нашла себе хорошего человека, которому, как она всегда выражалась, «поверила».
Никто толком не мог ничего сказать о новом избраннике вдовствующей миссис Прим: его звали Август Лупре и последние двенадцать лет он прожил в Париже, содержа собственный салон одежды. Однако в тысяча восемьсот восьмом году был вынужден приехать в Лондон на похороны родного дяди — Бенедикта Лупре. Приехал и там же и остался. Больше никаких подробностей ни сам Лупре, ни Паола не раскрывали. Отшучивались лишь: «Настоящие браки заключаются на небесах».
И вот, спустя десять лет с момента их знакомства, достопочтенный господин Лупре и миссис Прим успешно содержали салон «Virgo», специализирующийся исключительно на пошиве свадебных платьев для тех, кто готов был выложить целое состояние ради одного единственного дня. Сегодня в этом роскошном салоне на Бридл-стрит «11» состоится финальная примерка свадебного платья, изготовленного специально для Лилит Уоррен.
— Боже милостивый, Лилит! — Паола хлопнула в ладоши, еле-еле сдерживая рвущийся наружу восторг. — Милая, как же ты хороша!
— Вы так думаете? — девушка была смущена. Тем не менее, видя свое отражение, она искренне радовалась результату: платье было великолепно. То, что нужно ее взволнованному разуму сейчас.
— Все невесты красивы, Лилит, — владелица салона закурила трубку, — но ты, право слово, неописуемо прекрасна. Мистер Баумгартен — невероятно счастливый человек.
Лилит лишь рассеянно улыбнулась и продолжила рассматривать себя, поворачиваясь к зеркалу то одним, то другим боком.
Платье было достаточно простого, но все же элегантного покроя. Плотное кружево, рассчитанное на ноябрьский холод и закрывающее все, начиная от нежной шеи и заканчивая запястьями. Талию же Лилит опоясывала василькового цвета атласная лента. Как ни странно, украсить платье лентой было инициативой Баумгартена, чтившего традиции полюбившейся ему Италии, а обычай приносить на свадьбу «что-нибудь синее», как известно, идет как раз-таки из тех мест. Но наибольший интерес вызывала фата, оформленная весьма оригинальным способом: выполненная из чуть более тонкого, чем платье, кружева, она представляла собой нечто вроде красивой белой накидки с просторным капюшоном и аккуратными завязками на уровне ключиц.
«Мы сохраним воздушность юности и добавим немного загадки», — щебетала воодушевленная миссис Прим несколько месяцев назад, когда платье находилось всего лишь на стадии творческих поисков его создателей. Сейчас же, смотря на конечный результат, Паола гордо заявляла сама себе: «Все получилось».
— Что вы думаете, Лестин?
— Игра стоила свеч, — слова звучали протяжно, задумчиво, однако, несмотря на привычную суровость, тетка Лилит все-таки была растрогана увиденным. –Благодарю вас, миссис Прим. Моя дорогая Шантель наверняка радуется вместе с нами, — многозначительно, отчасти театрально, она перевела взгляд куда-то наверх. — Не так ли, Лилит?
Желания лишний раз отвечать госпоже Лестин у девушки не было, так что она предпочла лишь сдержанно кивнуть в ответ. Воспоминания о гибели матери до сих пор отзывались в ней странной пустотой. Как легко она приняла это. Странные мысли одна за другой полезли в голову, отчего Лилит поспешила их разогнать, недовольно хмурясь и пытаясь сосредоточиться на своем отражении. Она так редко видела себя, ведь в доме практически не было зеркал. Находясь здесь, среди людей, собственное отражение не казалось девушке чем-то страшным, но ужас, который она испытывала, находясь с зеркалами наедине, доводил ее когда-то до беспамятства.
— Лилит, милая, что-то не так? — портниха легонько дотронулась до плеча девушки, заставив ту вздрогнуть. — На тебе что-то лица нет.
— Вчера ее учителю фехтования стало плохо, вот и хмурится, — вмешалась в разговор Лестин, скорчив недовольную физиономию. –Представьте себе, Паола: едва ли месяц прошел, как Энри принял его на работу, месяц! А он ни одного занятия толком не отвел. Строит из себя больного, а ведь мы ему платим жалованье, — это ее «мы» как-то уж очень резало Лилит слух. –Скажу честно, — она перешла на шепот, — я тоже не дура. Как он смотрит на нашу Лилит… Как бы не опозориться перед мистером Баумгартеном.
В салоне повисла тишина. От услышанного бреда Паоле стало неловко, отчего она осторожно перевела взгляд на Лилит, о которой в третьем лице так охотно говорила тетушка минуту назад. Вот так просто, будто бы ее здесь нет.
— Что значит… «опозориться»? — процедила девушка, развернувшись к Лестин. Сказанные слова звучали оскорбительно, и она не собиралась терпеть их. –Хотите сказать, что я не честна перед своим женихом?
