Вспомни, о всемилостивая Дева Мария

      «Боже, из сонма Ангелов избрал Ты Архангела Гавриила для провозвестия Твоего; даруй же нам милостиво, чтобы испытали мы силу его покровительства небесного. Через Христа, Господа нашего. Аминь».       Пламя свежих, пахнущих воском и медом церковных свечей, кружилось и танцевало, и заигрывало, и вздрагивало в лазоревом витраже больших девичьих глаз.       «Святой Архангел Гавриил!       Ты Ангел воплощения, верный Посланник Бога, открой же уши наши для тихих увещаний и привечаний любящего Сердца Господня! Заклинаем Тебя, будь всегда перед взором нашим, дабы верно понимали мы Слово Божье, следовали и слушались Ему и свершали то, чего хочет от нас Всевышний! — замерла, прислушиваясь к непонятным шорохам, то приближающимся, то отдаляющимся. — Содействуй чуткому бодрствованию нашему, дабы Господь, когда придет Он, не застал бы нас спящими».       Канун свадебного торжества проходил, на удивление, одиноко. Прежде Лилит была уверена, что достаточно осведомлена о вопросах организации венчания, однако новость, выданная ранним утром Михаэлем Салливаном, беспрепятственно ввалившимся в ее комнату, не просто подорвала веру в откровенность семьи перед ней, но и в значительной мере подпортила ощущение величия грядущих в ее жизни перемен.        ***       6 ноября 1818 года. Поместье Уорренов.              - То есть как это Иванка не поедет со мной?       — Генри разве не говорил? — управитель, кажется, специально разыгрывал перед Лилит равнодушие: ее покрасневшему от обиды и неожиданности лицу он предпочел разглядывать свои новые темно-коричневые перчатки. –Только брачующиеся и близкие родственники.       — Кто это решил? Мне нужна будет помощница, без Иванки я не поеду!       Растрепанная, еще не до конца согнавшая со своего тела ночную слабость, она с громким топотком просеменила к выводившему ее из себя мерзавцу. Салливан был намного выше и крупнее Лилит, и, ведя в этот момент себя так резко и демонстративно, внутренне она все же боялась, что тот-таки найдет применение своей силе против ее строптивости.       — Это решил твой отец, милочка, я и Его Преподобие…       — Замолчите, — процедила, буравя глазами удивленного ее смелости управителя. — Дайте пройти!       — П-ха! — он лишь выдохнул из себя легкий смешок, театрально пропуская леди вперед. Препятствовать ее напору мужчина явно не собирался.       «Сволочь», — перед глазами Лилит все еще стоял опротивевший ей образ Салливана. Его речь, его жесты, манеры — все казалось таким мерзким, скользким, словно потерявшим человеческий облик. Глубоко дыша, игнорируя выплывавших из-за углов гостей, девушка стремительно направлялась в кабинет к отцу, намереваясь высказать все то зло и отчаяние, что вскипали в нее внутри.       Вполне разумным решением было разделить празднование на несколько дней: на венчании седьмого ноября будут присутствовать только самые близкие родственники и друзья. Они, собственно говоря, отправляются в Солсбери через несколько часов, как и Лилит.       Часть гостей остается развлекаться в поместье вплоть до возвращения новобрачных. Причины, естественно, самые разные: возраст, состояние здоровья, нежелание передвигаться куда-либо еще. В любом случае в их распоряжении остаются все блага, предоставляемые хозяевами.       Третьи же — господа статуса более официального — начнут прибывать в поместье восьмого числа и останутся там на несколько дней, пока будут располагать возможностью беспрепятственно предаваться празднованию.       Однако запрет взять с собой служанку — об этом Лилит слышит впервые. Что же это получается? В такой знаменательный день она остается совершенно одна?       Ни один из «самых близких» родственников не был ей по-настоящему близок или даже просто более-менее хорошо знаком. Мало того - октябрь уже забрал у нее одного человека, которому она доверяла, так теперь еще и родной отец лишает ее возможности разделить волнение с кем-то более-менее близким.       — Почему я не могу взять с собой Иванку? — ворвалась в кабинет, не спрашивая разрешения, без стука. – Почему не обсудили со мной заранее?       