Знаменитый питерский гей

      Идиот. Абсолютный идиот. Антон повторял это себе бесконечно на протяжении всех этих полутора дней. Причем он не мог сказать, что в полной мере сожалеет о том, как поступил, потому что все его слова тем вечером в клубе были максимально искренними, но тем не менее последствия оставались последствиями, и Антону приходилось молча кушать факт, что Арсений не отвечал уже второй день. Никому.       Первый раз Антон позвонил ему сразу же после того, как Слава Комиссаренко сказал, что тот стремительно уехал. Благо, потом он добавил, что, вроде как, Попов вызывал такси. Конечно же, Шастуну хотелось убедиться, что тот добрался до дома в сохранности и не словил сердечный приступ где-то по дороге, но после примерно десяти вызовов, которые так и остались не отвеченными, он всё же решил, что перенесёт решение сией проблемы уже на завтра. Завтра эта проблема решаться не хотела. Арсений так и не отвечал ему ни на звонки, ни на бесчисленные сообщения. Антон поехал караулить того в бар, заодно хватая с собой ноутбук, чтобы был повод не выходить оттуда весь день, но это действие плодов точно так же не принесло. Арсений туда не заглядывал ни утром, ни вечером, когда в середине бара уже собралась та самая элитная компания из членов клуба фанатов Попова. Знакомая Антону девушка в шубе, только уже другого цвета, смотрела на него взглядом, который Шастун не мог прочитать, и каждый раз при этом взгляде Антон вспоминал её ямочки на щеках, когда он передавал той пять тысяч за выигрыш в споре, и как Арсений надувался от злости, что так веселило Шастуна. Было ощущение, что это произошло так давно, хотя на деле этот временной промежуток был длиной чуть меньше двух месяцев. После таких мыслей Антон хватался за телефон, но уведомлений там так и не было. Более того, Антон сильно не любил игнорщиков, но сейчас готов был молиться, чтобы Арсений резко стал одним из них, потому что тот его сообщения так даже и не прочитал. Оксана с Ирой смотрели на него как-то грустно и обеспокоенно.       Когда Антон принялся узнавать о местонахождении Попова у Воли, тот ему чуть голову не открутил прямо через телефонную трубку. Где-то минуту Шастуну пришлось терпеть угрозы в свой адрес, чтобы узнать, что Воле Арсений так же не отвечал, правда Паша сначала думал, что тот опять прохлаждается вместе со своим «хахалем», и только после звонка Антона понял — «хахаль» точно так же не в курсе. Кое-как Антон лёг спать с мыслью, что он ещё и Пашу заставил беспокоиться зря. Или, может, не зря, потому что на следующий день, когда минуло уже два часа, Воля позвонил ему и с одышкой сообщил, что Арсения дома нет: на входе крайне недовольного вида вахтёрша сообщила, что он покинул здание ещё с раннего утра. Паша поспешил остановить все бездумные порывы Антона в этот же момент позвонить в полицию как минимум потому, что такой тотальный игнор — не новая вещь в практике Арсения, но что-то внутри Шастуна неприятно подсказывало, что не всё тут так солнечно. Не зря же тот на улицу выходит только когда убедится, что машина такси его уже ждёт. Но Воля был отчасти прав: Арсений — большой мальчик, да и не самый хилый. Поводов переживать у Антона, кроме факта, что Попов решил не заглядывать в телефон более суток, было действительно немного. Тем не менее, несмотря даже на то, что внутренними дебатами в голове Антона было решено успокоиться и подождать, он всё же проверил, остался ли в его телефонных контактах номер, который был записан коротко и чётко, в отличие от всех остальных — Журавль. Остался, спасибо и на том. Правда звонить по нему Антон должен был только в действительно крайних случаях.       