— Ну что ты, милая, — гадкая усмешка, обнажающая пожелтевшие, сточенные зубы, — кто я такая, чтобы утверждать? — Женщина медленно поднялась с софы, увлекая за собой Паолу. — Обсудим это дома, Лилит. Поблагодари миссис Прим за платье.
— Благодарю вас, — бросила девушка растерянно. Уж чего-чего, а «обсуждать» что-либо с родственницей она не собиралась.
Расплатившись с салоном, женщины молча вышли на Бридл-стрит, обдуваемую холодным ноябрьским ветром.Что-то витало в том воздухе; каждый думал исключительно о своем.
***
*** «Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох… выдох…». Сквозь седые ресницы пробивался дневной свет; сознание редкими вспышками то пробивалось, то вновь омрачалось странным, болезненным сном, от которого, впрочем, не возникало ощущения даже самой малой разрядки или восстановления. Моментами казалось, что кто-то берет его за руку. Такие странные прикосновения. Они не похожи на те, что дарят друг другу возлюбленные или же просто те, кто достаточно близок. Однако и это смутное-смутное чувство исчезало так же внезапно, как и возникало. И как же хотелось, где-то там, глубоко внутри, уловить это непонятное прикосновение и держаться за него как за последнее звено, связывающее его с реальным миром. «Эй, слышишь меня? Слышишь? — знакомый голос будто бы доносился из-под воды. — Ну давай же!..» — прикосновения становились все более ощутимыми. Чьи-то губы прикоснулись к его губам. Приятное тепло, в момент омраченное резкой болью, охватившей легкие: солено-горькая жидкость подступила к горлу. Вместе с ней, кажется, прорвался и всеобъемлющий вакуум. Сознание вместе с чувствами медленно начали возвращаться. — Ау! Живой? — чьи-то руки заботливо помогли закашлявшемуся приподняться. Перед глазами все плыло, но звуковосприятие было весьма сносным: рядом отчетливо слышался шум прибоя. — Порядок? — Где я? — хрипло выдавил из себя жнец. — Кто ты? — Тебе нужно восстановить дыхание и успокоиться, дорогой. Ты в безопасности. «Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох…». И правда, концентрация на дыхании здорово помогала: тело будто вновь приобрело целостность. В конце концов, зрение тоже восстановилось. Даже, кажется, стало лучше, чем прежде. — Элисон, верно? Кх-кх!.. — Седрик рассматривал человека, сидящего напротив. Какие-то причудливые воспоминания всплывали в голове: красная комната, Элисон и сладкий вкус губной помады. О да, они точно знакомы. — Угадал, — широчайшая улыбка озарила взволнованное лицо.–Ты не пошел в последнюю комнату? — Прости? — Бадди сказал, что ты не пошел в последнюю комнату, — Элисон звучно чиркнула спичками, поджигая сигарету. — Почему? — Не понимаю… о чем ты… — хмурясь, Седрик пытался вспомнить, кто такой Бадди. Что-то такое было там, на задворках сознания: аккуратный человек, так похожий на него самого, духи, пачули… Очень знакомые духи. Бадди, комната… — Не помню, — глухо отозвался, оглядевшись. Стального цвета океан пригонял прохладные волны прямо к ногам Седрика и Элисон, расположившихся на мокром песке. Откатываясь, морская пена едва розовела, без следа растворяясь в мутных водах: багровая лужа тонкими струйками стекала куда-то вниз, смешиваясь в удивительного свойства соленый коктейль. — Я нашла тебя здесь, всего в крови, — Элисон кивнула на красный след, растекшийся неподалеку. — Подумала, что ты умер… — Не говори глупостей, — мужчина поморщился, осматривая себя. На некогда белой, похожей на больничную, рубашке красовалось огромное кровяное пятно. –Что произошло? — Знала бы я! — эти черты лица… Такие же, как у него. Точная копия, нарочито женственная и все же прекрасная. Темно-синее платье гармонично сочеталось с «ее» белыми, чуть влажными волосами, легко подхваченными соленым морским ветром. Длинные ухоженные пальцы изящно держали догоравшую сигарету, от которой причудливыми узорами расходился серый полупрозрачный дым.–Хотела бы знать… Как ты себя чувствуешь? — Порядок, — кивнул, ладонями проведя по ребрам и животу, словно проверяя их на наличие повреждений.