Генри Уоррен, застигнутый врасплох, молча застыл у себя в кресле, не решаясь расслабить пальцы, удерживающие ручку тяжелого выдвигающегося ящика. Он недоуменно смотрел на дочь, словно само ее присутствие и — тем более – очевидное намерение поговорить с ним были чем-то противоестественным, доселе непонятным и непознанным. Проще говоря, часто общаться с дочерью ему не приходилось.       — Мне жаль, что к твоему замужеству тебя не научили стучаться, прежде чем войти, — голос Уоррена-старшего был очень уставшим. — Садись, — он указал на стул, стоявший около стола. Лилит колебалась, потирая пальцы и переводя взгляд то на указанное ей место, то на хмурившегося отца. — Садись, Садись. Иванка не поедет, и это не обсуждается.       — Но…       — Никаких «но», — мужчина раздраженно отмахнулся от возражений. — Его Преподобие высказался против большого количества гостей, это противоречит таинству венчания. Мы обязаны слушаться, Лилит, — взял паузу, с чуть более громким, чем обычно, хлопком задвигая обратно приоткрытый ящик. – Мы не будем устраивать представление из твоей свадьбы.       — Простите? — девушка плюхнулась на предложенный ей, впрочем, совсем не гостеприимный, жесткий стул и, позабыв обо всех условностях и правилах приличия, облокотилась на гладкую поверхность отцовского рабочего стола. – Не будете устраивать представление? А что вы еще делаете, по-вашему? К чему все эти люди в поместье? На венчании?       — Они все — очень уважаемые мной и когда-то твоей матерью личности. Крайне безрассудно их не пригласить.       — Вздор, — она презрительно хмыкнула. – Зачем тащить непонятно, кого в Солсбери, если можно их оставить в поместье до нашего возвращения? Без Ив я никуда не поеду!       — Лилит! — настырность дочери злила Уоррена. — Помни, где твое место, и как ты должна себя вести! – он, что есть силы, хлопнул по столу и, кривя лицо, тут же поднял забинтованную руку: следы вчерашнего происшествия доставляли ощутимый дискомфорт.       — Что это такое? — девушка потянулась к руке отца. — Что случилось?       — Ничего, — Уоррен смягчился и неуклюже, виновато попытался коснуться запястья Лилит. Такая близость с дочерью была для него слишком волнительной. — Небольшая моя оплошность, только и всего.       — Неужели?       Несколько минут они просто молчали, не находя более подходящих слов. «Небольшая оплошность», «договоренности», «послушание» — все так общо, непонятно и пространно. Какая-то вселенская пустота, брешь, которую невозможно было чем-либо заполнить, образовались между этими двумя. Родная кровь, разъединенная тысячами и тысячами тысяч невысказанных слов. Но все-таки есть во всех этих неуклюжих, виноватых движениях, эмоциях, место и для чего-то живого, что продолжает теплиться до самого конца, до «победного»: надежда. Надежда, что как-нибудь, хотя бы интуитивно, тот, другой, поймет и пойдет навстречу.       — П-прошу, — запнулась, пытаясь заглянуть графу в глаза, — позволь взять Ив с собой. Мне очень нужна ее помощь.       — Нет, — Уоррен вышел из-за стола и повернулся к окну. — Исключено. Тебе предоставят монахиню в помощницы. Только близкие родственники и брачующиеся.       — Но, отец…       — Я все сказал, Лилит. Мы отбываем сегодня после одиннадцати. Пожалуйста, будь готова. Можешь идти.       Девушка потупила взгляд покрасневших глаз и поджала губы; обидно, безумно обидно.       — Ты слышишь меня? — тон усиленно строгий, искусственный. — Ты свободна.       Девушка рывком встала с места и, не сказав отцу ни слова, вылетела в коридор, сдерживая поток слез, вызванных не то обидой, не то бессилием, которое она чувствовала в тот момент.       Ее мнение перестало быть важным? А было ли оно вообще хоть когда-нибудь таковым? А что, если и она сама не важна?       Достойная наследница, хорошая партия, а когда же будет просто Лилит? Лилит Уоррен, девятнадцати лет от роду. Где же она? Что чувствует? Каким воздухом дышит?       Нет ответа.       Она не знает. Уже почти не сдерживаясь, редко, но звучно всхлипывает и вытирает стекавшие на подбородок слезы. Как же обидно.       «Даже свадьба», — врывается в спальню, захлопнув за собой дверь. Плотные шторы цвета какао все еще не раздернуты, но небольшой зазор, оставленный сквозняком, все же пропускает в комнату неприятно слепящий, холодный свет серого ноябрьского неба.       До отъезда из поместья оставалось около трех часов. Как теперь успокоиться?       Лилит с ногами залезла на кровать и закрыла лицо руками; с поджатыми коленями, с босыми ступнями, она выглядела удивительно трогательно, по-кукольному.       Перед глазами всплыла сцена финальной примерки платья: какая же она была красивая. Взволнованная. От этого слезы еще сильнее начинали ее душить. Никто из по-настоящему близких людей теперь не разделит с ней красоты грядущего момента.        ***       — Кто такой Гробовщик?       — Прости? — Элисон оглянулась на седовласого, остановив взгляд на длинных пальцах, придерживающих ее за рукав темно-синего платья. — Что ты сказал?       — Гробовщик, — повторил, приподнимая белесые брови. — Это имя в моей голове.       Он все еще легонько придерживал Элисон за рукав. Пауза. Пальцы медленно разжались, позволив так называемой «копии» свободно выпорхнуть навстречу соленым волнам, словно она — такая воздушная и почти морская — и вовсе не имела никакого, мало-мальски осязаемого тела.       — Гробовщик, говоришь? — через плечо кинула плетущемуся позади нее жнецу. Шум океана усиливался, заглушая ее красивый, как и у него самого, голос.       — Ты что-то знаешь о нем?       Элисон беззаботно рассмеялась и на полпути остановилась, вновь развернувшись к седовласому. Она чувствовала, как наступила голой ступней на какой-то особенно острый камушек, однако совсем не спешила изменить положения своей ноги.       — Знаю ли я? — и все-таки стоять так было слишком больно. Элисон беспокойно заерзала стопой, пытаясь унять дискомфорт и устроиться на новом, более удобном месте. — И откуда только в твоей голове такие мысли берутся, м?       — Так ты не знаешь? — присел: видимо, камушек, выглянувший из-под ноги Элисон, привлек и его внимание тоже. — Ну так?       Что ж, камень оказался весьма обычным. Серый, с бурыми вкраплениями, с острыми краями. Самый. Обычный. Камень. Немного покатав его между пальцами, молодой человек замахнулся в сторону леса; глухой стук подсказывал, что камушек достиг цели.       — Я. Этого. Не. Говорила.       Выделила каждое слово. Что это значит? Ни «да», ни «нет», очевидно. Отчего-то она играла с ним, с седовласым, только вот что ей толку от этой игры, думал тот про себя. Если знает, почему не говорит? А если не знает, почему медлит?       Молча, они подошли к воде. Вдалеке, за вздымающимися волнами, мирно предавались каким-то своим, только китам известным, китовым играм косатки. Захватывающее дух, очаровательное зрелище.       Киты-убийцы — так ведь их именуют?       — Ты знаешь, милый, мне всегда было интересно: почему люди так любят именовать животных «убийцами»? — непринужденно, приглаживая длинные светлые волосы, начала Элисон. — Ты не задумывался?       — Что, прости? — вопрос оказался неожиданным.       — Почему именно «киты-убийцы»? Это несправедливо! – она страдальчески простонала, обратив свои печальные хризолитовые глаза к собеседнику. — Почему никто не назовет их заботливыми родителями? Или китами-гениями? Китами-стратегами? А ведь они неописуемо умны!       Резкий порыв ветра чуть было не сбил парочку с ног. Удержались.       — Ах, душка! Никто не знает, какие песни поют косатки, а знали бы… — она остановилась, задумавшись. – Никто ведь не знает их песен… никто.       Элисон помотала головой и, видимо, закончила свой странный монолог. Поддерживать разговор жнецу отчего-то не хотелось, однако эти слова все же заставили его задуматься: не преувеличивает ли она масштабы проблемы? Кто знает. По всей видимости, Элисон обладала кое-чем, чем не обладал он сам - сентиментальностью.       Стояли молча. Холодные волны то подкатывали к босым покрасневшим ногам, то возвращались обратно, к серой мути северных вод. Элисон аккуратно взяла седовласого за руку и, не отрывая взгляда от воды, ровным, будто устремленным в никуда, тоном пробормотала:       — Гробовщик, Шапиро, Элисон, Бадди… Сколько их там, хм? — горькая улыбка.       — Что ты имеешь в виду?       Произнесенные имена лениво всплывали в памяти, прорываясь редкими, практически бесцветными кадрами. Слишком, слишком туманно. Слишком, слишком далеко.       — Гробовщик — славный парень, дорогуша. Только вот умом отчего-то повредился, — кивнула каким-то своим мыслям. — Однажды он уже сколачивал гробик для Шапиро, помнишь такого?       Жнец недоуменно посмотрел на свою копию. Что это все значит? Как же он может это все помнить?       — Интересно, а твои руки это помнят? — она поднесла его ладонь к своей щеке и с выражением благоговейной нежности, практически растворяясь, прижалась к ней.       — Помнят что? — во рту пересохло. — О чем ты говоришь?       — Ты же помнишь, как туго шел последний гвоздь? Ха-ха-ха… — ее смех был таким легким и зловещим одновременно, что жнец почувствовал, как вдоль позвоночника бегут мурашки.       «Ха-ха-ха-ха!..» — звучало в его голове. Элисон закрыла лицо руками и тотчас же закружилась в странном, воздушном танце. Она продолжала смеяться.       В какой-то момент Седрик почувствовал, как земля уходит из-под ног. Исчез океан, исчез лес, исчезла Элисон, и только нескончаемый смех в его голове напоминал о том, что он все еще не один.       К горлу подступила тошнота. Голова кружилась. Не успел седовласый сообразить, где находится, чья-то холодная рука схватила его собственную и, по всей видимости, потянула за собой.       Боковым зрением он едва успевал уловить стремительно сменявшие друг друга вспышки: красное, серое, неоновое, темное, светлое и вновь красное, много красного, синтетического, холодного, приторного, затхлого, непонятного. В какой-то момент тошнота перешла в сильнейший приступ рвоты, отчего молодому человеку пришлось опуститься на четвереньки. Рука разжалась.       — Как же тебя штормит! — горячее дыхание коснулось его уха. – Ты же так хотел вспомнить, ну так смотри! — безжалостные руки крепко схватили Седрика за волосы. — Посмотри хорошенько!       Все звуки исчезли, кроме размеренного стука и периодических чертыханий: «Да что ж там такое?». Плач. Усиливался. Кажется, жнец даже не заметил, как его перестали держать. Было темно. Стук. Стук. Стук.       — Пожа-а-а-луйста!.. Выпусти меня! — плач переходил в рыдания. Они были, кажется, совсем близко. — Выпусти!..       Дыхание стало сбивчивым. Седрик чувствовал, как растворяется в этой темноте, становясь частью шума. Рыдания, всхлипы. И вот он сам, кажется, — источник шума.       — Выпусти меня! – с ужасом понимает, как сам же бьет изнутри по заколачиваемой крышке гроба. Слезы скатываются к вискам. Дикий ужас приближающейся неотвратимости заставляет сердце исступленно биться. — Прошу тебя!       — А что-о-о мне за это бу-у-у-дет, ха-а-а? — какой знакомый голос! Протяжный, насмешливый, утрированный. — Ты са-а-а-м виноват, ты сам себя убил, дорогой!       «Убил?..» — скверная, ужасающая мысль, от которой заледенели кончики пальцев. Как это — «убил»?       — Я… никого… не… убивал! Не убивал! Нет! Нет! Такого не было!.. Нет!..       Надрываясь и не понимая происходящего, седовласый продолжал отчаянно барабанить по глухой деревянной крышке.       — Да ну? — ответил ему все такой же насмешливый голос. — Не, — по тому, как напряженно звучали слова, можно было понять, что говорящему приходится прикладывать определенные усилия, — убивал? Да? Ха!       Стуки начали раздаваться с удвоенной мощью. Новый стук. Треск. По ладони потекла теплая жидкость. Раздался срывающийся крик:       — Ха!.. А-а-а!.. Ублюдок! Ты!..       Темнота перед глазами. Страх заставляет чаще дышать — как же душно. Резкая, жгучая боль пронзила левую ладонь.       — С-сволочь…       Что происходит? Где Элисон? Куда он попал, почему?       Страшно. Почему ему так страшно?       «Почему?» — выжимает из себя, не решаясь пошевелить пальцами пригвожденной руки. Пульсация доходила до плеча. Кажется, псих снаружи решил использовать не просто гвозди, а кое-что посерьезней.       Впервые за все его странное путешествие от бухты Йолькенцвагх до пахнущего сыростью гроба, седовласый, кажется, начал замечать определенные проблески в памяти. Точнее, призрачное ощущение того, что свойственно и отчего-то не свойственно его природе.       «Я не могу…».       Попал здорово. Однако, уцепившись за тень того самого чувства, что хоть как-то отделяло его от полнейшего растворения в панике, Седрик смог восстановить дыхание и прислушаться.       Снаружи было тихо. Только шум крови, приливающей к ушам, раздавался глухим эхом.       Упершись правой рукой о крышку гроба, молодой человек попытался настолько, насколько это возможно, податься назад, помогая травмированной левой руке медленно освободиться от мучившей ее боли.       — Черт, — поморщился и еще сильнее сжал губы. Не так это было просто, как хотелось бы. — По-ти-хонь-ку.       Жаль, что пространство слишком ограничено: он, быть может, и рад был бы одернуть руку побыстрее, дабы не долго думать о металле, скользящем сквозь плоть, но само положение, в котором он находился, принуждало к мучительной неторопливости.       «Ну давай», — теплые струйки стекают к локтю.       Готово!       Пальцы поврежденной руки дрожат и пульсируют.       «Посмотреть бы», — думает, окидывая, по возможности, глазами окружившую его темноту.       Отчего-то вспоминаются слова Элисон: «Однажды он уже сколачивал гробик для Шапиро… Интересно, а твои руки это помнят?». Был ли вообще этот разговор? Насколько давно он лежит здесь?       Окончательно успокоившись, седовласый задумался об охватившей его время назад панике. Дикий ужас, который можно испытать только в крайнем отчаянии, бессилии. Беспомощности.       — Как ребенок, — посмеивается над собой и тут же замолкает: Шапиро. В его голове. Мальчишеские шорты, рюши, черно-белое пространство.       «У стариков часто пропадает память», — слова зазвучали настолько явственно, настолько живо.       Ребенок, который помнит все. Он так беспомощен, но помнит все до мельчайших подробностей, словно это было вчера. И он замурован здесь, в этом треклятом гробу.       Глубокий вздох.       Как иррационально, хаотично, непонятно происходящее. Но отчего-то на сердце у жнеца стало легче. Он еще раз попытался приподнять приколоченную крышку, и, к великому его удивлению, она без труда поддалась на приложенные усилия.       Помещение, в котором он оказался, было достаточно мрачным, похожим больше на деревянный склеп или келью. Вокруг валялись какие-то доски, инструменты, веревки.       — Очаровательно, — пробормотал, осматриваясь и сжимая больную ладонь. – Что ты…       Не договорил. В углу, взгромоздившись на кучу какого-то непонятного хлама, сидел нелепого вида человек: длинная челка, свисающая на глаза, серый и, кажется, совершенно неудобный для какого-либо проявления жизни балахон, тощие, угловатые и очень длинные пальцы, отчего-то приобретшие оттенок землистый, словно человек этот вообще никогда не бывал на солнце.       Подле него стояло некое подобие кувалды, однако по рассеянному, отстраненному взгляду этого типа можно было понять, что проявлять агрессию он не планирует.       Жнец обернулся на откинутую крышку гроба. Сквозь ее доски просматривался запачканный кровью отточенный обрезок штыря.       — Зачем ты это сделал? — седовласый сам удивился спокойствию, с которым обращался к тому, кто, скорее всего, чуть не похоронил его заживо.       — Хе-хее… — хрипло протянул странный тип с челкой. Он угрюмо посмотрел на жнеца. –Знаешь, когда у тебя не остается сил смеяться над своей болью, ты пытаешься спрятать ее куда подальше, — постучал длинным ногтем по первой попавшейся деревяшке. — Я слишком стар, чтобы выносить свои воспоминания. Поэтому, — прицокнул, — я их хороню.       Так вот оно что. Хоронит. Память и беспамятство. Безумие в чистом виде.       — Ты Гробовщик? — Седрик подошел к собеседнику, пытаясь разглядеть того получше.       Неожиданно для него, сумасшедший, сидящий до этого без каких-либо порывов к действию, внезапно вскочил и тыкнул пальцем в его, Седрика, грудную клетку.       — Хм-м, что это там у тебя, а-а-а? — свет попал на его закрытое волосами лицо, такое же красивое, как у седовласого, но изможденное то ли бесконечным безумием, то ли тяжелой работой — непонятно. – Завербовали работничка?       — Что ты мелешь? — Розенталь отстранился, одернув руку безумца.       — Ну-ну, полегче, — обиженно вышло. – А это ведь уже никак не вы-ы-тащишь!.. Хе-хе, завербовали…       Седовласый попятился назад, чуть было не споткнувшись о разбросанный по помещению «производственный» мусор. Пора было уходить. Он оставил бормотавшего себе под нос шута и, лишь отойдя на какое-то расстояние от склепа, услышал кинутые ему вдогонку слова:       — Гробовщик — это я.       Как нелепо. Его только что чуть не приколотил навечно старик в балахоне. Седрик машинально глянул на горящую ладонь. Завидев на мизинце шрам-колечко, он заулыбался тем обстоятельствам, при которых этот самый шрам получил. И оцепенел: он никак не мог вспомнить, кто он и откуда, куда и зачем идет, и вот, как гром среди ясного неба, на него обрушилось новое, удивительно яркое и подробное воспоминание.       «Лилит…» — такой живой образ в его голове. И бесконечно красивые лазоревые глаза.       Стоило ему отвлечься на новые воспоминания о своей жизни, как к горлу был приставлен помутневший от времени кинжал.       — Ты хотел научить ее леворучному бою, да?       Говоривший, так же внезапно, как и появился, опустил лезвие. Он медленно зашагал, во всей красе представ перед Седриком.       Убранные в хвост волосы, хризолитовые глаза, очки, костюм и поблескивающая в левой руке дага.       Жнец уже нисколько не удивлялся одинаковым лицам, встречающимся ему на пути. Скорее воспринимал их как должное: все в этом безумном мире выглядят одинаково.       — Ну так что? — джентльмен в костюме повторил свой вопрос.       — Да-а, хотел, — молодой человек показал свою многострадальную левую кисть руки и улыбнулся. — Ты ведь Бадди? — методом исключения нетрудно было догадаться.       — М-м-м, да! — протянул, разглядывая раненую руку. — Мизинец пришили, и это зашьют, — на минуту он задумался. — Я — самый рациональный из всех находящихся здесь. Ну может только чуть более рациональный, чем Элисон. Она тебя выведет.       — Выведет куда? — Седрик был в недоумении.       — Сам узнаешь, куда, — хмыкнул, поправляя очки. – Ты должен войти в комнату, до которой не дошел. В Департаменте не одобрят, если ты не выполнишь задание.       — В Департаменте? А им-то откуда знать?       В какой-то момент Седрик осознал, что стоит в самой обыкновенной комнате совершенно один. Только что окон не было, а так — ничем не примечательный кабинетик и дверь.       «Что за черт?» — он машинально огляделся и осмотрел себя. Рука была совершенно целой, а вместо испачканной кровью больничной рубашки на нем был самый обычный, как у Бадди, черно-белый, похожий на офисный, костюм.       Очки чуть съехали, напомнив о себе.       Часы. Седрик определенно слышал размеренный ход часов. Сколько времени?       — Половина одиннадцатого утра, — внезапный шепот дошел до его уха. — Ты отлично выглядишь.       Вперед вышла все такая же гибкая, прохладная, черничная Элисон. Она виновато посмотрела на молодого человека.       — Прости, я не ожидала, что все пойдет именно так. Монтгомери что-то не то вколол тебе, и все произошло слишком сумбурно.       — Монтгомери?       Теплой волной мысли об Отелло, Департаменте, Лилит и прочем стали просыпаться в его памяти. Сначала они приобретали очертания, затем цвет, потом их можно было услышать и кое-какие эпизоды даже осязать.       — Когда я доведу тебя до последней комнаты, я исчезну, — с дрожью в голосе сказала Элисон. — Что бы ты там ни увидел, ты встретился с каждым из нас снова, и теперь ты готов.       — Готов к чему?       — Т-с-с-с, — она прислонила палец к его губам. — Не нужно слов. Память и беспамятство, мысль и чувство — они всегда ходят вместе, — голос Элисон был мягким, зазывающим. – Мы все — в тебе. Только лишь в твоей голове.       Копия замерла, прислушиваясь.       — Десять часов, тридцать пять минут. Пора просыпаться, Абеллайо.       Непримечательная дверь распахнулась и озарила комнату слепящим светом. Запахло морем.       Элисон, взяла Седрика за руку и повела в сторону открывшегося вновь побережья, где время назад она нашла его, лежащего в крови без сознания.       