Одна единственная мысль в его голове всё же была положительной, и он цеплялся за неё, чтобы хоть как-то отвлечь себя от, по факту, бесплодных переживаний. Он провёл в этих раздумьях всю беспокойную предыдущую ночь и к сегодняшнему вечеру был достаточно хорошо убежден в своей правоте. Антон знал, что он должен сделать дальше в своём боевом плане по спасению одного конкретного мужчины от самобичевания: он должен Арсения сломать. Других вариантов попросту нет. Тот настолько забетонировал себя в свои убеждения, что достучаться до него можно было только с помощью тарана. Если переводить всё на принцип кнута и пряника, то здесь был явно необходим кнут, потому что Арсений, судя по всему, сидел на безуглеводной, и пряник ему вообще ни в какое место не упал. Антон это на интуитивном уровне ощущал — Арсения нужно расколоть. Его, как ежа, нужно было оглушить, чтобы он не смог сворачиваться в колючий клубок и наконец открыл свой мягкий податливый живот. Это было самое логичное решение, пусть на другой чаше весов и лежала вероятность оттолкнуть Попова от себя окончательно, если Антон ошибался. Только дело в том, что Шастун настолько хотел сделать так, чтобы Арсений не боялся искренности, не дергался каждый раз, когда Антон делал для него приятно, что готов был пойти на такие риски.       Ведь он, чёрт возьми, Антону нравился. Поначалу он сам думал, что его мозг лишь реагирует положительно на очередной яркий возбудитель (а возбудитель из Арсения был ещё какой, но об этом, как-нибудь, в другой раз), всего-то, как младенец, веселится от мелькающего яркого объекта перед ним, но нет. Антон каждый раз смотрел на него, а в голове происходили маленькие взрывы, из искр складывая «восхитительный, восхитительный…». Арсений и был таким — восхитительным. Он, как Безумный Шляпник в самом очаровательном обличье, был физическим воплощением слова «спонтанность». Как Антон и говорил при самой их первой встрече: никто никаким образом, включая, наверное, даже самого Арсения, не мог знать, что у того происходит в голове. Она у него работала будто по другим алгоритмам, за счет другой операционной системы, и это будоражило мозг Антону до мурашек на коже. А сколько он с Поповым смеялся… Это было поистине удивительно. Он — сам комик, и пусть даже порой он похрюкивал с тупорылых мемов про то, что «волк — это тот, который волк», но то было в моменты наедине с самим собой, на публике же искренне рассмешить Антона было не самым легким занятием. А Арсению это удавалось даже без минимального усилия. Ему стоило лишь сказать что-то совершенно неожиданное, и Шастун заливался громким смехом, смущая прохожих своими конвульсиями. Весь юмор Арсения, как и он сам, был неожиданным. Так вот какая комедия была, оказывается, у Антона любимой…       Лишь эти вещи заставляли Шастуна думать об Арсении постоянно, что уж говорить о банальной привлекательности. Этот факт даже и озвучивать было смешно. Про таких, как Попов, люди говорили о красоте независимо от их пола и ориентации. Он был красивым, как красивой может быть искусно сделанная ваза, фарфоровая статуэтка или картина в музее — просто красивым, без добавления слова «мужчиной». И, кажется, Антон увяз крепко. Такой фейерверк в человеческой шкуре, как Арсений — именно то нескончаемое развлечение, за которым он гнался, к которому стремился с самого детства. Родители Антона, увидев сына с мужчиной, конечно, рады не будут, ну да и пёс с ними. Не слишком уж их мнение, как и мнение кого угодно, кроме самого Шастуна — ценная вещь, чтобы ради неё упускать такой жизненный джекпот, как Арсений Попов.       На часах было тревожное «полдевятого», и Антон стоял посреди гостиной, тыча уголком телефона себе в губу. Где-то глубоко внутри теплилась надежда, что тот завибрирует уведомлением, но верилось уже с трудом. Арсений даже не появлялся в сети с самого сегодняшнего утра. Антон смотрел впереди себя стеклянными глазами, тратя всё внимание на мыслительный процесс в голове, и был уже практически одетый. Если уж станет совсем тревожно, он думал даже поехать в бар к тому самому «бомонду» — вдруг те могут пролить хоть каплю света на ситуацию. Чёртов престарелый петушара. Шастун за себя меньше переживает.       