–Где мы находимся? — Бухта «Йолькенцвагх», — Элисон встала, отряхивая запачканное мокрым песком платье. — Посмотри, какие сосны! — она махнула рукой на раскинувшийся позади них лес. — Ты же любишь сосны, верно? — Я… Я даже не знаю, наверное… — Еще не вспомнил? –мягкая, по-матерински заботливая улыбка. Сколько же нежности было вложено в эти слова! — Что я должен был вспомнить? –вопрос показался седовласому откровенно странным. — Не знаю, — Элисон беззаботно пожала плечами. — Сначала ты должен вспомнить, как тебя зовут. Сбитый с толку словами собеседницы, молодой человек поспешил все-таки последовать ее примеру и поднялся с насиженного места. Он действительно не помнил, как его зовут. Не помнил, кто он и откуда. В памяти лениво шевелились некоторые воспоминания об Элисон, Бадди, аромате духов и каком-то сумасшедшем с лохматой челкой, но эти воспоминания никак не складывались в единую картину той жизни, которая была до этого. — Бухта «Йолькенцвагх», говоришь? –прохладный ветер заставил его поежиться. — Где это? — Пойдем, ты должен многое увидеть. Элисон аккуратно взяла седовласого за руку, увлекая за собой в сторону величественных сосен, раскинувшихся на берегу бухты «Йолькенцвагх». Босые, он — в белой больничной робе, «она» — в темно-синем платье с длинными рукавами, подчеркивающими нежные запястья, эти двое двинулись навстречу таинственным теням темного леса, оставляя после себя на песке одинаковые следы, постепенно исчезающие от вновь накатывающих холодных волн.***
«Ему же станет лучше?..» — «Он поправится, Лилит. Все будет хорошо». Один и тот же вопрос. От часа к часу, изо дня в день. Вопрос в мыслях — к самой себе. Как обещание не упустить его на этот раз. Как обещание не потерять его даже сейчас, среди предсвадебного переполоха: среди шорохов тканей, платьев, среди смеха и ругани, среди своих собственных слез и сомнений. Обещание, данное самой себе, когда ночью, тайком от постепенно прибывающей в поместье толпы родственников, она сидела там, с ним. Под укоризненный взгляд Отелло: «Ты выходишь замуж, Лилит». «Знаю» — отвечает беспечно, с усмешкой. Есть в этом что-то горькое. Светлые волосы небрежно раскинулись по подушке, и лишь тонкая прядь чуть заходит на светлую бровь, нахмуренную, словно ему видятся тревожные лунные сны. Едва почувствовав легкое движение руки Лилит, аккуратно смахнувшей прядь с его лица, жнец как будто бы успокаивался на мгновение, приобретая вид более умиротворенный и даже, кажется, едва приоткрывал глаза, заставляя ее затаить дыхание от волнения. Однако, не успев до конца проснуться, он вновь проваливался в глубокий, тревожный сон. «Ты не можешь отменить свадьбу». — «Я и не собиралась», — отвечала она просто, заплетая в тонкую косичку серебристые волосы учителя.– «Почему тогда ты это делаешь?» — Отелло подозрительно поглядывал на косичку. «Я не знаю… Сложно объяснить». — «Вы едва знакомы». — «Знаю». — «Ты ведь его любишь, да?» — Лилит показалось, что голос врача дрогнул. — «Я не понимаю, что это значит». Она умела уклоняться от ответов, как и следовало настоящим английским леди. Если не любовь, то что? Лилит не знала. И не верила. Слишком мало времени. Слишком мало информации. Она не знала о нем ничего, но всей душой тянулась к нему. Это ли не главное? Есть ли разница, в таком случае, как назвать это чувство? «Вот я и хочу понять». — «О чем ты говоришь?» — «Я не отпущу его просто так, Отелло, — ее глаза сияли. — Ни сегодня, ни завтра, ни после свадьбы, я его не отпущу». — «Ты с ума сошла!» — «Я знаю, знаю, — она с горечью продолжала смеяться над собой, своей нелепостью. — Знаю, но не могу ничего поделать». — «Глупая». — «Знаю…». Оставшиеся до свадьбы несколько дней стремительно проносились перед глазами. Каждое утро, вплоть до самого торжества, будет похожим на предыдущее: молитва, завтрак, гости, прогулка с женихом напоказ, урок по театральному мастерству, репетиция клятв, танца, бесчисленные разговоры о супружеской жизни с именитыми вдовами, невестами, женами, любовницами. Лишь вечерами, отделавшись от приставаний назойливых гостей, Лилит, незаметно для всех может пробраться в комнату к учителю, чтобы тихонько наблюдать с подоконника за тем, как Отелло выполняет свои врачебные обязанности. -Что ты все ему колешь? — прошептала она невнятно, пережевывая спрятанный заранее крекер. – Не много ли для одной мигрени? — Все-то тебе надо знать, — Монтгомери усмехнулся. Вопрос оказался неожиданным, хотя и логичным. Как бы там ни было, говорить об этом ему не хотелось. –Сахарный сироп! — отшутился. — Я серьезно, — проворчала Лилит, вытирая крошки с губ, чем сильно позабавила врача: видела бы ее сейчас тетя Лестин, она бы непременно шлепнула ту по рукам. –После свадьбы у отца будет больше свободного времени, он запросто может его уволить, — кивнула в сторону седовласого.