Вон там, вдалеке, где красные волны и мокрый песок, виднелось чье-то неподвижно лежащее тело. Девушка. Элисон остановилась.       — Дальше ты сам.       Седовласый кивнул и неуверенно зашагал вперёд.       Подойдя ближе, он услышал тихие стоны: жива. Большие лазоревые глаза смотрели куда-то сквозь небо, не видя ничего вокруг.       — Лилит, — шепчет, опускаясь на колени и дотрагиваясь до слипшихся ее волос.       Никакой реакции. Лишь тихие хрипы и тонкая струйка розовой слюны, стекающая на подбородок.       Жнец обернулся на океан и обомлел: на прибрежных волнах мирно покачивались распустившиеся цветы белых лилий.       «Абеллайо», — легкое, прохладное касание его плеча. Но он не смотрит. Чувствует.       — Я здесь, — его слова уносятся далеко-далеко, за океан.       Он наклонился и еще раз посмотрел Лилит в глаза и, игнорируя все вокруг, коснулся своими губами ее губ. Холодные, неподвижные. Но это то, чего он жаждал больше всего.       — Ты вернулся? – неожиданно спрашивает его своим слабым, ожившим голосом, и получает в ответ лишь молчаливый кивок; на ее лице расплывается улыбка.       Окруженные лилиями, они целовались, не обращая внимания ни на ветер, ни на холод, ни на зеленые и синие вспышки, вздымающиеся к хмурому небу.              ***       — Просыпайся, блондиночка! — Отелло, как всегда, был непринужденно весел. — Пора-пора!       Сквозь белые ресницы пробивался и больно резал глаза свет. Суставы ныли. Голое плечо чувствовало, как случайная прядка волос упала на открытый участок кожи; чешется.       — Какой молодец! — врач присел на край кровати. – Слышишь меня, понимаешь? Кивни, если «Да», не напрягайся.       Жнец, как ему и сказали, едва кивнул и попытался осмотреть комнату. Светло — значит, утро. Единственная внятная мысль. Он вновь прикрыл глаза: слишком яркий свет усиливал головокружение.       — Это пройдет, это пройдет… Не буду тебя сильно тревожить, ты сейчас не в лучшем состоянии. Все объяснения — после, и… — Монтгомери продолжал что-то говорить в своей быстрой и уверенной врачебной манере, однако напарник его слабо понимал, о чем именно идет речь. Все звуки словно исходили откуда-то из-под воды. — В общем, да, — врач в очередной раз улыбнулся, — тебе просто необходим отдых.       Раздался стук в дверь, и в проеме появилась каштановая макушка Лилит.       — Отелло, ты здесь?       Она уже успела переодеться для дороги: темно-коричневое теплое платье приятно гармонировало со скромным золотым комплектом, подаренным ей кем-то из родственников.       — Я пришла поп… что, что такое? — Лилит нахмурилась. Монтгомери, ничего не говоря, жестом подозвал ее к себе. Она тихо прикрыла дверь. – Да ну? Очнулся?       Девушка на цыпочках подошла к кровати и присела на только что освобожденное для нее место.       — Как ты?.. — осторожно, будто бы боясь навредить, Лилит прикоснулась пальцами к тыльной стороне ладони учителя.       Говорить сил не было, однако самое многозначительное, что мог сделать седовласый в тот момент, это ответить взглядом на ее взгляд. На лице появилась еле уловимая тень улыбки.       — Я вас оставлю, — тихо сказал Отелло и вышел из комнаты.       Седрик действительно был рад видеть Лилит. Голова его была переполнена какими-то дурными сновидениями, что приходилось ему лицезреть минувшие несколько дней, но это мягкое, наполненное молодостью и жизнью сияние, что исходило от девушки, прикосновение ее маленькой теплой ручки — все отзывалось в его ноющем от неясной боли теле приятной вибрацией.       — Завтра я перестану принадлежать Уорренам, — произнесла она глухо, сильнее сжав ладонь.       Это были последние ее слова перед серьезным: «Мне пора».       Девушка подошла к изголовью и нежно поцеловала учителя в макушку. На большее не решилась — тяжело.       Ей действительно была пора идти, ведь через каких-то десять минут внизу будет ожидать экипаж, что умчит ее к глухим стенам Солсберийского собора.       Лилит уверенно зашагала к двери и у самого выхода не удержалась — обернулась. Он не смотрел; лежал, снова прикрыв глаза.       «Спит?» — подумала удивленно. Впрочем, ничего по-настоящему удивительного – сил у учителя действительно не было.