Ба Синг Се

      Ба Синг Се — столица всех Царств — сердце, качающее кровь, ноги, упертые в стойку покорителя, легендарный город, который ни разу не был взят. Зуко слышал о нём с самого детства: так уж вышло, что именно он обокрал и обманул маленького принца Огня.       «Когда мы вернёмся с победой, я обещаю научить тебя верховой езде на страусовой лошади!» — писал Лу Тен. У кузена была лёгкая рука и талант к рисованию — обещание подкреплялось выразительной чернильной картинкой гордо вышагивающего зверя и счастливо смеющегося мальчика, утопающего в пушистых страусиных перьях. Лучший, единственный друг не вернулся. Зуко устроил настоящую истерику ребёнка-дракона. Огонь полыхал добрых два часа, облизывая сад камней и распаляя задремавшую в вулканической породе лаву.       Отцу понравилось. Он наблюдал за сыном с балкона императорской опочивальни и улыбался, щурясь на солнцепеке, словно расслабленный ящер, расправив крылья своей алой мантии и потягивая красное сухое вино из провинции. После того ужасного известия пришла ещё одна новость – хорошая, хотя она и меркла под давлением трагедии: «Дядя Айро решил снять осаду и вернуться в столицу». Ничего радостного в этом не было — вся страна ждала от Дракона Запада яростной мести: они желали, чтобы он отплатил за золотого принца десятикратно, выплеснул своё горе так, как полагалось наследнику Созина — сея ужас и полыхающий демонический свет, оставляющий за собой голое пепелище.       На самом деле, не только люди Огня. К этому готовился весь мир. Все, кто верил в неприступные стены града Земли, разразились в тот час отчаянным плачем: взявшие их в кольцо Двуглавого Удава воины поймали за три дня столько же дезертиров, сколько за весь предыдущий месяц. Это было идеальной возможностью сокрушить последний оплот сопротивления воли династии. И она была в руках лучшего военачальника за прошедшие полвека, признанного достойным Жрецами Агни и Хозяином Огня Азулоном.       Однако Айро снял осаду и повернул домой. Один лишь маленький Зуко, как всегда, встретил его с распростёртыми объятиями и счастливым возгласом: «Дядя!» И пусть весь свет винит его в этом, но принц до сих пор считал, что поступил правильно – единственный из всего безбрежного моря придворных.       Итак, знакомы заочно. Зуко представлял себе эти стены и лежащие за ними улицы, площади и дома, в которых ничего не сжечь. Жителей, прячущихся в тенях, как кротобарсуки, зарывшиеся в свою нору, едва почуяв опасность. Молодой дракон ненавидел это место, перевернувшее всю его жизнь вверх дном, будучи за морем и сотнями миль от родной кальдеры. Все его ожидания были многократно превзойдены: стены высились до небес и толщиной оказались с центральный проспект; домишки, кроющиеся в тени первого кольца, громоздились друг на друге, порой вдавливая нижнего соседа по самую черепицу в размытую дождями и временем твердь, и дороги, настолько узкие, что иной прогулок можно пересечь лишь боком и то, не каждому.       А более прочего — люди. Некоторые из них вовсе казались дикими животными, навсегда утратившими рассудок: грязные, с демоническим голодом на обтянутых кожей черепах с отросшими, обкусанными ногтями зеленовато-черного оттенка, не замечающие ползающих по ним насекомых и пробегающих по ногам змеекрыс. Зуко думал, что возненавидит это место, едва его нога ступит с перрона поезда Земли.       И он ошибся – чувство, заполнившее от мысков сапог до кончиков волос звалось «омерзение». Сама мысль, что он может находиться здесь, была невозможной. Противоестественной. Нереальной. Дядя бубнил что-то над ухом, звал Ли, звал племянника, но принц пребывал в слишком сильном шоке, чтобы услышать, осмыслить происходящее. Его глаза потемнели, остекленели, а тело передвигалось машинально, поэтому он даже не заметил, как Айро взял его под руку и вывел из вагона к групповому гиду для беженцев, объясняющему правила проживания в «самом безопасном месте на земле» и раздающему всем желающим буклеты на казенные койки в государственном общежитии. — Ли… Племя… Зуко! Сейчас же возьми себя в руки! — когда он неожиданно выпал из охватившего сознание астрала, его щеки полыхали от обрушившихся на них пощёчин, переставших быть лёгкими ещё полминуты назад, а всегда уравновешенный и добродушный дядя метал молнии из-под нахмуренных густых бровей – на дне его зрачков стелился страх. — Дядя?.. Мы не должны говорить свои!.. — начал было юноша и тут же оказался крепко прижат к груди. — Никогда, никогда больше не пугай меня так, Ли! Никогда! Пожалей своего старика, — было тепло и надёжно – он оказался в безопасности, как в далёком-далёком детстве, когда это делала мама, но её руки были куда как тоньше и нежнее, скорее это напоминало… — Ну хватит, дядя! Оставь эти глупые нежности! — парень взвился льватигром, которому отдавили хвост, из его рта вырвался поток