– Неужели все настолько серьезно? — Не знаю, милая, — молодой человек подошел к Лилит и мягко взял ее за руку, рассматривая фаланги тонких девичьих пальцев. — Вряд ли Генри его уволит. Для этого и составляется договор. Девушка фыркнула. Откуда ему знать? Как бы она ни относилась к Отелло, он — всего лишь врач в этом поместье и ничего не знает об управлении. Отец был прав: платить тому, кто вечно скитается по больничным койкам, — дело крайне убыточное. — Думаю, — Отелло поправил очки и примирительно улыбнулся, изобразив на лице привычное дружелюбие, — Седрик сможет поздравить тебя с заключением брака. — Ты веришь, что он успеет прийти в себя? — странный тон: полный надежды и скептицизма одновременно. — Я же врач, Лилит, — пауза. Совсем короткая. Как будто бы обдумывал про себя: «То ли я говорю?». – Я это точно знаю. Тихонько хрустя оставшимся печеньем, Лилит и Отелло вместе смотрели куда-то в окно, далеко-далеко за пределы поместья, где безмолвно на темно-зеленом небе покачивалась Луна, освещавшая заиндевевшие деревья. Неожиданно для себя девушка поняла, что врач все еще держит ее за руку, отчего стало немного неловко. Отелло был славным другом и хорошим человеком, но Лилит всегда чувствовала себя не в своей тарелке, когда, пусть и по-дружески, он к ней прикасался. Поежившись, она аккуратно попыталась освободить свою ладонь. — Прости, — еле слышно сказал молодой человек. Ничего другого он и не ожидал, хотя и был счастлив где-то в глубине души тем незначительным минутам, когда он мог чувствовать тепло ее кожи. — Ничего. Завтра последний день, будет много суеты. — О, да, без проблем! Неловкость, возникшую в этот момент, невозможно было не почувствовать. Лилит спрыгнула с подоконника и практически беззвучно двинулась в сторону двери. Завтра последний день перед свадьбой — шестое ноября, ей будет не до объяснений с Отелло, да и вообще в принципе не до чего. После обеда она отправится в Солсбери, где вот-вот произойдет что-то, что изменит ее жизнь навсегда. Так это чувствовалось. — Отелло, я… — Не говори, — Монтгомери оборвал девушку, не дав ей закончить. — Я и так все знаю. Я просто хочу сказать, — он замялся, — что я твой друг. И я всегда буду тебя защищать. — Спасибо тебе, — будущая миссис Баумгартен благодарно улыбнулась, сверкнув глазами. — Мне нужно идти. — Постой! — стараясь никого не разбудить, врач практически бесшумно подошел к Лилит. –Я хотел сказать тебе кое-что. — Отелло, право слово, я не могу… — Ты же хотела узнать кое-что про Седрика? Что ж, у него получилось ее заинтриговать. — Что такое? — На самом деле здесь нет ничего серьезного, хе-хе… — виновато вышло, неуклюже. –Просто я подумал, что тебе важно это знать. — Не томи!.. –что тут скажешь, предисловия ее раздражали. — У него есть любовь в бухте Йолькенцвагх. Это в Норвегии. Он был там несколько лет назад. Кажется, что-то кольнуло там, в районе диафрагмы. Поднеся руку к груди, девушка хотела было вымолвить хоть что-нибудь, но слова наотрез отказывались складываться хоть во что-то мало-мальски пригодное. — Любовь значит… — выдавила она еле-еле. — Я долго думал, как сказать… Ты ведь не знала, верно? Лилит тяжело дышала, едва всхлипывая. Говорить не хотелось, поэтому она просто помотала головой, то ли отвечая на вопрос, то ли прогоняя разрывающие голову неприятные мысли. — Они были вместе около двух лет, а потом он просто уехал. Во Францию, по работе. Жил в Монпелье, а затем перебрался в Лондон. Розенталь действительно хороший специалист, как о нем и говорили. И не настигни его проблемы со здоровьем, господин Уоррен никогда бы в нем не разочаровался как в работнике. Но, послушай, — Отелло аккуратно вытер катящуюся по щеке Лилит слезу, — ты никогда не будешь с ним счастлива. Пройдет время, год-два, и он исчезнет. Отбрось все фантазии, милая. Седрик никогда не сделает тебя счастливой.***
Сухо распрощавшись с Монтгомери, Лилит пулей вылетела в коридор, на ходу вытирая вышедшие из-под контроля потоки слез. «Как глупо» — в сердцах винила она себя. Винила за неосторожность, наивность. Все то, что не было ей известно, все то, что она не стремилась узнать из-за страха, в итоге стало явным самым неприятным образом. В расстроенных чувствах, она медленно шлепала босыми ногами по темным коридорам, чтобы не издавать слишком громких, способных разбудить гостей, или того хуже –тетю Лестин, звуков. «Посмотри на меня, Лилит! Хи-хи…» — тонкий, практически детский голосок раздался где-то у девушки в голове. «Что за черт?» — сказать, что она испугалась — это не сказать ничего. Опасливо озираясь по сторонам, Лилит на трясущихся ногах продолжила свой путь до спальной комнаты, попутно убеждая себя в том, что так на ней сказывается