Ба Синг Се

Зуко мог хронически недосыпать месяцами. Ночь, две, три… Сколько недель он провел, всматриваясь в матовую гладь металла своей каюты? Обдумывая одну безумную теорию за другой, разрабатывая план, представляя себя на месте последнего загнанного старика-монаха погибшего народа. Попытка спасти дивизию благородна, но… Она не оставила Озаю выбора. Хозяин Огня покарал упрямого глупца за безумную, недопустимую несдержанность! Столетний аватар, лелеющий план мести всей Стране Огня и императорской семье. Опыт, сила и ненависть помноженные на четыре стихии и древнего духа Порядка, чьё имя стерто из летописей временем. Кому, как не наследному принцу защитить свою родину от этой напасти? Он верил в истину, как в любовь своего отца, в своих подданных и законность права на престол. Верно ведь? Я ему дорог. Озай мог просто убить меня. Но он лишь восстановил честь династии ценой… Лица кронпринца. Во всех смыслах. Чем ещё может быть возложенная на плечи юноши миссия, если не шансом? Возможностью искупить вину? Оказанным величайшим доверием ему, родному сыну и прямому наследнику? Разве будь это настоящее изгнание, лорд поручил бы Дракону Запада воспитание и тренировку отщепенца? Генерал — живая легенда Огня. Нужно быть немо-глухо-слепым идиотом, чтобы не заметить, как часто во время их путешествия дядя прибегал к помощи тайных агентов и просил у короны дополнительного финансирования. Но главным в операции оставался именно Зуко. Под его руководством проходили поиски… Насколько бы проще стала жизнь, если бы команда была в курсе? Но намёки, громогласные причитания и идиотские отмазки Айро красноречивее некуда свидетельствовали о высоком ранге секретности. Принц оставался одинок в своих стратегиях. С рассвета до заката и под сенью звёзд… На единственном корабле, дрейфующем в открытом океане меж целым враждебным миром и закрытой границей родины. Без. Права. На ошибку. Сто лет вынашиваемой мести. Коварство, не ведающее пределов. Человек, обладающий космической мощью… И его последний шанс стереть с карт нацию, спалившую весь род Осеннего Господина. Тринадцатилетний мальчишка, шугающийся чужих прикосновений и собственных способностей к покорению из-за надуманных капризов!.. Самый жалкий потомок Созина! Слабый! Бесхребетный! Тупоголовый придурок, не умеющий держать язык за зубами! Он будет противостоять последнему Аватару Воздуха? Даже не смешно. Те наивные бредни в зале совета. Агни Кай. Бездарность, очевидная на фоне младшей сестры! Все предыдущие тринадцать лет сплошных провалов и неудач! Но, несмотря ни на что… Отец счёл его достойным. И Зуко не смел, физически не мог разочаровать лорда вновь. Нет, только ни тогда, когда на кону судьба всего государства! Как прикажете капитану «Вани» уснуть, накрывшись весом оказанного доверия? С такой ответственностью вместо подушки под головой? На матрасе из насмешек людей, которым нельзя ничего узнать, ибо груз правды не по зубам даже несгибаемому лейтенанту Джи. Мы не ищем Аватара, ребята. Мы, действительно, его найдём. Этой ночью золотые глаза не закрылись, всматриваясь в изгибы трещин на каменной кладке, задаваясь одним вопросом. Не в первый раз. И от его звучания все кости в теле превращались в желе, а кровь — в студенистый бульон. «Что… Что если все эти три года… Заблуждался именно я?» Жуткая мысль, ммм? Увы, но изменнику Ли уже не тринадцать волнующих лет, чтобы прятаться за юношеским максимализмом и иллюзий… Иллюзией… Предположением, будто… За ними с дядей точно следили. Причём очень нагло, настолько выбешивающе, вызывающе дерзко, что челюсть сводило со злости. «Борцы за Свободу», Джет. Преследовал обоих с полудня, если не раньше! Шарился в их доме! Спёр кремний! И, что куда хуже, стащил и сожрал остатки вчерашнего ужина, не постеснявшись оставить грязную миску под дверью. И внук Азулона её мыл за блоховшиным ублюдком! Вместе с обслюнявленными палочками. Чтобы краснея, бледнея и что-то там, он сам не помнил что, блея в своё оправдание вернуть посудину в руки изумленного торговца тканями. «О, простите, господин Ву. Я просто был слишком голоден…» Ладонь