горячего воздуха, и гибкое тело ужом вывернулось из хватки. Айро не стал его удерживать, хотя мог. Слабость Зуко не была надуманной игрой и оттого резала больнее зазубренного ножа – Озай оставил своему нелюбимому сыну не только шрам на лице, но и разбитое вдребезги сердце. Как быть с этой раной, великий генерал не имел ни малейшего понятия. — Пойдём, племянник, нам нужно к одному моему знакомому. Как удачно, что Шио Ву сдаёт пару милых комнат по вполне умеренной цене и, кажется, у него есть приятель, чей знакомый подыскивает работников в своё скромное заведение. ***       Город. Никаких деревьев, никакого свежего воздуха, разбавленного густым шелестом листьев, и мягкого ковра сочной зелени под босыми ступнями — лишь серые бетонные стены и крошечные полосы столь же серого небосклона над головой. Джет чувствовал себя неуверенно. Лисоволком-одиночкой, забредшим на территорию прайда.       Настороженный, готовый огрызаться до последнего и поджимающий рыжий хвост к брюху. Держать лицо ему помогало лишь присутствие столь же растерянных Смеллерби и Лонгшота, жмущихся друг к другу и глазеющих в окна на «живописный» городской пейзаж, рисующий ближайшее безработное будущее. Он бы на их месте повернул назад сию же секунду и начал свивать гнездышко где-нибудь в более располагающем месте. Быть может, лидер Борцов за Свободу высказал бы эту здравую мысль вслух и напомнил бы про деревеньку у побережья, в которой они останавливались накануне.       Но нет, потому что у Джета было здесь дело, и один он с ним не справится. Не додумались сами? Вот и молодцы, мои хорошие! Белль стояла, облокотившись о поручень, и стискивала в обеих руках керамическую чашечку с горячим чаем. Блаженно улыбаясь, она нюхала приятный пар, поднимающийся точно к носу и мурлыкала тихонько сквозь зубы: «Люди Огня уже в нашем лесу Ходят и рыщут чего-то. Знаешь ли, друг, не пойму? Что им так бегать охота? Ночь на дворе глухая, Метель свищет снегом повсюду, Факелы их задувая, Зверье зазывая к блюду! Тёплая, жаркая кровь Красит родные клыки. Ты же, мой брат, приготовь, Стрелы, ловушки, силки! Пусть он убийца матёрый, Пусть жег мастеров средь солдат. И взгляд его мудро-натёртый Шарит: где оползня спад? Мы же с тобой наготове, С вершины небес от земли Из заботы о нашем улове, Рысеволков не позвать не могли. Ой, кто же стесал эти колья? Гляди, там кишки из гостей! Да, подбрось валунов! Выбьем хор! отощавших! костей! Люди Огня ещё в нашем лесу, Ходят и рыщут кого-то. Веришь ли, брат, а я не пойму? И что им дразнить нас охота?»       Джет ухмыльнулся тем самым выражением, которое развязывало его пленникам языки, не пустив ни капли крови. Колосок едва качнулся в зубах, выломанные тонкие брови приподнялись над глазами – в них плескалась жажда.       Белль отзеркалила это выражение – он ясно видел, как вздымалась её аккуратная, манящая грудь под грубой кожей полудоспеха. Весь мир перестал существовать, оставив их наедине друг с другом. Старых приятелей, лучших друзей, любовников и предводителей Борцов за Свободу. — Джет, — дрожащим голоском окликнула его Смеллерби: он ведь совсем не заметил, как поспешили подальше отодвинуться люди — коало-овцы, почуявшие лисоволка в своём загоне. Лишь суровый Логншот, до побелевших костяшек стиснувший ремень своего колчана, да маленькая, похожая на уличную кролекошку девочка остались сидеть подле.       Белль оттолкнулась и, призраком, чуть раскачиваясь, пошла к нему от самых дверей, сквозь толкучку понапиханных, словно рыба в бочонке, пассажиров. Запах зимнего леса, мягкость её кудрей и прохлада тонких пальчиков на щеке. — Нет, милый, ты же знаешь, что я не могу. Я умерла, помнишь? — она выдохнул ему прямо в губы, прежде, чем растаять в душном сухом воздухе, смеясь переливом ручья у него в голове. — Да, я помню… Я всё помню.       Муши — покоритель огня. И Джет готов был прямо там, сойдя с платформы, тотчас последовать за убийцей, придурившимся милым малым.       «Начну новую жизнь в Ба Синг Се», — ну да, рассказывай сказки, подонок! Шпион! Пробрался в самое сердце, проник за неприступные стены! Что, Хозяин Огня, не мытьем, так катаньем?! Хотят забрать последний островок безопасности в этом мире! У всех этих несчастных людей, перед которыми едва-едва забрезжил лучик надежды!       Юноша нахмурился и подрагивающими пальцами погладил голодно скрежетнувшие шуан-гоу, соскучившиеся по шеям его врагов. С характерным скрежетом состав остановился и люди хлынулипод зеленый свет бумажных фонариков. К приветливым крикам торговцев, предлагающих варёную кукурузу и сладкие бобы на палочке, чай, ягодные напитки и глиняных расписных солдатиков для самых маленьких граждан Ба Синг Се.       