усталость и нервное напряжение. «Ну вот, почти пришли», — ликующе пробормотала, выходя на площадку со своей комнатой. Шаг, второй, третий. «Лилит!». — Боже…м-мой… Истошный вопль заполнил, кажется, каждый уголок просторного дома Уорренов. Небольшое, зачем-то водруженное неизвестным на стену зеркало мрачно бликовало на побелевшее от ужаса лицо Лилит. Широко улыбаясь, с холодной поверхности зеркала на нее смотрела полупрозрачная, словно дым, синего цвета сущность. «Просыпайся, Лилит…». — Помогите! Кто-нибудь!.. А-а-а-а! Кто-нибудь, помогите! Сложно сказать, сколько времени прошло. Лилит казалось, будто время и вовсе остановилось. Все остановилось. Только ужас в ее голове был жив, и он терроризировал ее самым зверским образом. На крик сбежались люди: прислуга, родственники. Вскоре после них прибежал и ее жених — Гюнтер, а также недавно вернувшийся в поместье управитель — Михаэль Салливан. — Вы все подохнете собачьей смертью, вы! Паразиты! Каждая из сволочей омоется кровавыми слезами! –девушка в беспамятстве кричала, забившись в угол. –Каждый из подонков умрет, а мы будем жить! Вы все подохнете в адском пламени! Вы, Скверна! — А ну разойдитесь, — стремительно прибывший Отелло проталкивал себе путь сквозь растерянную толпу. — Михаэль, Гюнтер, будьте добры, помогите. Мужчины крепко схватили обезумевшую Лилит, на лице которой выступили кроваво-красные слезы. Не зная, с какого бока подойти к брыкающейся девушке, врач холодно приказал своим помощникам: — На живот. — Пустите меня! Па-а-да-а-ль! Вы все! Мужчины с силой перевернули ее на живот, крепко держа за руки и ноги: в порыве безумия Лилит корчилась, извивалась и в целом казалась невообразимо сильной. За считанные секунды Монтгомери наполнил шприц и, прошептав нечто вроде: «Прости», по-врачебному легко, ища подходящее место, провел пальцами от ее напряженных бедер к ягодицам и, не церемонясь, поставил укол, от которого тело девушки обмякло и бессознательно распласталось на полу. Раскрасневшаяся, взъерошенная, Лилит лежала, подобно маленькой птичке, попавшей в беду. На белых ногах, выглядывавших из-под юбки, виднелись следы, оставшиеся от удерживания. Отчего-то эта картина вызвала у Отелло какое-то грызущее, жалостливое чувство: она казалось такой маленькой среди толпы собравшихся, распластанная на холодном, отливающем глянцем темном полу. — Какого черта здесь произошло?! Где Генри? — раздался чей-то дребезжащий, как у козла, голос. Проверяя пульс Лилит, Монтгомери заметил, что у него самого дрожат руки. Гул толпы нарастал, отзываясь в голове врача встревоженным жужжанием роя пчел, в чей улей повадился шершень. Но жнец ничего не мог поделать: ни с толпой, ни с собой. Вопросы, долетавшие до его ушей, разбивались о какую-то прозрачную стену, выстроенную, чтобы дать себе хоть немного времени для ответа, который хоть на каплю можно было бы считать убедительным. Его отстраненность заметил будущий муж Лилит, зачем-то снявший со стены злосчастное зеркало, и поспешил вмешаться в разговор: — Прошу у вас прощения, господа. У моей невесты очень редкая форма лунатизма… — молодой человек молча передал зеркало управителю, и тот, сдержанно кивнув, удалился. Салливан выглядел на удивление уставшим, как будто какая-то болезнь забрала весь тот блеск и ощущение витальности, которые от него всегда исходили. –К тому же она так вымоталась с приготовлениями к свадьбе, сами понимаете, — его лицо на мгновение озарило выражение невиданной нежности. — Простите, что мы вас так напугали. После свадьбы мы обязательно съездим в Бат, чтобы отдохнуть и поправить здоровье моей дорогой Лилит. Верно, Монтгомери? — Д-да, все так, сэр, — ответ вышел отстраненным. — Мисс Уоррен действительно перенервничала сегодня вечером. Завтра она придет в норму, — молодой человек встал, поправляя очки. –Думаю, что вы все можете расходиться, — он обратился к собравшимся, — здесь больше не на что смотреть. Господин Баумгартен, думаю, леди Лилит будет куда лучше в своей спальне, чем на полу, вы так не думаете? — Какая неосмотрительность с моей стороны! Конечно, вы правы, — молодой человек подхватил невесту на руки. — Доложите Генри о случившемся, Отелло, он не смог подойти. — И что потом? — Монтгомери приподнял брови. — А потом, — кинул Баумгартен уже через плечо, подходя к комнате, которую поспешил открыть кто-то из прислуги, — потом можете быть свободны. — Как скажете. Охая и вздыхая, толпа рассосалась полностью минут через семь. Спать уже никому не хотелось, отчего прислуге предстояло хорошенько