Знаменитый питерский гей

      Запотевшее зеркало медленно начинало возвращаться в прежнее состояние, приобретая ясность от нижнего его края, и в этом чистом куске Арсений мог видеть низ своего живота, на котором покоились капли. Иногда те резкими рывками устремлялись вниз, но через несколько миллиметров замирали вновь. Он потянулся пальцами к коже, касаясь её невесомо, провёл кончиками от пупка вниз, по шершавому участку сбритых недавно волос. Застыл. Поднял ладонь выше, прошёлся по продолговатому шраму, оставленному после операции. Его Арсений перестал стесняться уже очень давно. Капли всё продолжали медленно стекать по тихо двигающемуся вниз и вверх животу. Эти движения периодически синхронизировались со звуком капающей в душевой воды. Арсений вернул вторую руку к первой, опираясь на белоснежный край раковины.       Не располнел ли он? Да вроде нет. Рёбра всё так же, как и раньше, выделялись по бокам грудной клетки бледными лёгкими тенями. Ключицы слегка напирали изнутри, натягивая кожу. А, может, слишком худой?.. Точно нет, скорее подтянутый. Для доказательства этого самому себе он напряг живот, и рельеф, что виднелся под бледной, покрытой пятнами родинок кожей, обрисовался уже более отчётливо. Нет, здесь пока что всё в порядке.       Вентиляция шумела, удаляя из помещения лишнюю влагу, а Арсений всё продолжал стоять. Он не знал, сколько минут прошло.       В зеркало, которое уже успело за всё время, что мужчина перед ним находился, отпотеть до верха, он посмотрел на своё лицо.       В принципе, довольно свеж. Правда, спустя некоторое время он начал подмечать, что морщины на лице уже перестали исчезать, когда прекращаешь щуриться или улыбаться. Да и в целом харя как будто шире стала. И само тело. Он не потолстел, нет. Просто стал… шире. Мама бы сказала, что возмужал, ссылаясь на фотографии с выпускного экзамена в академии, где тот стоял в чёрной форме и выглядел так, будто его можно было бы убить плевком — настолько тонким он был. Арсений бы сказал — постарел. Тем не менее, он понимал, что красив. В юношестве он об этом мало задумывался. Лишь когда над губой начала появляться первая щетина, которую (он не был настолько туп) Арсений сразу сбривал, а причёска сменила свой облик с «меня по-быстрому стрижёт мама» на «я подсмотрел это в каком-то зарубежном фильме», он начал получать завистливые взгляды со стороны сверстников и обильное внимание от противоположного пола. Обидным было одно — методом проб и ошибок выяснилось, что как раз сверстники, недолюбливающие его за спрос у девушек, Арсения и интересовали. Благо, в Питере ему дали понять, что таким, как он, быть нормально, и тогда свои внешние данные и харизму он мог применять уже на представителях его пола.       Он смотрел на себя в зеркало, разглядывал тёмные волосы, нос, который всегда казался ему странным, но у девушек вызывал неожиданное умиление и воспринимался как нечто очаровательное. Ляйсан раньше всегда тыкала в него своим аккуратным пальцем и после звонко смеялась. Рассматривал глаза. Те, как правило, нравились всем особенно сильно. Арсений был красивым. Это — как раз то, что ему говорили все и всегда.       Тогда почему же Антон проявлял к нему так мало интереса, особенно в последнее время? Он пытался раз за разом дать ему то, от чего другие никогда не отказывались, но тот не реагировал. Арсений всё разглядывал себя и разглядывал, крутя головой, телом, всё пытаясь найти весомый изъян, потому что, чёрт, что-то же, наверное, в нём не так. А что? Он никак не мог найти на этот вопрос ответа, и из-за этого испытывал самое его нелюбимое, ненавистное чувство. Выпрямившись перед зеркалом, он заглянул в глаза, и тут же волна презрения к самому себе накрыла его.       