с хлопком приземлилась на залитую краской стыда здоровую половину лица. «Понимаете… Мы с дядей… Я пропустил обед и…» Несмываемый. Вечный. Позор. За который кто-то заплатит своей дешёвой плебейской кровью. Принц нашарил в колючем, сером пледе дырку и горько усмехнулся. Какая разница? Изменник ниже последней тощей змеекрысы. И забился он в самую глухую дыру, опустив руки, сдался. Капитулировал судьбе! Она же с самого рождения намекал, что его место где-то в пыли под скрипящими половицами, так смысл дёргаться?! — Солнце встаёт, племянник! Начинается новый день, а с ним и - новая жизнь! — омерзительно бодро пропел дядюшка. «Ли» зажмурился и повернулся на другой бок, к стенке, оттягивая неизбежность. Топтание на месте, шорох задетого стула, зевок, сопряженный с протяжным скрипом открываемой форточки… — Прекрасное голубое небо… А эти пухлые облачка похожи на белоснежных, порхающих ягнят! — плеск воды из кувшина… Дядя ставит чай. — Дядя. Козлобараны. Не. Летают, — процедить юноша, откинув худенькое одеяло и свесив ноги с кровати. От резкого движения кольнуло висок, и «Ли» сморщился, запустив руку в растрепанные со сна вороные лохмы. — Доброе утро, племянник. Будешь зеленый с жасмином или чёрный со специями. — Айро расчесывался "неприметным" гребешком из вулканического стекла ручной работы, такой же отвратительно бодрый, как и представлял Зуко. — Утро добрым не бывает, — растер синяк под глазом, надеясь смахнуть липкий песок с ресниц… И щелчком разбудил огонь — алый, взметнувшийся язычок на кончике ногтя. — И тем не менее. Нас ждёт долгий день, новая работа и множество приятных встреч. Пожалуй, заварю зеленый с жасмином. Специи с утра — вредно для желудка… — пламя полыхнуло и зайчиком перепрыгнуло в центр ладони, ласково ластясь теплом, рассветным солнцем, чей неспешный ход по небосклону всегда в сердце покорителя. Агни, не оставь во тьме. — Без разницы, разогрей мне воду для омовения, если не затруднит. — Да племянник, в умывальной чаше, — мир вокруг казался слишком тусклым, не хватало тёплого тона, словно кто-то вытянул краски из жизни. Собственное смятое отражение равнодушно пялилось с водной глади, лишь запретные искры потрескивали на пальцах, такие невероятно лишние в этом монохромном*, серо-зелёном мире. Вода из каменной чаши жидким льдом врезала по лицу и принц скрежетнул зубами от раздражения: — Дядя, я же попросил погреть воду?! — Правда? Ох, извини, Ли. Я не расслышал… Раз уж ты умываешься, не мог бы… — стоя у плиты, помешивая ароматные листья в небольшом оловянном котелке, безмятежно улыбнулся Муши. Лучики морщинок ехидной сеточкой расходятся у чайно-золотистых очей, придавая немолодому мужчине плутовато-загадочный вид. Кисть, вспыхнувшая факелом с шкворчащим шипением окунается в несчастный, мгновенно забурливший умывальник, из которого, как из портала в другое измерение повалил густой белый пар. — Ох, извини, дядюшка. Кажется я не рассчитал силу, — в такие моменты ребёнок умильно походил на отца: вроде бы абсолютно бесчувственный, но некая аура ненависти, испепеляющая всё живое, всколыхнет родственным теплом Синего Дракона из глубин души. Айро плеснул готовый напиток в чашечки из тёмного дуба, чуть более глубокие, чем полагает классика чайной церемонии. — Жасминового чаю? — Я. Не. В настроении. Пить. Чай, — тяжкий вздох. Эти ужасные тени, даже под обожжённым, сощуренным глазом, осунувшийся, болезненно-зеленоватый вид… — Попробуй помедитировать, — старик качает головой, обеспокоенно поджимая губы, и юноша сглатывает подступившую к языку желчь. «Хватит. Дядя не виноват», — молча садиться в отсвет окна на полу, положив руки на колени, и сосредотачивается на дыхании, силясь поймать первые рассветные лучи. «Вдох-выдох-вдох» — покорение — это дыхание. Научись владеть собой — и покоришь своей воле силу десяти тысяч солнц. … Может из-за таких афоризмов Народ Огня и решил захватить весь мир? Он улыбнулся, и Айро довольно выдохнул в чашку. Глубокий, обволакивающий вкус зелёного чая с лёгкой горчинкой цветочного послевкусия и день, обещающий свежие впечатления. Как утро может быть