Джет встряхнулся и наконец обратил внимание на своих напряжённый спутников: «Ну что, ребята? Идём, посмотрим, что к чему!» Будь его воля – хищная тень уже бы кралась по огненному следу óни*, жаждущим расплаты за все совершенные стариком злодеяния! Но. Широкий, горячий и грубый на ощупь шрам, рассекающий такое красивое, живое лицо от левой скулы до самого уха. Янтарные, звериные глаза, полные страдания и одиночества. Молчаливая гордость, готовность безвозмездно помочь «нуждающимся»...       У Джета не было ни единой идеи, как благородная кровь Царства Земли оказался в обществе вероломного огненного ублюдка, использующего его наивную доверчивость, чтобы проникнуть за стены Ба Синг Се. Но он собирался это выяснить. И вырвать бедолагу Ли из той ловушки, в которую тот сам себя загнал, ибо привязанность к человеку Народа Огня может быть лишь роковой ошибкой. ***       Протащившись через блошиный квартал, Зуко чувствовал себя изнасилованным. Оскверненным и обессиленным, его нос устал подавать хозяину сигналы бедствия, а зрение отказывалось фиксировать лужи испражнений, в которых побывали его ноги — о прекрасном изобретении Народа Огня времен третьей Эры воздуха под названием «канализация» в Нижнем кольце не слышали.       Очень быстро изгнанник понял и оценил местную моду на широкополые соломенные шляпы! И прежде, чем сделать шаг, приучился поглядывать не только по сторонам, но и вверх – на случай неожиданного сюрприза. Вынырнув из узкого горлышка переулков, они с дядей очутились на рыночной площади.       «Я здесь умру. Я умру здесь. Я просто… Агни, я начинаю скучать по Азуле». — Не стой столбом, племянник! Нам ещё выбирать комнаты у Шио! — бодрый дядя дышал полной грудью, солнечно улыбался и, едва промокнув рукавом вспотевшую лысину, решительно вклинился в людской поток.       «Не в первый раз», — холодно напомнил самому себе юноша и, стиснув зубы, пошёл следом.       «Ради дяди, Зуко. Ради дяди. Это из-за тебя он оказался в изгнании. Ты провалил своё задание. Ты проворонил планы Джао. Ты утащил Аанга из Оазиса Духов и допустил смерть Луны. Ты поверил Азуле. Ты виноват в том, что он едва не умер! Ты один тянешь его на дно, потому что никогда не делаешь, что тебе говорят! Если бы не твоя гордыня, не безрассудная попытка использовать лишь ваши силы, не твоя слабость, не твои эгоизм и желание во что бы то ни стало вернуться домой, когда это попросту невозможно, то дядя бы не пострадал. Азула бы не обожгла его плечо, если бы не ты, Зуко. Если бы не я!» — Потерпи ещё немного, племянник, уже почти пришли! — воскликнул Муши, едва перекрыв сливающийся в однотонный белый шум гомон торговцев, расхваливающих свой товар. Возможно, будь Ли другим человеком, он бы обратил внимание на подвешенную над прилавком из грубо сколоченных досок свежую рыбу с прозрачными глазами, или на овощную лавку: пузатые морковные баклажаны, примятые томатные перцы и зеленые огурокабачки — не хватало лишь самой простой капусты.       Но оба слишком спешили, чтобы задержаться перед перевернутой подковой кузнеца, из обители которого тянулась родная стихия. Не могли понаблюдать и за гончарным кругом, где обливающийся потом мастер усердно лепил кувшин. Не зацепили их взора развешанные гирлянды чурчхелы и коробочки медового рахат-лукума: цветные, ароматные и яркие — такие непохожие на традиционные воздушные сладости Народа Огня. — Шелка, бархат, сыромятная кожа! Путники не желают прикупить новых сапог?! — он успел отскочить в последний момент — темнокожий торговец с масляной улыбочкой буквально метнулся под ноги, вытягивая перед собой переливающийся атлас, расшитый перламутрово-белыми лотосами. — Ох, конечно же, будет кстати, мой старый друг! — парень ощутил себя зрителем театра одного актёра, когда дядя заключил незнакомца в полуобъятия, словно встретил давно потерянного родственника.       Что-то здесь не то. Если Шио Ву узнал Айро, то почему первым подошёл к Зуко? И зачем было выбегать из здания – этой приземистой одноэтажной мазанки с открытой витриной – с рулоном ткани в руках? Лотосы. Перламутровые лотосы. Да, ну!       Очень скоро людная площадь, где толкался и кривил нос покупатель, а продавец бойко вгрызался в каждый звякнувший медяк, осталась за спиной. Ткани, ковры и тонко выделанную кожу развешивала симпатичная смуглая девушка, быть может, лишь чуть старше самого принца. Её приклеенная улыбочка померкла, едва он зашёл внутрь – она поспешно отвернулась, побледнев. — Хотите купить… — Нет, спасибо, — процедил Ли. Муши и его неожиданный друг, облаченный в пурпурно-фиолетовую мантию оживленно рассыпались в любезностях. — Ох, надеюсь путь вас не утомил. Я слышал, дорога до Ба Синг Се не столь безопасна, как раньше. — Да ну, право слово! Это было очень увлекательное путешествие. Однако мы с племянником несколько утомились. Я бы не отказался от чашечки хорошего чая за игрой в пай-шо. — Да-да, разумеется, проходите и располагайтесь поудобнее. Здесь нам никто не будет мешать. Мива! Давай сделаем перерыв, завари гостям чаю, — ястребино-острые чёрные глаза стрельнули в точно такие же на лице помощницы, похожей на владельца, как дочь на отца.       