потрудиться сегодняшней ночью: некоторым от потрясения сделалось дурно, и ничего, кроме порции бренди не могло помочь. Некоторым показалось, что в комнатах слишком холодно, но по сути — всем просто стало непомерно скучно в своих покоях на фоне перевозбужденных нервов. Отелло решил немного обойти указание Баумгартена и сперва отправился на кухню выпить воды: хотелось перевести дух. Все произошло быстро и, должно быть, никто не заметил, но в порыве неуправляемого гнева Лилит случайно саданула врача по тыльной стороне ладони, оставив на коже не глубокие, но неприятно зудящие красные следы. «Силы-то», — усмехнулся он, делая глоток холодной воды. В коридоре, ведущем на кухню, послышался уверенный стук женской обуви. — Засранец! –Отелло смог проследить, как чуть правее от него пролетело белое полотенце. Секунду спустя появился и источник шума: Иванка, явно чем-то разозленная, нахмурив брови, достала из кармашка маленький бутылек, в котором плескалась некая прозрачная жидкость. — Будешь? — Что это, Ив? –чуть закашлялся: вода, что называется, попала не в то горло. Ноздрей коснулся сладковатый запах дешевого алкоголя. — Джин? — Угу, — девушка сделала пару жадных глотков. — Представляешь, этот плешивый говнюк облапал меня! И такой: «Прекрасно, прекрасно!» — она с издевкой передразнила «плешивого», скорчив забавную физиономию. — Погоди, погоди, милая. О ком ты говоришь? — Мистер Скотт, — фыркнула. — Лысеющий полудурок с вонючими ушами. — Ушами?! — Отелло рассмеялся, подперев щеку рукой. –Ив, милая, откуда ты знаешь, как пахнут уши мистера Скотта? — Не знай, — служанка устало потерла глаза. — Бедная леди Лилит… Такое прямо накануне праздника! — Согласен, — мрачно отозвался Монтгомери. — На ее плечах огромная ответственность. Она просто устала. — Ответственность! Это все чертова Лестин. Кстати, где она? Обычно всегда тут как тут, а в этот раз ни ее, ни Генри не видно. «Генри, точно», — поручение Баумгартена все-таки никто не отменял. — Прости меня, дорогая, я бы с радостью с тобой поболтал, но мне нужно зайти к господину Уоррену, доложить о произошедшем. Подняв с пола упавшее полотенце и с дружелюбной улыбкой протянув его Ив, Отелло неловко с ней попрощался, обещаясь, впрочем, попить с ней чай, когда в поместье снова воцарится спокойствие. Разговаривать с Генри он не любил. Сам не знал, почему. Почему-то из всех существ человеческих, он казался ему отчего-то самым нелепым. Однако ничего не поделаешь: иногда приходится делать то, что не нравится. — Генри? Гюнтер просил зайти, ты… — жнец застыл в дверях, мгновенно позабыв, о чем хотел сказать. — Что произошло? — он тихонько затворил дверь. — Какого черта? В воздухе стоял горький запах паленых волос и жженой плоти. Стало понятно, почему мистер Уоррен не прибежал на крики дочери: Михаэль Салливан с равнодушным видом перебинтовывал обожженные кисти рук графа. — Знаете ли вы, Отелло, что старые французские курвы отличаются поразительным любопытством? — управитель практически заканчивал перевязку. — Ну так что, знаете? Жнец отрицательно помотал головой, все еще надеясь получить ответ на свой вопрос. — А вот они, как ни странно, очень любопытны и любят ковыряться в чужих вещах. — Что случилось? Что с Генри? — отсутствующий вид господина Уоррена вызывал дополнительные вопросы. — Под чем он? Салливан наконец закончил возиться с бинтами и кинул Отелло бутылек с лекарством, которое, по всей видимости, дал пострадавшему. — Лестин вдруг понадобилось найти фамильные бабкины украшения для свадьбы. Не знаю, нашла ли она то, что искала, но одно могу сказать наверняка: любопытство –жутчайший порок человечества. Особенно женщин! Закурив трубку, Салливан объяснил, что не знавшая границ Лестин в поисках украшений перерыла все имеющиеся у Генри ящики и, как ни странно, наткнулась на привлекательную коробочку со свадебным подарком — красивыми серебряными часами, на коих красовались выгравированные лилии и необычная для бракосочетания фраза «Mors immortalis». Конечно, буквально выжигаемая изнутри то ли любопытством, то ли чем-то еще, она вломилась к господину Уоррену в кабинет, потребовав от него в весьма эмоциональной манере объяснений. — Погоди, а какое ей, собственно, дело до подарка? — жнец задумчиво почесал затылок. — Так вот я и спрашиваю, — Михаэль театрально вскинул руками, — знал ли ты о врожденном любопытстве француженок? Я вот понятия не имел, что им есть до всего дело. Карга отчего-то захотела часики раскрыть, и пока Уоррен сообразил, что происходит, да попытался