плохим? Это время, когда жизнь начинается заново. *** Маленькие, мягкие, нежные… Тёплые. Она передвигалась, неслышно цепляясь за чёрные доски, у них под ногами. А за спиной глубокая первобытная стихия. Сырость. И зов. Земля тоже послушно льнет к костяшкам, когда она прикасается, твёрдая, но податливая, почти живая. Что такое жизнь? Морика принюхалась, надеясь, что те двое уйдут, оставив её наедине с добычей, но Дай Ли никогда не отступают так просто. Мороз от которого стекленеет сущность прошёлся вдоль гибкого позвоночника. Лаогай её родина. И могила. Ещё с полчаса хищница кружила, вбирая аппетитные запахи: «боль, страх, желание, радость, печаль и глубокое горе…» — вся прелесть чувств была ей неведома, но, подобно аромату топленного шоколад и свежей выпечки, распаляла аппетит. Урчание ненасытного чрева… И осторожность. Она была не одна в первую ночь, но с той поры прошло много времени, и где стая? Самые сильные, самые быстрые, самые ловкие — ничто. Просто пыль в жестоких лучах этого. — У-у-убивца-а-ар! — зло прошипела она, исторгнув проклятье из глотки, глядя пульсирующей краснотой вверх, туда, где это затмевает собой всё небо… И сияющий, сакрально-нежный диск Луны. Когда-то Морика могла бы спеть о том возвышенном, трогательно-нежном чувстве, хрупким хрустальным бутоном расцветающем у неё в груди в полнолуние. Но теперь лишь тихо скулить, подвывая в надежде, что её глас благодарности будет услышан. И госпожа осветит слёзы радости, жаркую медную дань и лик, обращенный к мириадам ласковых звёзд. Голод. Слюна обильно стекла с крепких клыков, попадающих друг на друга в танце вечного холода. Уже давно и беспощадно онемели пальцы, а на когтях проступила изморозь. Чутье. Слух, знание, память — выживают хитрейшие. Самые приспособленные и терпеливые. Если её поймают в капкан, захлопнут в чёрную пропасть, сомкнув клетку над головой — она умрёт. Даже хуже… Никогда больше не ощутит тепла, не прольёт обжигающий жар в своё горло, не разомлеет, искупавшись в игристом цвете. С урчанием тварь уползла к гнезду — широким ребристым трубам, уходящим в недры Ба Синг Се. *** «Выходной.» Вот, бывает такое, что в дрёму пробивается луч, царапая разум сквозь веки. И ты качаешься на волнах уходящего сна, такого сладкого и безмятежного… И совершенно не хочется, чтобы он вдруг закончился. «Сегодня у меня выходной», — решил Джет и, насупившись, повернулся на бок. Свет, пробивающийся сквозь щели в кровле, солнечными зайчиками расчертил тёмный булыжник чердака, с наваленной прямо на пол соломой и разворошенным пепелищем в центре. Потянувшись, сладко зевнув и хрустнув для порядка шеей, Смеллерби встала. Не очень уверенно — скидывать греющую, собственнически обнимающую за талию руку, такую… домашне-мягкую совсем не хотелось. Но надо. Надо вытряхнуть веточки сена из спутанных, начинающих завиваться в кудряшки косм, продрать глаза, найти в углу ведро с водой, чтобы поставить на огонь овсяную крупу — госпожа… (жена старейшины рыбацкой общины) была очень щедра по отношению к несчастным приезжим сироткам, попавшимся под раздачу самим Дай Ли. Дай Ли. «…четыре, пять, шесть», — табун мурашек по спине. «Бл, свиньи», — скривилась девчонка у ночника. Тупорылые парни ничего не могут сделать сами, даже вынести за собой горшок! Прочем, хмыкнула юная леди, подхватив за ручки посудину: "Кто первый встал, тому и «лох»", — не долго думая, выплеснула мерзкое содержимое в дыру (окно, конечно же, окно) на крыше. — Чтоб тебя, они! — послышалось откуда-то снизу и рыжеволосая сдавленно прыснула в плечо. «Сделай гадость себе в радость», — настроение мгновенно поднялось вверх и, не желая останавливаться на полпути, вырвалось пронзительным, двойным присвистом. Доля секунды и оба «мужчины» стояли на ногах, выхватив оружие и таращась, непонимающе, друг на дружку. Лонгшот натянул тетиву до самой щеки с отравленной (ястребиное оперение) стрелой на прицеле, а Джет удерживал шуан гоу обратным хватом и раскачивался с пятки на мысок. Его «пьяная» стойка, на самый крайний случай. Секунда, две, три… — Какого хрена, боец?! — разразился матерной тирадой «коммондир». Лонгшот тяжко вздохнул, возведя к небу слезящиеся со сна горе-очи, и отложил лук и стрелы, преисполненный вселенским спокойствием всех поколений воздушных кочевников разом. Девчонка ухахатывалась, плача и хватаясь за ноющий живот, комкая серую рубаху. Гуань Инь и семеро грешников! Какие же они… О, Великие Духи! — Не смешно, Кох лицо забери! — он в сердцах отшвырнул парные мечи в угол, за свою лежанку и сплюнул под ноги. Ему снился такой сон! Хороший… Что именно в нём было так и не вспомнишь, но он определённо стоил того, чтобы продрыхнуть до обеда, забив на все дела и обязательства. — Мелкая, бесячая пакость! — и прежде, чем конопатая хохотушка успела почуять надвигающийся мохнатой тенью песец — грянул гомерический хохот. Безжалостно пригвоздив жертву к полу, мальчишка нашарил острые рёбра… — Ааа!!! Хватит! Садист! Щекотно!!! — сквозь слезы и смех давилась она… Но ни пунцово-красные щеки, ни жалобно изогнутые бровки, ни даже полузадушенные хрипы и подвывания не могли разжалобить мстителя. Удрученно покачав головой, Лонгшот взялся помешивать булькающее в котелке варево. Иногда, как сегодня, он чувствовал себя столетним стариком, окружённым неразумными малыми дитятками. Простреливающая боль в пояснице и затекшее за ночь плечо усугубляли подозрения. Огладив проступившую на подбородке колючую щетину, лучник горестно-тяжко вздохнул… И грозно сверкнул пламенным взором из-под нахмуренных бровей. Деревянная лопатка уныло плюхнулась в кашу — юноша с разбега влетел в копашащийся, гигикающий ком. — Пресвятая Киеши! — взвизгнула Смеллерби. — Тебе худеть надо, овцебуйвол! — просипел Джет — основной удар пришёлся именно в его спину, но, конечно… Вид торжествующей ухмылки на личике мелкой охотницы, предвкушающе потирающей лапки мгновенно привел его в чувства. — Кхе… Лежачих не бьют!!! Не бьют, Смеллерби!!! — грязная, стоптанная пятка выпорхнула из штанины в тщетной попытке отпнуть, но не тут-то было! Верткая девчонка мёртвой хваткой вцепилась в конечность. — Моли о пощаде, смерд! — полный раскаяния, жалостливый взгляд мокрого саблезубого волчары, припомнившего нежные детские годы, выстрелил в самое сердце Лонгшота. Увы, отныне и до конца времен верного другой. — Двое! Ахахапф-ного! — Белль схватилась за растрепанную шоколадную гриву немого, довольно усмехающегося лучника, но призрачные пальцы прошли сквозь, лишь чиркнув по загорелой коже лопаток. Незнамо сколько могли беситься дети, но в люк задолбили соседи снизу. — Имейте совесть, сорванцы!!! Доплатите квартплату! — брюзжание старого складского сторожа, у которого ребята арендовали захудалый чердак пробивалось сквозь плитку и деревянный заслон. — Катись в пень, старый хрыщ! — живо сориентировался предводитель «Борцов за Свободу» и ужом вывернулся из ослабших братских объятий, оставив синюю тунику в цепких пальцах. — Ах, ты мерзавец! Ну, спустись только, я тебя выпорю! Раз отец не допорол, так я добавлю! Иди сюда, сорванец! Спустись немедленно! Всю дурь вышибу! Как пить дать вышибу! Запыхавшиеся, вспотевшие и раскрасневшиеся подростки переглянулись и хором фыркнули. Смеллерби поправила развязавшуюся на груди шнуровку (рубаха Лонгшота была ей несколько великовата и вырез частенько съесжал с девичьего плечика). Её жених по старой привычке размял хрустнувшие пальцы и, зевнув, кинул трофейную тряпку в развалившего звездой Джета. Соломинка в губах дрогнула, переломившись пополам. — Утречка, чё-ли, — кивнула было… — Чуете? — Сук, завтрак! — в воздухе пахло гарью. Завтрак подходил к концу, когда сладкая парочка обменялись многозначительными взглядами. «Нужно сказать.» «Будет только хуже», — мотнула головой Смел и виновато потупилась в тарелку (одну из прихваченных со склада в доках). Ковырнула костяной ложкой слипшуюся овсянку… — Что? — кто бы сомневался, что он заметит? Джет мгновенно сосредоточился, отложив палочки в сторону и смерил обоих пристально-подозрительный прищуром. Мечтательная улыбка бесследно растаяла на устах. — К-кхем, — почистила горло рыжик, как никогда жалея, что отвечать предется именно ей, — Дело в том, что… В