Кивнув, она исполнительно захлопнула ставни, отрезав магазинчик от всего остального мира. Внутри было тесно и почти мрачно — помещение освещали лишь три восковые свечи, выставленные в ряд на единственном маленьком столике. Мива откинула обрезок плотной голубой ткани, оказавшийся входом в подсобку и, вильнув упругим бедром, исчезла из поля зрения.       Когда подтаявшие свечи сдвинули к краю, чтобы освободить место для игральной доски, у Зуко не осталось сомнений. Обречённо вздохнув, он упал на жёсткий дзабутон и, подперев кулаком подбородок, приготовился наблюдать за партией и пить чай.       Превосходно. *** Коморка под латаной-перелатой, но всё равно протекающей крышей и заколоченная гнилыми досками дыра в стене, которую им представили, как «окно с видом на город» могли бы смутить кого угодно, но только не борцов за свободу, проживших семь лет в чаще леса. Лонгшот был неплохим плотником, Смеллерби — превосходной швеёй, а Джет умело сбил цену, оперируя тем, что никто не согласиться ютиться в этом убожестве, кроме троих нищих подростков-беженцев и если старик рассчитывает поиметь с чердака хоть что-то, ему придётся смириться с двадцатью серебряниками (шесть из них жильцы донесут с первой зарплаты). — Х-х-холодно, — не попадая зубом на зуб прошептала девушка, вытянув костлявые пальчики к разведенному прямо в комнате костру. — Всё отлично будет, Смел, вот увидишь! — только он мог улыбаться в такой ситуации, покусывая веточку пряной гвоздики. Лонг, дернув за кожаный шнур, распустил пучок и откинул густую гриву тёмных волос за спину. Другая его рука удерживала нательную рубашку, ещё хранившую тепло и терпкий запах. Молча юноша укутал в неё свою невесту и прижал к горячему боку. Взгляд требовательно упёрся в приправу к закипающему чаю. — Ох, да ладно! Не занудничай, — смех легко заглушал урчание живота. Джет разжал кулак, невольно любуясь золотисто-алыми бликами на воде, и откинулся на спину, на расстеленный дырявый плащ и ледяной булыжник. Над головой грохотал гром, крупные капли ливня мелодично стучали по кровле и ветер одиноко свистел между балок. — Что будем делать, Джет? «Что дальше, Джет? Как быть, Джет? Нат попал в засаду, Джет! Припасы заканчиваются раньше срока! Кажется, Тора-Тора заболел чахоткой…» Конечно, зачем думать самим, если есть тот, кто сделает это лучше? Вряд ли Смеллерби или Лонг, или Пипсквик, хоть кто-нибудь размышляли над вопросом, единожды приняв Джета, как своего лидера. А затем вонзили ему нож в спину, но это другая… И слишком печальная история, чтобы занимать ей голову в такой чарующий вечер. Тонкие пальцы ласково перебирали сальную шевелюру, сквозь ресницы он видел луноподобный призрачный лик и улыбался, мягко, как бывало когда-то. Он забыл, что её больше нет. На один вечер, на час, на вспыхнувшую в темноте шторма искру. — Найдём работу. Вы с Лонгом загляните завтра на пристань. Я думаю, что в Ба Синг Се есть порт, во всяком случае водоём, здесь много свежей рыбы. Глянете там досок, сетей… Может, им и нужен кто в команду или, там, парус подшить, — мысли ворочались медленно, спина подмерзала, а пол, наоборот стал теплее, неукротимо клонило в дрему, — Смел, придуришься пацаном, ты умеешь, — на грани сна и яви добавил он. Все люди взрослые, понимают что к чему… — Зачем в порт? — стук капель и треск огня порезал звонкий, напористый голос. Судя по всему собеседница была не в духе. «Хах, что случилось? В «новой жизни» в прекрасном городе «Ба Синг Се» не так уютно и сладко спится, как дома? Интересно… А что ребята? Сезон дождей, наверное, по грибы, да ягоды станут бегать…» — За досками. За мелочевкой, да, за той же рыбой. Надо привести дом в порядок. В порту латают корабли и лодки, наверняка у них есть обрезки хорошей древесины. Что-то можно стащить, что-то обменять на пару крепких и умелых рук. В крайнем случае, узнайте новости и полюбуйтесь видами. Лонгшот насупился, помешав своими палочками закипающий в котелке отвар: «Ты тоже заметила, или мне показалось?» — рисовал весь его вид, обращенный к подруге. У Лонга крепкие мускулы, жилистые и сухие; отчётливо поступают ребра и колотых шрамов хватает, но не ей жаловаться, с «звездой во лбу» и фригидной внешностью. Щеки с растертой расцветкой опалило румянцем и смущенная девочка скосила глаза на бурлящую, темную воду. «Не стоило так откровенно пялиться.» — Джет, а что будешь делать ты? — чуть резче, чем собиралась, выпалила Смеллерби. Немытая неделями кожа головы ощутимо почесывалась, как бы не пришлось бриться налысо. — Я?.. Я буду занят, Смел, — расплывчато отозвался их бывший командир и потянулся разомлевшим кролекотом. Серая рубаха чуть задралась, обнажив косые мышцы пресса и дорожку