Раздался звонок в дверь. Антон чуть покосился в ту сторону, не спеша открывать — сыграла подростковая привычка «я не буду утруждаться, ведь я никого не ждал». Но потом Антон быстро сообразил, что он уже не в детстве, где в воронежский подъезд при наличии силы может забраться любой бомж, и поспешил к двери. Проверив личность пришедшего, он со скоростью света открыл все замки. С порога на него взглянули пронзительные голубые глаза.       Арсений был буквально сырой. Он потирал руки друг о друга, весь сжимаясь — было понятно, что тот до ужаса продрог. Это сколько надо было находиться на улице под сегодняшним снегопадом, чтобы так промокнуть? Антон пялил на него широко раскрытые глаза, теряя хоть малые способности к коммуникации.       — А как ты сюда... — всё, что его мозг сообразил в эту секунду.       — Друга встретил. Он живёт тут в квартире, противоположной тебе, — тихо пояснил Арсений, и Антон не мог перестать смотреть тому в чистые, большие глаза.       — А, тот наркоман…       — Да, именно он.       Оба замолчали, и лишь Арсений продолжал переминаться с ноги на ногу, пока по его шапке вниз на щеку скатилась капля.       — Господи! — до Антона внезапно дошло, кто и в каком виде перед ним стоит, и он хлопнул себя по лбу с размаху, отходя в сторону. — Ты почему такой сырой-то? Ты где купался?       — У меня телефон с утра разряжен. Я такси не мог вызвать, — пролепетал Попов, всё стоя на пороге. — Шёл сюда пешком.       — Господи… — в очередной раз ахнул Антон, продолжая оглядывать мужчину с ног до головы. Тот шёл до него по улице один? Не на такси? Тогда понятно, почему у него был настолько запуганный взгляд. Эмоций для него, наверное, хватило на остаток жизни.       — Мне как-то Паша давно говорил, где ты живёшь, — даже голос его заедал от холода. — Я извиниться пришёл...       — Да хер бы с тобой был, — завопил на него Антон, хватая того за грудки и буквально втаскивая его в квартиру. — Извиниться он пришёл. Потом как-нибудь. Ты где был весь день? Откуда шёл? — завалил Шастун его вопросами, стягивая попутно шапку с головы Арсения и унося её в сторону ванной, морщась при этом от того, насколько та была сырая.       — Я на Фрунзенской был… — тихо послышалось от Попова. Антон глянул на того через коридор.       — На станции?       — На набережной.       Молчание.       — Ты дурак? Ты чё там забыл? — устремился к нему Антон, выхватывая у того из рук верхнюю одежду, с которой стекали капли. Аномальный снегопад сегодня был настолько ужасный, что не обошлось без нескольких аварий в центре, как Антон узнал из новостей в ленте. В паре метров от себя человека нельзя было разглядеть, а этот поперся прогуляться с утра пораньше, идиот. — И это всё снимай, — Шастун ткнул пальцем в сторону промокших брюк Арсения. Он по-быстрому отнёс одежду в ванную и сбегал в спальню, где достал из шкафа спортивные штаны и кинул ими в Попова, после чего встал в дверном проёме, упирая руки в бока и смотря на Арсения, что легким движением развернул данную ему вещь, разглядывая немного непонимающими глазами. — Спортивки, чё смотришь? — пояснил для него Антон, как для маленького ребёнка. Нужно признать, тот был на него сейчас сильно похож. — Знаю, что огромные. Подвернёшь, если надо.       Он постоял так ещё пару секунд, думая, после чего подошел к Арсению обратно, кладя руки на его щеки, чтобы проверить насколько тот холодный. Моментное действие, но Арсений тут же машинально прикрыл глаза от тепла ладоней. Кожа ледяная. Антон вздохнул, скинул руки вниз.       — Ну твою ж мать-то, бля, — он опять скрылся в спальне, хватая плед и шерстяные носки. Любимые, от бабушки. Он втюхал их Арсению в одну охапку к спортивным штанам. — Айс айс бэйби просто. В плед обернёшься, носки наденешь, — доходчиво объяснил он, уходя вглубь квартиры.       — Антон, да я всего извиниться… — начал было Арсений.       — Я сказал плед и носки! — рявкнул на него Антон из кухни.       Арсений вздохнул обречённо и опустил голову, отправляясь выполнять указания.       Антон направил его в сторону спальни, когда тот появился в проёме с пледом на плечах, чтобы, если что, он мог укрыться одеялом, а сам быстро настрочил Паше сообщение, докладывая, что Арсений объявился, после чего направился туда же с кружкой чая в руках. Сам Попов сидел на кровати и смотрел бездумно впереди себя, завёрнутый в антоновский плед, благодаря чему выглядел для того просто очаровательно. Он поспешил встать на ноги, как только Антон зашёл в комнату.       — Ты чего скачешь-то? — удивлённо спросил Шастун, всовывая аккуратно Попову кружку в до сих пор холодные ладони.       — Антон, я правда всего лишь хотел извиниться, — снова начал тот, вставляя тихое «спасибо» за чай между слов. — Мне очень неудобно за то, что наговорил, я прям места не нахожу. Я не знаю, что на меня нашло. Я, наверное, был не в себе, потому что, я клянусь, я бы и в жизни не подумал быть с тобой таким грубым. Я очень ценю твою заботу обо мне. Прости меня.       — Да и я что-то перегнул, — спокойно пожал плечами Антон. — Извиняй.       — То есть мир? — Арсений посмотрел на него с надеждой.       — Мир, — коротко ответил тот.       Образовалась тишина. Антон стоял расслабленно, смотря куда-то в пол позади Арсения, а сам Попов пару раз поджал губы и сделал несколько глотков горячего чая, ёжась и сильнее кутаясь в плед.       — Оставайся у меня, — предложил внезапно Антон, не меняя своего взгляда в сторону.       Арсений как-то помедлил, пытаясь понять смысл предложения, который на самом-то деле был довольно простой. Он замёрз, отстаньте от него.       — Не, Антон, спасибо. Немного неудобно было бы, да и телефон зарядить надо… Как думаешь, вещи успели подсохнуть?       Антон хмыкнул, поднимая глаза на него.       — Уже убегаешь? — Арсений замялся на этом. — Я ведь имел в виду всё, что сказал, знаешь это?       Попов замер, напрягаясь. Антон видел, как тот сглотнул в попытке успокоиться. Он аккуратно развернулся и поставил чашку с еле начатым чаем на столик, после чего поправил на плече плед и пошёл в сторону двери, не поднимая взгляда.       — Сможешь вызвать мне такси? — бросил он непринужденно, когда уже собирался проходить мимо Шастуна, но с глухим стуком к стене прямо перед ним резко пригвоздилась рука. Он глянул краем глаза на парня. Тот стоял с абсолютно невозмутимым видом, будто ничего и не происходило. — Антон… — нервно усмехнулся он, собираясь уже нагнуться и пройти под рукой, но вслед за этой самой рукой путь перегородило уже целое тело, аккуратно отталкивая ладонью Попова назад. Шастун смотрел ему в глаза.       Сломать.       — Мне, короче, бабушка в детстве историю рассказывала, она мне всегда так нравилась, — начал Антон совершенно спокойно, — про отца нашей собаки сторожевой, Айвы. У них рядом с деревней старая фабрика была, и там на охране рядом с воротами жил пес. Его, наверное, даже сами работники ссали, настолько он агрессивный был. На всех абсолютно огрызался. А потом ему бабушка моя с подругой стали из дома еду таскать понемногу, так он через год такой к ним ласковый стал. А потом вообще раздобрел, и на лапы задние вставать научился за еду. Стал местной знаменитостью. А бабушке работники рассказали, что его ещё молодого совсем нацисты натаскивали на оккупантов и ногами били. Вот он таким и вырос. Прикинь?       Арсений смотрел на него, хмурясь и не произнося ни слова. Антон видел в глазах: тот, похоже, с самой последней их встречи не вылезал из своих мыслей. Взгляд был слишком тяжёлый, уставший. Антон сделал к нему шаг вперед, и тот тут же попытался отступить назад, но оказался зажат в углу между столом и стеной.       — Мне очень жаль, что ты прошёл то, что тебе пришлось пройти, Арс.       Сломать.       — Но я хочу сказать вот что, — Антон подошел к нему ещё ближе, уже практически вплотную. Он мог видеть, как паника растёт в голубых глазах напротив всё больше и больше. Заметно было по каждому минимальному движению, по начинающему сбивать свой ритм дыханию насколько тому некомфортно. Он бегал широкими зрачками от Антона — вверх на лицо и вниз на грудь перед ним — до путей отступления позади Шастуна, что Арсений стремительно терял один за другим. — Если ты спросишь любого близкого тебе человека о том, чего ты стоишь, будь это Паша, Дима или Ира с Оксаной, или Ляся, что уже очень сильно по тебе скучает, то каждый из них ответит тебе — нет на Земле вещи, которую можно было бы на тебя обменять, — Арсений машинально упёр ладонь в грудь Антона, рвано выдыхая, а зрачки так и продолжали метаться. — И я скажу то же самое. Ты нужен всем. Ты бесценен. Шаришь?       — Пусти, — тихо, но различимо сквозь зубы прорычал Арсений, толкая уже Антона наконец от себя, но тот напрягся и не поддался.       Разорвать грудь.       — Ты заслуживаешь быть любимым, Арс, — ладонь Шастуна уперлась рядом с ухом Попова крепко.       Арсений дрогнул, дёрнув бровями и зажмуриваясь. Он уже больше не терпел. Он толкнул сильно Антона в грудь и в живот от себя, но тот не отступил, хоть и сморщился: больно. Антон был не сильнее Арсения, но больше, а это в данной ситуации играло самую главную роль. Последний всё продолжал упираться, толкаться, хоть и не сильно: навредить бы не позволил. Он держал веки крепко закрытыми, сжимая губы, а дышал тяжело, надрывно.       — Антон, прекрати, — захрипел он, держа голову низко. — Что за хуйню ты несёшь?..       Он с размаху толкнул Антона, но тот, до этого налегавший на него всем своим весом, лишь отшатнулся, на лету перехватывая рукой запястье Арсения и зажимая им второе у Попова на груди. Он приблизился впритык, ладонью второй руки хватая подбородок Арсения возможно чуть небрежней, чем стоило, и поднимая на себя, держа крепко. Тот брыкался, дёргал головой, но Антон сжимал челюсть сильно, держал так, чтобы можно было дышать друг другу в лицо.       — Ты заслуживаешь, Арс, — как раз и выдохнул он тихо, но настойчиво. Арсений дёрнулся прочь, но Антон схватился крепче. — Ты заслуживаешь, — повторил он, как мантру, стараясь вдолбить эту мысль как можно глубже.       Вспороть торс вертикально от шеи до пупка, чтобы видеть бьющееся там внутри сердце.       Арсений попытался ещё раз, но Антон опять вернул его за челюсть обратно. Шумное дыхание было неровным, с остановками. Этот звук поджимал под себя всю остальную тишину в комнате и казался оглушительно громким. Брови Попова были сведены до глубокой складки между ними, подрагивали от напряжения. Сам он продолжал жмуриться, и Антон видел — больно. Не физически. Гораздо более нестерпимо.       — Смотри на меня, — повелительно отдал он отказывающемуся открывать веки Попову, чуть дергая после этого его подбородок. — Открой глаза, я сказал, — уже более жёстко, резко.       Арсений поддался, поднимая свои пушистые ресницы, и Антон наконец увидел, как в течение короткого момента менялись в размере зрачки, фокусируясь и разгоняя туда-обратно собой материю радужки полюбившегося ему голубого оттенка. Антон смягчился внутри моментально, но хватку не ослабил.       — Я понимаю: больно слышать то, от чего так долго и упорно открещивался, — произнес он мягко, нежно, заглядывая прямо туда, внутрь этих чёрных кратеров у Арсения в глазах. Он правда понимал. Просто видел это, чувствовал, как можно безошибочно чувствовать страдания дорогого человека.       