выхватить у нее часы, все и произошло, — мужчина удрученно вздохнул. — Я присыпал ей кусты роз в саду, я слышал, что это полезно. — Полезно что? — Монтгомери начал с озадаченным видом рассматривать комнату. — Зола. Я слышал, что зола полезна для растений. От неожиданности жнец закашлялся. — Ты хочешь сказать, что высыпал тетю Лестин под кусты роз? — Ну да, -управитель чинно выдохнул горький, голубоватый дым и покосился на неподвижного Уоррена. –Руки заживут; Лестин так ярко полыхнула, что немного подпалила нашего графа. У бедолаги шок, я лишь немного его осадил. Отелло, крепко зажмурившись, наигранно кивнул, без тени какого-либо смущения показывая, что слабо верит этому по-детски невинному «немного», звучавшему по-своему очаровательно из уст Салливана. Докуривая тяжело отдававшую смолой трубку, закидывая ногу на ногу и приглаживая одной рукой светлые волосы, он кокетливо улыбался, поглядывая на поблескивающий в руках врача на треть опустошенный бутылек. Такой вот расслабленный, растекавшийся по красному креслу, он состоял сплошь из какого-то юношеского озорства и, вместе с тем, из таящегося далеко за пеленой янтарных глаз безумия. — Да, кстати, — спохватился управитель, звучно хлопнув себя по коленям, — с леди Лилит все вышло неплохо, верно? В голове Отелло тут же начали воспроизводиться один за другим безумные вопли девушки, напугавшие всех гостей и, признаться честно, его самого. Как бы там ни было, осадок чувствовался до сих пор. — Она чувствует, что Абеллайо где-то рядом, — глубокий вдох; пауза. — Главное, чтобы он вовремя проснулся. — А-бел-ла-йо… — задумчиво пробормотал Салливан. — А что же мой братец, он все спит? — тон его сделался наигранно участливым. Не без неизвестно откуда взявшейся нежности Отелло подумал о Лилит, тайно прибегавшей по вечерам проведать своего учителя: она бесшумно сидела то на подоконнике, покорно наблюдая за всеми непонятными ей процедурами, то у изголовья, ловко перебирая пальчиками рассыпанные по подушке светлые пряди волос находившегося без сознания Седрика. Быть может, моментами, врач мог заметить, как в ее лазоревых глазах безмолвно отражалось недоверчивое: «Зачем?», но оно тут же исчезало или становилось мягче, компромисснее. В такие минуты ответ напрашивался сам собой, но одно лишь осознание человеческой сущности Лилит мигом гасило это горячее желание Отелло быть откровенным. «Ей не понять», — беззвучно сетовал и придумывал все больше новых небылиц о своем коллеге, усыпляя тем самым девичью бдительность и намеренно отдаляя себя от ее общества. — Мириам сказала держать его в состоянии сна вплоть до венчания. Повторюсь, Puella чувствует Его. Значит, все должно пройти нормально. — Puella? «Вечная девушка». Неплохо, — управитель усмехнулся. — Знаешь что, Монтгомери? На месте Абеллайо я бы вообще не просыпался. — Неужели? –врач повел бровью. — Почему же? Бросив раздраженный взгляд на жнеца, управитель глубоко вздохнул, вместо ответа выдавая лишь наполненное неприязнью молчание.***
Элисон, с естественной грацией переступавшая через колючие влажные ветки, выстилавшие лесные тропинки, продолжала молча идти в неизвестном направлении и лишь иногда, слегка улыбаясь, односложно отвечала на такие же односложные вопросы седовласого, покорно следовавшего за своей копией, которая, впрочем, смотрелась весьма органично в своем странном облачении. Как ни пытался он вспомнить, о бухте «Йолькенцвагх» молодой человек, кажется, никогда не слышал, более того –в самых странных снах, кои иногда посещали его светлую голову, ему никогда прежде не являлось ничего похожего. — Почти пришли! — Элисон, довольная проделанным путем, радостно махнула рукой в сторону вновь открывшегося побережья, находящегося, очевидно, с другой стороны. — Мы в северной части! Садись, отдохни, — похлопывающим жестом она пригласила седовласого присесть около себя на дряхлого вида ствол дерева, сваленного, по всей видимости, шквалистым ветром достаточно давно. Расположившись рядом, молодой человек случайно коснулся «ее» бедра своим бедром; по спине и шее пробежали приятные теплые мурашки, смутно напоминавшие седовласому о чем-то, что, по его разумению, когда-то произошло между ним и Элисон. Его взгляд скользнул по стройным рукам своей копии, поправлявшей спутанные ветром волосы. Странное существо, хотя и воспринимаемое им как нечто само собой разумеющееся, не чуждое, а наоборот — притягательное. — Элисон? –молодой человек первым решил нарушить тишину. — Хм? — отозвалась, задумчиво глядя на расстилавшийся