тёмных волос, убегающую за пояс мятых штанов. Смеллерби поперхнулась вздохом, ощутив, что ей вдруг стало слишком жарко и зажмурилась. Ома и Шу, как они будут жить здесь втроём?! Просторно, конечно, да и выйти на крышу легко, цена опять же смешная, но Джет… И зачем она только потянула его вместе с ними?! Или, как это было всегда, он сам приманил их к себе? Как этих жужжащих мошек манит треснувшее в костре полено, почерневшие и осыпавшиеся пеплом? Чтобы стать хорошим охотником нужно научиться думать, как твоя дичь… А Джет был не просто хорош, он лучший. И слишком умный, подумать только! Они шли за ним и на плаху, и в стужу и убивать, не сомневаясь ни секунды! Ни разу… Да, что уж. Она до сих пор это делает. — Да? И чем же ты будешь так занят?! Старик просто любит горячий чай! — вдруг взвилась Смеллерби, разорвав надёжные объятия и подскочив на ноги. Чёрные очи метали молнии, гром громыхнул белой вспышкой у них за окном. Лонгшот подхватил свою тунику за миг, до того, как ткань успела бы вспыхнуть и устало вздохнул, покачав головой. «Разве можно винить ветер в том, что он дует?» — жаль, что его язык разучился облачать мысли в слова. Но вот снять их сегодняшний ужин с огня ему под силу, пусть остынет. Авось и ребята уймутся. Русоволосый юноша напрягся и, в противовес плавно поднялся, возвышаясь над бывшей соратницей на две головы. Нехорошая ухмылка обнажила всегда белые зубы. — Смеллерби, ты, может быть, забыла? — он говорил, мурча слова, которые набатом стучали у него в висках, — Что они сделали с нами? Со всеми нами? Ни один не достоин прощения. Любой из народа огня — убийца. Старик виноват, как виноват каждый покоритель огня. Есть, был или будет — никто не заслуживает пощады. Ты же помнишь… помнишь, где наши родители? Что с нашими братьями? Что с нашими любимыми сделала эта война?! Сделали люди Огня?! — он тяжело дышал, бешено таращась куда-то за спину посеревшей девушки. Родители… Любимые… Братья… Люди Огня… Когда она слышала эти слова вместе перед внутренним взором мелькали кадры из прошлого: пепел, гарь, искаженные ужасом лица, крики, горящие избы и пьяный смех, визг женщин, попавших в грязные руки солдат, одичавших от безнаказанности и вседозволенности. И, да, Смеллерби помнила всё. Каждую рожу тронувшую её старшую сестру, каждую ногу, пнувшую её обезоруженного, заколотого отца. Помнила, как скрипел и шатался стол, как дрожала она сама, маленькая и беспомощная, скрючившаяся под лавкой в один комок жалкости. И смотрела глаза в глаза, своей бедной, охающей мамы, шептавшей в полубреду: «Я люблю тебя, Сая, я люблю тебя». А тот кто наваливался на неё сверху, гоготал, рыча и брызжа вонючей слюной: «Меня зовут Гадзу, женщина!» — но это он зря. Потому что имя Смеллерби тоже запомнила, очень хорошо запомнила. — Не все, Джет. — уже без запала, удрученно покачав головой. Он был неправ и ошибался жестоко, но это не значит, что она не могла понять. Тихий всплеск и Логншот, улыбаясь краешком губ, протягивает ей плошку ароматного травяного чая — одну на всех. А Джет, тяжело дыша, смотрел, как хрипит, захлебываясь пенной кровью его единственная любовь, как густым и слишком ярким для этой ночи потоком выхлестывает из-под кожаного нагрудника медь и влажнеет длинная, серая юбка в пол, тяжело облипившая стройные ноги. Ребята его не трогают, знают, что бесполезно, он сам отойдёт, прекратит трястись, судорожно втягивать воздух, скалится, рыча что-то малопонятное себе под нос… Разожмет кулаки, усмехнется привычно и чуть подрагивающими пальцами обшарит карманы в поисках веточки или соломинки. «Ну, что, ребята, доброй ночи, а?» «Спокойных снов, Джет» *** — Итак, да, дорогой друг, мы с дочерью можем предложить вам всё правое крыло дома. Тут есть кухня и все удобства, правда, может быть несколько неопрятно… — Несколько? Я бы сказал, что здесь пыльно и тесно, как в сундуке торговца антикварным хламом, да и мебель очень по… — Племянник! Мы не в тот состоянии, чтобы привередничать. Прошу, простите горячность юности, дорогой друг, — Муши расплылся в улыбке и слегка поклонился Шио Ву, который не преминул степенно кивнуть в ответ. Его дочь откровенно кривилась в отвращении и негодовании каждый раз, как их с Ли взгляды пересекались. «Урод» — крупным шрифтом читалось в сверкающих гневом агатах и изломе пухлых губ. «Просто грязь под подошвой. Прислуга, уберите это», — сквозило в каждом жесте принца, от наклона головы до рассматривания слишком отросших, но безукоризненно чистых ногтей. Бывший генерал с трудом сдерживал ехидный прищур, наблюдая за этими танцами: «Эх, молодость!» — Мива даст вам свежее постельное бельё и позвольте угостить вас сегодня ужином, — предложил торговец, распахивая двери в более обжитую часть здания. Резная деревянная мебель, расшитые искусным узором ковры на паркетном полу и бумажные фонари с шелковой нитью говорили