Ресницы Арсения подрагивали, когда взгляд бегал от одного глаза Антона до другого. Он вдыхал воздух интенсивно, и крылья носа дёргались, словно у раненого зверя. Он даже уже не вырывался.       И вырезать это сердце, сжимая в ладони сильно, не жалея.       — Я знаю, что он сделал, — тихо, с болью в голосе, что принадлежала не ему.       Арсений выдохнул с едва слышным жалобным стоном. Обмяк ощутимо в руках Шастуна. Брови поднялись внутренними концами вверх, и Антон видел:       Сломал.       По глазам было заметно, как тот отнёсся мыслями куда-то далеко в прошлое. Воспоминания были сильнее, они накрывали. Арсений проскулил ещё раз почти неразличимо, и ресницы принялись дрожать, пока глаза наливались хрустальным блеском, всё бегая и бегая из стороны в сторону.       Он починит. Соберёт заново.       Антон медленно ослабил хватку обеих рук, отпуская, позволяя Попову склонить голову, если нужно, но тот уже не стал. Он замолк, мелко-мелко подрагивая и дыша урывками, и Шастун положил руку на мягкий, шелковистый затылок, нажимая аккуратно и притягивая к своей груди. Вторая легла на спину, заводя плавно в объятия. Арсений всё молчал, едва ли дыша.       Антон наклонился к уху.       — Это не будет значить, что ты слабый, если не будешь сдерживать себя, — тихий, мягкий шёпот.       И тот обвил руки вокруг талии Антона, хватаясь сзади за футболку что есть силы, и всё, что прозвучало в тишине — глухой всхлип, прежде чем Шастун всем своим туловищем ощутил, как начало содрогаться тело в его объятиях. Арсений плакал тихо, действительно бесшумно, лишь иногда выпуская в плечо перед собой режущие тишину судорожные вдохи, а Антон просто держал. Держал крепко, виском утыкаясь в чёрный затылок, и самому, казалось, не хватало воздуха, когда каждый звук словно ножом резал внутренности его безжалостно. Он не знал, просто не сталкивался с тем, что кто-то может испытывать такую острую всепоглощающую боль, но сам чувствовал её жалящие отголоски, когда сжимал в руках дрожащее тело.       Он не знал, сколько они так стояли, но и не важно это было. Для него самого будто сейчас было необходимым удерживать крепко своими руками человека перед ним, точно если расслабится хоть на мгновение — тот разрушится и пропадёт бесследно. Нет. Это был даже не просто человек. Это прижимался к его груди Арсений — тот самый Арсений Попов с неотразимой улыбкой, обворожительным голосом. Человек-фейерверк. Он должен держать что есть силы. Он понимал, что для одного Арсения всё это — слишком много, поэтому он обязан разделить с ним всю ту лавину чувств, что накрыла так безжалостно.       Потом будет легче.       Так ещё бабушка в детстве говорила, когда Антон грустил. Если сейчас больно, то потом обязательно будет легче. Истина жизни, что всегда работала.       Когда оба они уже стояли спокойно, Антон отстранился плавно, мягко прикладываясь губами к макушке наклонённой головы Арсения. Он поднял с пола плед, что упал во время их борьбы, и накинул обратно на плечи Попову, укутывая плотно. Тот смотрел в пол абсолютно разбито, но, казалось, оба понимали, что то, что только что произошло, возымело будто терапевтический эффект. Антон взглянул на Арсения в очередной раз, после чего плавно развернул податливое тело и усадил на кровать. Он присел перед ним на корточки, прижимаясь щекой к колену, обтянутому серыми, пахнувшими кондиционером после стирки антоновскими трениками. Бессмысленный жест, но желанный, потому что Антон всё-таки чувствовал это дурацкое переливающееся чувство внутри — любит, любит, любит…       — Ты ведь понимаешь, что ты на сегодня здесь? — тихо и невнятно спросил он больше для приличия.       Арсений молчал, не издавая ни единого звука. Шастун вздохнул тревожно. Неужели сделал слишком больно?..       — Я сбегаю сейчас в магазин. Буквально пять минут, окей? А то я тут переживал эти два дня, всю еду в доме сожрал. Ничё не осталось.       