далеко впереди стальной океан. — Мы ведь давно знакомы, верно? — Ага, — несмотря на всю свою утонченность, Элисон была свойственна несколько развязная, возмутительно непринужденная манера речи, которую, впрочем, было забавно и даже приятно слушать. Она закурила. — Достаточно давно. — Но кто ты все-таки такая? — Кто Я? Ха-ха-ха, — ее теплый смех прозрачными волнами дошел до ушей жнеца, — сейчас это не так важно, кто Я. Кто ты такой? Вопрос поставил Седрика в тупик. Кажется, ему уже приходилось слышать подобный вопрос. Непонятный, обвиняющий, ультимативный. «Кто ты такой?». И почему ее это так волнует? Или его? Спелая, такая спелая, пропитанная морским бризом и хвоей ундина. Видела ли она себя хоть когда-нибудь в зеркале? Черничного цвета платье приятно гармонировало с окружающей парочку зеленью леса, придавая Элисон вид скромно-природный: не открывай она сейчас своего ласкового рта, продолжая с неподвижной меланхолией глядеть вперед, можно было бы подумать, что она — один из тех загадочных плодов, выросших на суровой, но тем не менее фертильной, душистой лесной земле. Спокойная уверенность, с которой она, как на настоящем троне– на своем лесном троне –, восседала на поваленном обломке дерева, восхищала своей естественностью, инстинктивностью: крепкие мужские мышцы, спрятанные за плотной тканью осеннего платья, с животной гибкостью удерживали ее здесь, на этом месте, но в любой, даже самый мельчайший момент, эта пропитанная ароматами черники и морошки красотка готова была сорваться с места, оставляя за собой, подобно следам дикого зверя, уверенные отпечатки своих холодных босых ступней. Причудливое создание. Так похожее на… — … меня, — одними губами произнес седовласый. Откуда ему было знать, на кого она похожа? Знал ли он вообще, как выглядит? То-то же, что и не знал. Не помнит. Зеленые, хризолитовые ее глаза, окаймленные белыми ресницами, они с затаенной нежностью смотрели на него, на растерянного, волею судьбы вдруг начавшего вспоминать что-то из далекого, забытого прошлого, где был он и была Элисон, но не та, другая. Пластиковая, угловатая, андрогинная, подвижная. Манящая, вкусная, алкогольная, возбужденная, возбуждающая. Где были ее руки, сильные и одновременно покорные, вежливые, не лишенные той природной внимательности, что была присуща этой, «черничной» Элисон. — Посмотри, — бормочущий ее голос казался до ужаса привлекательным сейчас, — косатки возвращаются, — и правда, там, вдалеке, куда указывал изящный палец, виднелись высокие черные плавники, выстроенные в ряд один за другим. –Это к благим вестям. Когда-то давно, когда ни времени не было, ни тебя, ни меня, у этих берегов обитало много косаток. — Неужели? — Да!.. — выдохнула, словно попыталась не выдать своего благоговения. — Когда-то давно, когда все цветы в мире были белыми, здесь, у берегов бухты «Йолькенцвагх» самая прекрасная из белых лилий была сорвана для того, чтобы дать жизнь той, что обречена существовать вечно. Вечная душа, вечно юная и прекрасная… По щекам Элисон покатились слезы. Как прекрасна, монументальна она была, поднимаясь и становясь напротив соленого ветра. Седрик жадно, с трепетом, наблюдал за хищной ее натурой, лишенной, впрочем, всякой корыстной жестокости, присущей практически всякому разумному существу. — Нам нужно идти, — и вновь она протягивает ему свои прохладные белые руки, приглашая проследовать за ней дальше. — Но куда теперь? — спросил седовласый чуть слышно, внимательно отслеживая путь зеркальной слезинки по точеной скуле «черничной колдуньи». — Теперь?.. — успокаивая дыхание, Элисон на мгновение прикрыла глаза. –Пойдем, хочу увидеть косаток чуть ближе. Примерив снова на себя пряную, дурманящую своим магнетизмом улыбку, широкоплечая его «ундина» с оговоренной прежде легкостью двинулась в путь, увлекая жнеца в далекие дали бессмысленного, по его разумению, путешествия, поднимающего в памяти шелестом своих мыльных волн странные, не вписывающиеся в пейзаж, пластиковые картинки и имена: Гробовщик, Шапиро, Бадди, коктейль «Манхеттен», Департамент… Он на секунду придержал за рукав стремящуюся поскорее уплыть с насиженного места Элисон: — А кто такой Гробовщик?
Примечания:
Приветствую своих дорогих читателей! Я вернулась. Очень поддерживали ваши ждуны и добрые комментарии, спасибо всем вам огромное!
И хочу попросить прощения за такой огромный перерыв в написании глав - были причины. Но я все еще здесь, работа пишется, идеи реализовываются, ничего не замораживается и не заканчивается. Приятного чтения!