порту… В доках, кое-что случилось. Мы столкнулись с Дай Ли. — С кем? — сонно моргнув, парень приготовился слушать, пристроив подбородок на колено и обхватив ноги руками. — С Дай Ли. Они носят широкополые плетёные шляпы с зелёными кисточками и каменные перчатки на руках. Все поголовно сильные покорители. Они называют себя «хранителями культурного наследия Ба Синг Се» — девочка выразительно скривилась и изобразила кавычки пальцами, — Но на самом деле они просто держат людей в страхе. Они могут что-то делать с головой. Мы с Лонгом что-то увидели, что не должны были. И они стёрли нам память. — Что?! Стёрли память, как?! — мечник подскочил на ноги, гневно дыша и стиснув кулаки, его черно-карие омуты поминутно пересекались с изумрудными искрами Белль, очаровательно-напуганной, сбледнувшей с лица… Отчего кровавые брызги на шее стали чуть ярче. — Я не знаю. Просто я забыла целый час своей жизни, если не больше. Всё… Какое-то мутное, как ночной кошмар. Я знаю, что это было страшно. И важно, но не могу ничего нащупать, воспоминания просто ускользают и каждый раз… Я слышу его голос. Он считает: «три, четыре, пять, шесть». И всё. Лонг тоже не помнит, верно? — она прекратила колупать варёную крупу и с надеждой уставилась на любимого, но тот только тяжко вздохнул, поджал губы и, как и вчера вечером, согласно кивнул. На сама деле, юноша помнил иначе… Боль, сдавившую глотку, словно удушье черно-сизого дыма из далёкого-далёкого детства и надрывный кашель, чьи-то остроносые сапоги перед самым носом и суровая хватка… А под конец рассыпчатый, жгучий перец во рту. Тьма. Но сути это не меняло, а описать он был не в силах. — К-как?.. Как много они могут забрать?! — сипло переспросил мальчишка, пялясь в даль у них над головой. «Очень дурной знак. Очень», — чуть не плача, скривилась Смеллерби. Но невозмутимо продолжила. — Местные рассказали, что они могут изменить человека. Полностью. Сделать его совсем другим. Маньяка-убийцу превратить в примерного семьянина и… наоборот. Они следят за порядком, чтобы все были довольны жизнью и не бунтовали, а ещё… Здесь нельзя говорить о войне. Вообще. Люди Огня — табу. Те, кто пытаются рассказывать о фронте просто исчезают и не возвращаются. Дай Ли контролируют почту, отслеживают всех «подозрительных» приезжих… И вообще. На Джета стало страшно смотреть: брови сведены, на скулах играют желваки, губы сжаты в тонкую бледную нить. Он молчал и просто пялился в никуда… На первый взгляд. «Это конец. Я была права, ему было лучше не знать.» — Я к тому, что заниматься «Борьбой за Свободу» — опасно, Джет! Даже хуже! Если ты не оставишь старика в покое, то… — Как. Ты. Можешь? — мертвенно спокойным тоном спросил он, — Как вы оба можете?! — он, наконец, оторвался от скола на потолке и оглянулся на друзей с болезненным, щемящим душу выражением. Оскорбленная гордость, гнев предательства и какое-то брезгливое презрение переплелись в его глазах, искривленных дугой губах и раздувшихся крыльях носа. — Можем «что»?! — воинственно вскинулась девушка, скрестив руки на груди. Лонгшот равнодушно дожевывал последнюю ложку, прикинувшись глухим и слепым, как он всегда поступал в этом случае. — Забыть наше дело! Люди заслуживают знать правду! Заслуживают жить свободно, а не в вечном страхе, ожидая что в любой момент их могут… Да, хуже, чем убить! Этот город нуждается в нас! В сопротивлении! В справедливости, кох подери! — он весь вспыхнул знакомым, фанатичным огнём. — Нет! Не нуждается! Ба Синг Се — «самое безопасное место на земле»! Это — то, в чём нуждаются люди! Правда и так всем известна! Ты всё равно ничего не изменишь, Джет! Он горько усмехнулся, остыв так же резко и неожиданно, как разозлился. — Ты права, Смеллерби. Один я не справлюсь, — соломенка в зубы, крюки за пояс, кофту на плечи и ловкие пальцы уже деловито зашнуровывают броню. Неловкую тишину прорезает остокохчевшая мелодия, которую лидер всегда насвистывает перед «делом». Именно с таким расслабленным выражением на рыселисьей морде. И что-то, очень похожее на здравый смысл, подсказывало, что ничем хорошим эта история не закончиться.