о состоятельности владельца. Зуко немного коробило, что кухня и столовая находятся в одной комнате, но он старательно гнал эту мысль прочь: «Вы с дядей ночевали в пещере. Пещере.» — Хорошо, папочка, я постелю им там. Если бы я знала, что мы ждём гостей, я бы прибралась в маминых комнатах, — пропела Мива, её бархатные шаровары качнулись, обрисовав летящий шаг походки и толстая ворона коса, напоминающая чем-то Тай Ли, почти хлестнула юношу по щеке. «Нет, я не пялился на её бёдра», — но Зуко чувствовал, что неудержимо краснеет и молил всех духов, чтобы дядя этого не видел. Потому что если «да», то его инстинкт старой сводницы высосет из парня душу. — Мы займем комнаты вашей жены? — О, не волнуйтесь. Она жила там раньше… Мы с Маей много путешествовали в юности, я остепенился, а она всё так же неугомонна. Мы ждём, когда она вернётся с озера Лаогай, её пригласил сам царь Земли. Это большая честь, — лицо, похожего на хищную птицу мужчины стало непроницаемо жёстким, а настойчивый, предупреждающий взгляд упёрся в светло-карие радужки Дракона Запада. — А, тогда предупредите заранее, чтобы мы знали, когда начать паковать вещи! Хо-хо. — Непременно. Проходите, мойте руки. Ванная общая, в конце коридора. Колодец есть во внутреннем дворе, воду обычно набираем с утра, — рассказывал хозяин, предлагая умывальную чашу и маленькие махровые полотенчики. «Плебеи», — мелькнуло в голове у Зуко, едва он заметил за углом узкую, жестяную койку. Кухня-столовая-спальня. И тем более диким выглядит убранство помещения: расписные изумрудной тушью фарфоровые вазоны и шелковые веера, украшенные хоку. В их части дома хотя бы стены не кричат о безвкусности, только о бедности, если верить дяде, у неё — свои достоинства. А ещё белый может стать чёрным в убогом освещении, и с чаем из листьев персикового дерева можно съесть что угодно. Ужин проходил в молчании. Шио и Мива смотрели друг на друга. Муши был слишком голоден, Ли наслаждался пряным рисом с кусочками угря и сладким, мандариновым соусом, игнорируя накалившуюся атмосферу. — У меня нет аппетита, отец, разрешите откланяться. — Что-то случилось, дочь? — прожевав кусочек рыбы уточнил торговец, выразительно выгнув бровь. — Да. Я никогда раньше не видела человеческое лицо с ободранной кожей. Это мерзко. Палочки прекратили стучать по стеклянным тарелкам. Зуко уперся глазами в даль, сглотнув все ответы, вертевшиеся на языке. Он допускал мысль, что дело даже не в нём, просто девушка явно не была готова встречать друзей отца в своём доме. Но было больно, потому что она сказала правду. И он может сколько угодно находить её фигуру соблазнительной, волосы густым и эбеново-темными, а глаза выразительно-томными с трепещущими перьями ресниц… Для неё в нём существует лишь уродливый шрам от ожога. Для любой девушки, которая ему понравится. Для кого угодно. Чай в чашке в руках Айро забурлил и из неё повалил ароматный пар. — Благодарю за ужин и ваше гостеприимство, хозяин Ву. Мы с племянником утомились и хотели бы пойти спать. — Да, конечно. Простите нам, если наш приём мог быть недостаточно радушен. Нам очень жаль, — по лысине из-под фиолетовой фески скатилась, блестнув, капелька пота. Ли пришлось дотронуться до дяди, чтобы они вышли из-за стола. Принц искоса наблюдал за таким привычным родным лицом, изумленный, словно увидел своего дядю впервые. «Агни и Великие Духи, он похож на прадеда, как две капли воды!» — Зуко точно встретил натуру того портрета из галереи Славы лордов Дракьего камня. Лёгкая морщинка между бровей, чуть поджатые губы и яхонтовые искры вокруг зрачков. Невольно вспомнилось далекое-далекое детство и разговоры, расслышанные краем беспечного уха, совсем смутные, он помнил лишь в общих чертах, но кое-что: «Явление второго Созина» и «Перерождение величайшего лорда-дракона» звучало достаточно часто. — День был долгим и мы оба устали… Но всё же, не возражаешь, если я пойду в ванную первым? — спросил юноша, отчего-то тактично придержав перед дядей дверь. Старик, не глядя, кивнул, прошёл в центр по скрипящим половицам, с которых подлетала пыль и сел в позу лотоса так, чтобы его не было видно из небольшого окна, даже сквозь плотно задернутые шторы. Руки на коленях ладонями вверх. «Огненные лепестки», — мгновенно прочитал покоритель. И точно, над крупными, мозолистыми подушечками пальцев вспыхнули небольшие язычки пламени. Стол, два стула, газовая плита, кухонные тумбы и шкафчики, две кровати у стены -- одна чуть в отдалении, за зелёной шторой, ограждающей подобие личного пространства. Окно выходит на запад. Без рассветного солнца, Кох. В коридоре сквозь толстые каменные стены можно было расслышать чуть приглушенные крики. Зуко спешил смыть с себя грязь дорожных приключений и покорить, наконец, искрящий под кожей огонь. Он бы не обратил на возгласы ни малейшего внимания, если бы тонкий слух