Арсений чувствовал себя беспомощным. Опять. Беспомощность душила его, убивала, и он бегал от этого ощущения год за годом, совершая в жизни поступки, которые успели создать ему образ абсолютно безбашенного, смелого человека, который никогда не сомневается ни в одном своем шаге. Это он, да — Арсений Попов. Московский кутила, информация о котором долетала до самых дальних столичных кругов светского общества. Вечно желанная дорогая брендовая кукла, высокий спрос на которую позволяет ей ставить условия большим шишкам. Мог себе позволить, ведь он — сильный и бесстрашный человек. А бесстрашный — значит независимый, самодостаточный. Точно не беспомощный. Никак нет.       Каждое своё чёртово движение он делал ради этой цели. Ради того, чтобы не ощущать себя беспомощным. Потому что это чувство было самым тёмным для Арсения, самым неприятным. Каждый раз оно подкидывало воспоминания, которые заставляли раздирать ногтями бледную, тонкую кожу на запястьях в попытке переждать панические атаки, сидя на крышке унитаза в «девятке» и стараясь дышать как можно тише. Воспоминания, которые иногда всплывали в страшных кошмарах, и ты просыпался, чуть ли не подпрыгивая на сырой кровати в агонии, и подушка, прижатая к лицу, впитывала и крик, и отчаянные рыдания. После рыданий желание убить себя в огромной, но такой пустой и чужой квартире, где никто бы не нашел, притуплялось, потому что сил на это просто не было. Это чувство относило Арсения во времена, когда он позволил превратить его из человека в ничтожество, и за это он себя ненавидел.       Хоть бы кто-то из тех, кто ждут его по пятницам в баре и с восхищением слушают его невероятные истории похождений, знал, насколько сильно, яро, жгуче Арсений себя ненавидит. Бесполезная пародия на человека, всеобщее разочарование, обтянутое кожей. Окурок, который бросил на газон какой-то невоспитанный мудак. Достоин ли он, вообще, жить? Имеет ли он, такой гнилой выродок, право тратить на этой Земле кислород? Он был готов отдать всё, что у него было, хоть себя самого, лишь бы повернуть время вспять и никогда не связываться с уродом, монстром, имя которому было Кирилл. Даже произносить его не хотелось, будто это являлось чем-то грешным. Только спустя годы пришло осознание, что обмануть его, одинокого человека, у которого в тридцать лет так и не было второй половины рядом просто потому, что жизнь распорядилась сделать его особенным, было проще, чем развести ребёнка конфеткой. Он сам больше всего на свете просто хотел быть любим. А тот его просто-напросто уничтожил. Сначала заманил, как пса, к себе в дом, а после издевался над ним до того момента, пока вся шерсть с боков не вылезла, а лапы не начали отказываться поддерживать тощее тело. И, казалось, последних сил ему хватило на то, чтобы сбежать, ведь, пускай все кости в теле были переломаны, где угодно было лучше, чем с ним, но тот так и не согласился его отпустить. Он продолжал охотиться за ним как в жизни, так и в самих собственных мыслях Арсения, из-за чего порой, когда ночи летом выдавались особенно тихими, он лежал в кровати на самом её краю, прижимая ко рту одеяло и роняя молча слёзы на подушку, и казалось, что он слышит дыхание спящего мужчины за спиной, а фантомная боль жалила участки тела, с которого уже много лет как сошли следы побоев, но оно помнило всё. Его тело помнило всё, и страх, переполняющий ужас сковывал мышцы, не давая повернуться через плечо, потому что в такие моменты казалось, что стоит только сделать это, и он наткнётся на своего собственного убийцу, лежащего там. Арсений чётко и ясно, как день, помнил последний раз в его жизни, когда он чувствовал себя беспомощным. Удивительно, что ему удалось пережить то время. Но, может, было бы лучше, если бы он не пережил, потому что теперь по ненависти после бывшего стоял он сам. Арсений ненавидел себя за то, что связался с ним, что позволил поддаться его гипнозу, за то, что поверил во все те ужасные слова, что он вдалбливал ему в голову. Он просто обязан был кричать о помощи, бежать в полицию, пусть там бы ему и рассмеялись в лицо: гляньте — мужик сам за себя постоять не может. А какой из него, вообще, мужик, из