Сверху послышался вырвавшийся невзначай смешок, чуть гнусавый и сиплый из-за севшего голоса. Антон улыбнулся широко, и что-то так по-глупому расцвело в его животе.       Он выпрямился в спине перед Арсением, проводя рукой по чёрным волосам, выцепляя наконец из-под них кусок уставших глаз за длинными ресницами. Тот перевёл взгляд на Шастуна. Такой разбитый.       — Прости меня, — искренне виновато произнес Антон, разглядывая лицо Попова. — Но я должен был.       — Ты знаешь? — хрипло отозвался Арсений.       — Да, я всё знаю. Но без подробностей, правда.       Арсений вздохнул, опуская голову.       — Вот Паша трепло.       — Эй! Я не говорил, что это он, — возмутился Шастун. — Не говорил же?.. — посмотрел он в сторону на секунду, действительно сомневаясь в своей адекватности, после чего сморщился, осознавая, что пропалился. — Бля.       Арсений посмеялся тихо. Какой прекрасный звук. Он подождал с секунду и потянулся вперёд к Антону. Тот затормозил его на полпути, и Попов взглянул на него немного непонимающе.       — Почему ты сейчас это делаешь? — спросил Шастун, смотря серьёзно.— Для меня ответ очень важен, подумай хорошо.       Арсений прикрыл глаза, решаясь просто прислушаться к мыслям. Он серьёзно устал.       — Потому что очень сильно хочу тебя сейчас поцеловать.       — Правда сам хочешь? — уголки губ Антона чуть расползлись в стороны. — Не потому, что считаешь себя обязанным?       — Нет, сам. Сейчас сдохну просто прямо здесь, если не поцелую, — немного раздражённо ответил он.       Антон усмехнулся.       — Не надо подыхать при мне тут.       — Ну так это правильный ответ? — Арсений едва заметно улыбался, хоть глаза всё ещё были невероятно уставшими.       — Да. Прямо в точку, — улыбнулся Антон широко и примкнул к губам напротив. Арсений был нетороплив и даже робок, и что-то подсказывало Шастуну, что такие поцелуи Попов просто так никому не дарит. Это заставляло ощущать ещё больший трепет внутри и выражать это нежное чувство через невесомые касания по аккуратному колену или щеке. Поцелуй был ненастойчивым, лёгким. Таким, как надо, чтобы показать: всё пространство рядом с Антоном — последнее место, где Арсению стоит бояться чего-либо.       Шастун плавно отстранился, заглядывая за опущенные ресницы.       — Магазин. Всего пять минут.       Арсений кивнул, и взъерошенная чёлка упала ему на глаза.       Антон схватил рюкзак и побежал на улицу, не закрывая дверь. Он знал, что сбежать для Попова было легче лёгкого — знакомая практика, но теперь это решение было исключительно на его воле, потому что всё, что было против этой самой воли, Антон уже сделал. Он сам лишь решил довериться.       Когда Шастун вернулся обратно, было всё так же тихо, и многотонный груз упал с плеч, когда он увидел стоявшие, как и до этого, ботинки Арсения у порога. Он прошагал до спальни, тихонько заглянул и увидел, что аккуратная фигура, завёрнутая в плед, лежала на кровати практически неподвижно, если не обращать внимание на мерное дыхание. Антон быстро отнёс покупки на кухню, окончательно забывая про коробку сырков, что купил им двоим для заедания стресса. Он вернулся в спальню в пижаме, после того как умылся, и на пару секунд остановился у кровати, просто разглядывая Попова. Тот, видимо, задремал, откинувшись на кровать. Отставленная ранее кружка с чаем теперь была пуста. Шастун, прислушиваясь к сопению, забрался позади Арсения, перекидывая через него руку и прижимаясь лбом в район шеи. Остальное — завтра утром.       Когда Попов вернётся домой на следующий день и зарядит телефон, он наткнется на пропущенные от Паши и Антона, переваливающие за сотню, огромное количество сообщений от Шастуна и присланную фотографию его самого, стоящего около моста на Фрунзенской набережной, снятую издалека.