не различил кое-что по настоящему интересное: — О чём?.. Представляешь?! — Мне надоело!.. Мама! — Магистр в ярости! — полотенце чуть не выпало из рук. Опальный принц прикусил губу, вожделеющим взором впившись в округлую дверную ручку в трёх шагах впереди… И притиснулся к каменной кладке всем телом, прислонившись к стене более чутким, травмированым ухом. — Магистр?! — шокированно выдохнула девушка, — Отец, ты не говорил, что это сам Магистр Ордена! Он вёл себя как обычно! — Мива, малахит мой, дом моей души! Ты, правда, думаешь, что я бы рискнул принять кого-то другого после случившегося с твоей мамой? Если бы у меня был выбор! — отчаянно воскликнул мужчина. И уже спокойным тоном добавил, — Он мудрый человек, он поймёт. Впредь веди себя вежливо с нашими гостями и всё будет хорошо. Послышались шаги, судя по монотонному стуку, на лестнице. Поняв, что дальше ничего интересного не будет, шпион отстранился и поспешил в ванную. Покорение. Наконец-то! Руки дрожали, как у опиумного наркомана перед дозой. Когда он выдохнул в ладони пламя то с минуту просто стоял и любовался его игривым сиянием, радостно раздувающимся в столб света и затухающим в едва уловимую, колышущуюся тень свечи. Каменная бадья была неглубока и в ней отсутствовал слив (воду придётся менять самому). Но она хотя бы была предусмотрительно набрана и на бортике призывно-матово переливалось дёгтярное мыло. Кожа тут же зачесалась от ощущения въевшегося пота, песчаной грязи и слипшиеся, сальной шевелюры, щекочущей лоб и шею. Он остервенело сдернул через голову осточертевшую грубую рубаху, развязал пояс штанов, позволив им тряпкой упасть на пол и переступил через бортик, излучая всем своим существом обжигающий жар огня. Ледяной холод быстро сменился расслабляющим теплом, вскоре в купальне стало сливочно-густо от поднявшегося в воздух пара… Где-то в углу, на деревянной подставке валялись кремний, ведро, мочалка и ковш, но покоритель просто с наслаждением окунался с головой, намылив грубым куском дёгтя шёлковые чёрные волосы, непривычно густые. Гладкая кожа, ощущение чистоты, невесомости, долгожданное уединение и нежность пены нагоняли сладкую дрёму… и острое возбуждение. Он вынырнул, откинувшись на бортик и судорожно вздохнул, заколебавшись. «Если кто-то войдёт… Мы же просто гости», — под зажмуренными веками тут же вспыхнул образ округлых, крепких ягодиц и осиной талии с мягким, плоским животиком… Смуглая, нежная на вид кожа и едва-едва поступающие под струящейся тканью туники крупные соски на пышной, наверняка мягкой груди. Хотелось бы потрогать, сжать… Каково, интересно? Рука легла на собственные, плоские грудные мышцы и, задев чувствительный бугорок, скользнула ниже, на вздымающийся, напряжённый пресс, ниже, к густой поросли в паху и, наконец, к центру бурлящей в животе лавы, чтобы сжать до звёзд в голове и громкого всплеска, вылившейся за борт воды. «Нет осторожнее!» — он застонал пронзительно-громко, даже сквозь закушенную до боли губу. «Кох, блять», — рука под водой заработала быстрее и жёстче, наказывая и одновременно поощряя, давая волю фантазиям, гуляющим в медовых, поплывших очах, меж стрелочек ресниц и окружения багрового безбрового уродства. Он тяжело дышал и раскраснелся, разведя колени дальше в стороны и позволив внутреннему взору обернуться к лунной ночи и гибкому, верткому телу, дрожащему в абсолютной власти его объятий. К горящим яростью бездонно-синим океанам покорительницы воды, кусающей свои нежные, бархатные уста у него под носом, кидающей в него угрозы и проклятия и… Хнычущей от страха, невольно, молча умоляя её не трогать. Он, разумеется, не стал. Но сейчас… Его ничто не сдерживало в рамках. Он оскалился притиснув девчонку к ближайшему дереву и сорвал одним движением мешающее, дразняще-облегающее платье, а под ним… Она была голой и готовой на всё, сопротивляющейся едва-едва, для вида, стреляющей глазками из-под ресниц. «Да…» — выдохнул он, надавив ногтем на головку, чтобы усилить остроту ощущений, прочувствовать полнее, как ворвался в её узкое, невинное чрево и дикарка, обхватив его стройными, чуть острыми коленками, подалась на встречу, ластясь, выдыхая морозный воздух ломкими, пронзительными мольбами, мечтая, получить в себя семя рода Созина. «Глубже, ещё, сильнее» — звучало у него в голове… И вот, на грани… Он неожиданно ощутил взгляд, между явью и бредом похоти. Вожделеющий, жадный, облизывающий всю его плоть до самых костей, сладострастный и жгучий, живой, как прикосновение, лапающий лицо. Руки, крепко обхватившие за пояс, когда он, задыхаясь, кончал в тесное, шёлковое лоно... не были женскими. Дробь костяшек по дереву заставила его подорваться, поскользнуться, треснувшись затылком о камень, и снова резко выпрямиться, сев. — Племянник, ты ещё долго? — Да, я, — слишком сипло и слишком тонко, каждым звуком выдавая то, чем только что занимался. Не успевшая остыть вода начала в конец закипать, — Кхем, да, сейчас выхожу! Секунду! «Ненавижу путешествовать с дядей!» В ванной царил погром. Весь пол был скользким, в лужах серой пены, в удушливом, как в бане пару стоял мускусный запах секса; сама грязная, в разводах, бадья оказалась наполовину пуста… И вся одежда Зуко предусмотрительно брошенная им на пол идеально подходила на роль половой тряпки. «Я, действительно, ненавижу это. Придурок. Конченый идиот. Азула точно не оказывается в таких ситуациях.» И едва удержался от того, чтобы стукнуться гудящей головой о стену — выбить оттуда словосочетание «Азула дрочит». «Пиздец, Зуко, просто пиздец.» *** Лёжа на жёстком матрасе под тонким, чуть колючим одеялом изгнанник не мог уснуть, дожидаясь, когда вернётся дядя. Уборка заняла не так много времени, спасибо Агни, принц был покорителем и высушив свою одежду (которую неплохо было бы постирать, но не сегодня), испарил всю воду в помещении, протёр бадью найденной щёткой и был таков, с полотенцем вокруг бёдер. Айро милостиво отпустил красного, как варёный краборак, племянника идти спать, заверив, что воду из колодца принесёт сам. И вот, судя по внутренним часам, уже минут тридцать, златые радужки сверлили потолок, задаваясь самыми разными вопросами. «Белые лотосы, дядя — магистр. Магистр чего? Какое это отношение имеет к Ба Синг Се? К Царству Земли и к моему Народу? Это может представлять для страны Огня угрозу? Должен ли я что-то делать? Что я вообще могу сделать?» Усталость вытягивала жилы из тела, размягчая вечно напряжённые плечи и рисуя глубокий, синий круг под правым глазом. «О чём я подумал… Там, в конце. Это же… Тот раз на пароме, тот парень с соломинкой. Джет. Я подумал… О нём? Какого хрена я подумал о нём в такой момент?» — и разозлился на себя ещё больше, ощутив, как зачистило сердце в груди. «Потому что он единственный, кто смотрел на меня так. Не с жалостью и не с презрением, не потому что я принц, хоть и в изгнании.» «Очнись, Зуко! Он же, того… Не девушка», — возразил внутренний голос. И парень, досадливо хмыкнув, повернулся на бок, к кухне. В закрытые ставни барабанила разбушевавшаяся непогода, насвистывал ветер, с грохотом углы обрисовала вспышка молнии. «Но будь он девушкой!..» — с отчаянной, надломленной, вынашиваемой три клятых года болью прошептал принц, чуть подрагивающими, потными пальцами накрыв левую половину лица. «Я никогда раньше не видела человеческое лицо с ободраной кожей. Это мерзко», — конечно, мерзко. В этом и был смысл. В омерзении, которое Зуко вызывал у отца всю свою сознательную жизнь. А теперь Озай просто поделился им с миром, чтобы каждый, единожды взглянув на отверженного наследника престола, понял что к чему. Скрипнули дверные петли, тихонько мурлыча себя под нос в опочивальню вошёл дядя Айро. Зуко тут же зажмурился, зачем-то сделав вид, что спит. Старик потоптался на месте, тяжко вздохнул и направился к свободной кровати. — Я знаю, что ты не любишь говорить об этом, Зуко, — крякнув он взбил твёрдую подушку и забравшись на кровать, не стал задергивать ширмы, — Но если бы… Если бы я только мог, если бы был там в тот день, — тихая сталь, к несчастью, заглушала и ливень, и громовые раскаты и вой то-ли ветра, то ли треска воспоминаний, — Я бы с радостью занял твоё место, племянник. Но это была не моя судьба и не моё бремя. И шрам этот носить придётся тебе… И только тебе решать, сколь глубока эта рана и когда она перестанет болеть. Оставь прошлое в прошлом. Единственное, что есть хорошего в полночных дяденых словоизвержениях — отсутствие чая. Повисла мокрая, мрачная тишина, накатывающего сна. — Дядя… Можешь сказать? — едва размыкая губы, решился спросить молодой человек. — Ммм? — причмокивая, отозвался старик. — Белые лотосы… Чаи, пайшо… Это что вообще за секта такая?.. — Мхн, племянник, это не секта, — смачный, приглушенный ладонью зевок, — это клуб любителей пай-шо. — Любителей пай-шо? — раздраконенно, поморщившись от звона в ушах, передразнил юноша, — И чем же вы там занимаетесь?! — Ну, что за вопросы? Играем в пайшо, конечно же! — заворочавшись, судя по звукам, проворчал Айро, — Спи, Ли, ночь уже. — Да, ну?! Не хочешь подробнее рассказать мне об этих твоих играх?! — рявкнул вконец обозлившийся Зуко. На ладони вспыхнуло пламя, резко озарив комнату рыжиной, отразившись в широко распахнутом целом глазе. — Ох! Племянник! — воодушевленно откликнулся привставший на локте Муши, — Я так давно ждал этого дня! «Вот оно», — решил юноша. Стихия в его руках заинтересованно вздулась и дрогнула. — Смотри: первыми ходят белые, хотя, я конечно, предпочитаю играть за красных… — Дядя! — отчаянно простенал парень, затушив свет и ударив себя в сердцах по лбу. Генерал ехидно усмехнулся во тьме. Глубокие морщины чуть разгладились, глаза слепо сомкнулись… Сильный, надёжный храп.