заднеприводного? Он должен был хвататься за любую соломинку, но о чём речь, если даже сейчас, когда тот объявился вновь, спустя столько лет снова начиная методично превращать жизнь Арсения в пытку, названивая с самых разных номеров, следя за ним, угрожая с сотен аккаунтов в соцсетях, ведь ублюдок почему-то искренне считал — именно Попов виновен в том, что ему пришлось уйти из балета. Даже сейчас Арсений леденеет от ужаса и не может сказать ничего и никому. А ведь решение всего в паре метров. Стоит ему сообщить о происходящем хотя бы Паше, тот быстро найдёт, как разобраться со всем раз и навсегда. Но Арсений просто не может. Как до слёз глупо.       Спокойно стало, когда рядом появился Антон. Впервые за долгое время беззащитным стало быть безопасно. С самого начала их общения Арсений его боялся, потому что тот не смотрел на него этим мерзким взглядом, словно прикидывающим, сколько будет стоить одна ночь. Он был из числа единиц, что смотрели на него как на забавного простого парня с придурью, и за это он ему нравился, а когда-то, помнится, Арсению тоже кое-кто нравился, и это обернулось ему судьбоносной трагедией. Но если бывший заманивал его к себе всё ближе и ближе, после чего полоснул ножом прямо по груди, и Арсений в страхе убежал, наскоро зашивая себе рану грязными нитками, то Антон насильно и больно срезал кривые швы, и, пока Попов отходил от шока, наложил новые, аккуратные, правильные. И рана стала заживать. И Арсению стало так хорошо и легко, как не было никогда раньше. Антон столько раз доказывал, что если ему довериться, то он не предаст, что Арсений поверил. Как же давно он не позволял себе просто верить. А с ним рядом это было проще простого. Случилось самое настоящее чудо, о котором Арс даже перестал мечтать — он полюбил.       Полюбил так отчаянно, так искренне, что, просто произнося имя «Антон», он ощущал себя самым счастливым. Этот чёртов пацан с сумасшедшим количеством идей, неугомонным нравом, выглядящий, как будто он посчитал свой выпускной в одиннадцатом классе мероприятием, недостойным его появления, и сбежал с него с красной лентой выпускника наперевес аккурат в руки к Арсению, светя своей солнечной улыбкой и глупым наивным взглядом Бэмби прямо в лицо — кто же знал, что именно от его вида у Арсения Попова будут подкашиваться коленки? Но итогом дня было одно — Арсений любил его. Оттого маячащая на горизонте возможность потерять казалась смертельной опасностью. Он на подсознательном уровне понимал — это его последний раз. Если он не удержит Антона рядом, то смысла просыпаться по утрам больше не будет. Он однажды уже отдал всего себя живодёру, после чего убежал, огромным трудом скопил что-то снова и теперь подарил все последние крохи, что у него были, Антону. Больше у него ничего не осталось. Если Антон уйдет, забирая эти крохи с собой, то Арсения попросту не станет. Ведь он и так отдал всё, а сил скопить что-то в очередной раз у него больше нет. К сожалению, чувствовалось, что возможность скорого ухода Антона уже не была иллюзорной, и причину этого, сколько бы ни ломал голову, Арсений не знал. Он прекрасно помнил последний раз, когда чувствовал себя беспомощным. И теперь он чувствовал себя так вновь.       Он взял своё сгорбившееся над раковиной тело, выпрямил его в гордую, свойственную ему ровную осанку, ненароком покрываясь мурашками от успевшего остыть воздуха в ванной, взъерошил волосы ладонью. Влажно шмыгнув носом и вдохнув в лёгкие побольше кислорода, он взглянул в глаза, которые уже успели начать краснеть. После того, как он натянул на бёдра полотенце, а на лицо — привычную самоуверенную и наглую маску сердцееда, он открыл дверь, выходя наконец из ванной в своём полноценном товарном виде.       Это его последний шанс. Голые стопы шлёпали по гладкому полу.       — Ну хвала небесам, Арс, я уже думал идти тебя…       Арсений появился перед сидящим на кресле Антоном, останавливаясь в дверном проёме, и прислонился плавно к косяку обнажённым плечом. Видимо, слова Шастуна потерялись где-то по дороге от связок до губ. Арсений смотрел на него, включая все свои навыки обольщения. Немая сцена всё длилась, и Попов надеялся, что по нему не заметно, как сильно он волнуется. Хорошо, что Антон не умел читать мысли, поскольку тогда бы он врезал тому в его красивое лицо. Ведь именно Антон и был тут тем, кто ощущал себя полным идиотом, сидящим в растянутом свитере с уродливым рисунком и разными носками в горошек, пока Арсений напротив него выглядел как самый настоящий Аполлон. И во время, когда последний надеялся, что его волнение не видно, Шастун надеялся, что в приглушенном свете не заметно, как он покраснел, потому что дикое животное желание разгоралось при виде неестественно белой кожи просто подойти и взять, облизать, укусить.       Он как-то совершенно по-детски прикрыл резко ладонями лицо, запрещая себе смотреть, и Арсений нахмурился, тихо вздыхая и съезжая на пару сантиметров по косяку вниз.       — Нет, нет, нет, — убеждённо протарахтел Шастун из-за ладоней. — Я не смотрю. Иначе не вытерплю.       — На это и расчёт, — удрученно произнес Арсений.       Антон таки опустил ладони.       — Нет, — твёрдо ответил он.       Арсений моментально помрачнел, переставая строить из себя образ порноактера, и, сгорбившись и опустив руки, направился к столу, по пути хватая заранее приготовленную ими обоими бутылку вина. Даже не смотря в сторону Антона, он плюхнулся на стул, после чего бывалым движением открыл уже початую бутылку и плеснул себе в бокал, тут же припечатываясь к нему.       — Сколько мы уже в этих непонятных отношениях? — пиля взглядом батарею, спустя некоторое мгновение молчания спросил он. Антон едва заметно сморщился, слыша первые ноты знакомой до боли мелодии. — Несколько месяцев?       Шастун молчал.       — Ты понимаешь, — Антон видел, как тот слегка сощурился, болтая вино в бокале, — что мы с тобой за это время даже ни разу не трахались?       Он повернулся не спеша на Антона, и тот закатил глаза, уходя от его взгляда и шумно вздыхая.       — Это звучит, как какая-то шутка, Антон, — он немного повысил голос. — Я уже чуть ли не полгода не занимался сексом, а почему — не знаю.       — Соблюдай целибат, — практически неслышно впихнул Антон себе куда-то в кулак, но до Арсения всё прекрасно долетело.       — Я тебе сейчас бокалом в нос кину!       Антон поднял ладони в успокаивающем жесте.       — Скажи честно, — Арсений уже не выдерживал, потому что сил терпеть эти непонятные шарады у него не оставалось. — У тебя какие-то проблемы? Что-то не так? Скажи уже хоть что-нибудь, Антон. Я устал сидеть и гадать целыми днями, как будто я на «Что? Где? Когда?». Ты меня просто не хочешь? — выдвинул он финальное предположение, потому что запас всех вероятных версий иссяк.       — Да какое «не хочу»… — отмахнулся от него Антон, начиная тереть уставшие глаза под пилящим его прямым взглядом. — Уже обдрочился весь, скоро хуй сотру. Конечно, не хочу.       Можно было просто почувствовать, с каким негодованием Арсений на стуле всплеснул руками, после чего уронил одну на стол так смачно, что раздался тихий звон бокала об содрогнувшееся дерево.       — Так а какого тогда хрена?!       Они оба посмотрели друг другу в глаза, и Антону даже стало отчасти стыдно за то, с каким искренним замешательством Арс на него глядел.       — Я ни хера не понимаю… — Арсений шлёпнул ладонями о лицо, облокачиваясь на стол. — Господи, я вообще ничего не понимаю. Ты мазохист какой-то, что ли?.. Или садист?..       Антон посидел ещё несколько секунд, щурясь и думая, после чего открыл рот:       — Хочешь честно?       Арсений посмотрел на него сначала только глазами, поднимая лицо от ладоней, после чего развернулся всем телом.       — Да, — тихо, но твёрдо ответил он. — Да, Антон. Ради всего святого, скажи честно. На колени встану, если хочешь, только скажи, — он приложил руку к груди.       — Тебе бы лишь на колени встать, — снова не сдержался Антон, тут же вдогонку бросая «тихо, тихо!», когда увидел, что Арсений реально готов был уже кинуть ему в лицо любую вещь, что попадет под руку.       — Ну? — подогнал его тот.       Антон вздохнул, но нехотя продолжил.       — Нет у меня никаких проблем. При других обстоятельствах я бы прямо в первый день нашего знакомства разложил тебя на любой мало-мальски подходящей для этой цели поверхности — я не самый невинный, если напрямую. Прям в «девятке» на столе, и похер было бы и на Пашу, и на Серёжу. А девкам бы вообще понравилось, наверное, — либо Антону показалось, либо он реально уловил от Арсения тихий жалобный скулёж. Бедняга. — Но я не могу этого сделать.       В глазах Арсения читалось немое «почему?».       — Потому что, Арс… — он помедлил, собирая нужные слова в подходящее предложение. — Потому что каждый раз, когда ты приходишь ко мне вот… такой, — он обвел руками Арсения в полотенце, — уж не пойми грубо, но ты мне себя будто предлагаешь. Ты мне будто пытаешься заплатить за что-то, одному тебе известно за что. Так не должно быть. Я понимаю, что в твоей жизни было много разного опыта, но пойми одно, — он взглянул Арсению в его большие голубые глаза, надеясь, что тот чувствует любовь, которую Антон вкладывает в свои слова, — секс — это не плата. Ты — это не товар, и даже не валюта.       Попов чуть отвернулся с видимым недоумением на лице. Антон недовольно прохрипел.       — Арс, я это и пытаюсь тебе хрен знает сколько времени уже доказать. Ты запутался. И тот факт, что ты отказываешься со мной это обсуждать, положение дел более радужным не делает. Ладно, ты со мной говорить не хочешь, но давай тогда сходим к психотерапевту. Нельзя же это просто так оставлять.       Арсений повернулся к нему, морщась.       — Ты считаешь, что я больной?       — Что? — Антон даже дёрнулся. — Боже мой, я же тебя не в дурку отвести пытаюсь. К терапевту, Арс, — повторил он в попытке вразумить. — Он поможет тебе понять все свои проблемы и найти из них выход.       — Проблемы… — протянул Арсений тихо, и Антон тут же перебил его, не желая слушать дальше привычные уже отрицания:       — О, да, Арс, ведь такой уровень постоянной тревоги, какие-то непонятные фобии, кошмары — всё это совершенно нормально. Ты же видел, как я вскакиваю ночью тоже, да? — с абсолютным сарказмом он обратился к Попову. — Видел? Каждую ночь же такое происходит, да? Совершенно нормально. В порядке вещей, я считаю, — он покивал головой и откинулся на спинку кресла, скрещивая руки на груди и закидывая одну ногу на вторую.       Арсений вздохнул.       — Слушай, ну есть у меня некоторые проблемы со сном, — посмотрел он на Шастуна. — У большей части населения страны они есть. Неужели такая великая проблема? Об остальном не стоит беспокоиться, — он махнул рукой.       Антон перевёл взгляд на него, протяжно выдыхая. Ему порой казалось, что он разговаривает со стеной.       — Стоит, Арсюш, стоит. Я хочу, чтобы ты сначала себя нашёл снова. Потому что ты, что сейчас передо мной, это не ты. Я это чувствую. Я же… Бля, — он зажмурился и взмахнул руками, теряя силы раз за разом это объяснять. — Я же, сука, не дурак, Арсений, я вижу, что тебе плохо. Ты глаза открой, я же даже на секс хуй забил, потому что понимаю прекрасно, что это вообще не самое важное сейчас. Нет, ты всё в одно место: «Так, Антон, давай в такой позе, потом в такой. Ща, погоди, я в туалет схожу, паническую атаку словлю, и потом мы ещё в третьей попробуем!». Ну алло, Попов, серьёзно? Почему не спим? Потому что отношения, когда два человека трахаются — это полноценные отношения. А я не могу назвать наши отношения полноценными до момента, пока ты уже не перестанешь вести себя как… еблан. Ты, Арс, прекрасно понял, о чём я, — махнул он рукой.       Безусловно, Арсений всё прекрасно понял. Об этом говорило то, как красноречиво он выдохнул после секунды тишины и развернулся обратно к столу. Подбородок опёрся на ладонь, пока взгляд ощупывал полупустой бокал.       — Мы будем вечно эту тему мусолить, да?.. — с горькой улыбкой в голосе протянул он чуть хрипло и покрутил посуду с вином за тонкую стеклянную ножку.       Антон сбоку нахмурился, после с лёгким удивлением поворачивая голову в сторону развалившегося за столом полуголого туловища. Ещё не хватало, чтобы тот относился к этому несерьёзно.       — Да, будем, — повторил Антон с уверенностью. — А тебя это веселит? — Арсений всё с той же улыбкой на лице небрежно пожал плечами и помотал головой. Экран его телефона, что лежал на столе, загорелся, сообщая о входящем звонке, но тот без промедления сбросил, вновь возвращаясь к болтанию вина. — Потому что меня — нисколько. Ты целыми днями ничего не делаешь и сам же от этого страдаешь. Ты же даже к клоунам своим почти перестал ходить.       Арсений едва слышно выдохнул.       — Видишь? — продолжал Антон. — Ты даже уже не отрицаешь, что они — клоуны. Зачем ты вообще к ним до сих пор ходишь? Неужели реально из-за банальной вежливости? Странно говорить это тебе, но ты бываешь чересчур тактичным.       — Меня реально начинает напрягать, что ты видишь в этом такую большую проблему.       — Потому что она, блин, весомая, Арс, — Антон взмахнул руками. — Я вообще не понимаю, как так можно жить. Когда ты абсолютно ничего не делаешь. Причём я примерно понимаю, если это делают те твои барные знакомые, но не ты. У тебя так жить просто не получится, как бы ты не старался.       Арсений усмехнулся.       — Откуда ты знаешь? Может, мне нравится, — пожал он плечами.       Антон хрюкнул, будто тот сейчас ляпнул абсолютную глупость. Так, собственно, и было.       — Ты дурак? — напрямую спросил он. — Может, я знаю, потому что провожу рядом с тобой половину своего дня? Не тупи. Ты, как только перестал ходить в «Девятый вал» каждый день и стал торчать у меня, просто места себе не можешь найти. И ладно, если у меня выходной, а если я работаю, то ты даже и представить не можешь, насколько отчаявшимся выглядишь. У тебя прям так на лбу и написано: «нехуй делать и мне плохо».       — И это вся суть твоих вечных ко мне претензий? Что я ничем не занимаюсь? — Арсений развернулся на стуле к нему лицом.       — Да, — Антон приподнял плечи, пытаясь объяснить тому очевидное. — Потому что ты сам себе жизнь усложняешь. Хорош притворяться, что тебе окей, — он чуть расслабился, склонив голову вбок. — Ты — человек, который половину своей жизни потратил на самосовершенствование в балете. Ты не сможешь так жить. Это то же самое, если бы Тарантино такой: «Ну ок, я всего себя посвятил творчеству, а с этого дня я делаю реакции на «Беременна в 16» и ничего более!», — Антон всплеснул руками. Арсений молчал, смотря в сторону стены. — Или ты думаешь, что можешь меня обмануть? — немного улыбнулся Антон. — Арс, я, помимо комика, ещё и сценарист. Если брать в сухом остатке — я, своего рода, писатель. Мы с тобой, если можно так сказать, делим отрасль. И ты ни за что на свете не заставишь меня поверить, что тебя всё в твоём образе жизни устраивает, потому что я прекрасно знаю, о чём говорю.       Арсений не ответил ничего.       — Более того, как ты представляешь себе твоё будущее? Продолжать ничего не делать? Я, например, жить хочу, как нормальный человек. Заниматься тем, что я люблю. Я и занимаюсь. А у тебя есть то, что ты любишь?       Арсений мельком глянул на него.       — Знаю, что есть. Но ты упорно продолжаешь забивать на это болт по непонятной причине, предпочитая своему призванию протирать жопу у меня на диване и пилить меня взглядом, словно ты — моё домашнее животное. Я не буду врать: я так долго не протяну. Мне уже тяжело тащить на себе и тебя, и меня.       Арсений медленно убрал руки от лица, и его взгляд возвратился обратно, фокусируясь на лице Антона. Тогда последний мог увидеть лучше всего, как хмурятся тёмные брови.       — То есть ты хочешь сказать, — протянул он с некоторым удивлением, неожиданным для Шастуна, — что я — обуза?       Антон растянул губы в линию, следя глазами за медленно сгорбившимся силуэтом. Тот опустил глаза в пол, и шокированная усмешка послышалась с его стороны.       — Не перевирай то, что я пытался сказать, — вбросил Антон устало.       — Ты только что напрямую сообщил мне, что тебя раздражает, когда я нахожусь рядом и просто занимаюсь своими делами, — он взглянул ровно Антону в глаза. Тот шумно выдохнул и поднялся с кресла, проходясь пару раз по мнимой небольшой окружности на полу в попытке размять затёкшие конечности. Телефон Арсения снова зазвонил, и тот, выругнувшись сквозь зубы, резко сбросил и отключил звук. Антон нахмурился.       — Какими, в жопу, делами? — чётко и ясно произнес он наконец, повернувшись к Арсению. — Просмотром всех сезонов «Битвы экстрасенсов» по пятидесятому разу? Занятие — во! — он поднял вверх большой палец.       — Ну простите, я не знал, что тот факт, что я провожу всё свое свободное время с тобой, сделает из меня обузу! — Арсений всплеснул руками.       — У тебя всё твое время — свободное… — бросил Антон вслед. — Так, знаешь что? — обратил он на себя внимание Арсения, проводя рукой по волосам. — Хотел честно?       — Да! — развернулся к нему всем телом тот, точно так же, как и Антон, переходя уже на повышенные тона. — Да, хотел честно.       — Да, ты — обуза! — в лоб сказал Антон, и Арсений, имевший до этого вид готового ответить человека, теперь, кажется, растерял все имевшиеся в арсенале слова. — Потому что я на себе физически чувствую эту тяжелейшую тоску, которой от тебя прямо веет, когда ты уходишь в свои мысли или смотришь на свой сраный рояль, на котором ты при мне всегда играешь очень тихо, но с такой любовью, что мне аж больно слушать становится. Или ты думаешь, что я не замечаю? Нет, Арс, я вижу всё и прекрасно, — слова резво отскакивали от голых стен в квартире старшего, создавая звенящее эхо. — И раз уж мы честно, то давай честно до конца: я с самого начала не понимал, почему ты решил забить на балет и не возвращаться. И знаешь, со временем эта завеса тайны для меня никак не приоткрылась.       Арсений фыркнул и посмотрел на Антона исподлобья:       — Представляешь, Антон, люди не могут заниматься спортом вечно, поэтому наступает момент в жизни, когда они берут и — вау, — он взмахнул руками в воздухе, — заканчивают!       — Тогда какого хера ты до сих пор занимаешься?! — гневно выбросил Антон, окончательно выйдя из себя, и, что было чрезвычайно им ожидаемо, с ответом опаздывали. Антон знал наверняка, что необходимо было приберечь этот аргумент до нужного случая, потому что в подходящей ситуации он будет иметь такой железный вес, который Арсений не потянет. И Антон был абсолютно прав. На этот вопрос Арсений, смотревший на того ошарашенно снизу вверх, не имел чего-то даже близко похожего на ответ. — Зачем ты, Арс, переделал самую большую комнату в своей квартире в чёртов зал для занятий? Зачем ты им регулярно пользуешься? Скажи мне, для чего? — Арсений молчал и смотрел на него сердито, но сказать ничего не мог. Антон ударил по нужному месту. Он сложил руки на груди и мотнул головой в сторону, но прежняя болезненная полуулыбка тут же пропала с его лица. — Хватит врать, — произнёс он серьёзно низким голосом, чуть наклонив собственный корпус вперёд прямо к тёмным в мрачном освещении синим глазам, в которых читалось ясно, как на белом чистом листе, как же их обладатель сильно запутался и застрял в своей собственной лжи. — Может, своим бакланам из «девятки» у тебя получится впихнуть всё, что только пожелаешь, в их раскрытые рты, но меня тебе не обмануть, Арсений. Потому что стоит тебе хоть каплю открыться перед человеком, как все твои сказки, в которые ты сам заставил себя поверить, начинают сыпаться. Я же увидел достаточно, чтобы понять, что врёшь ты главным образом себе самому.       Арсений молчал несколько секунд, и Шастун видел, как едва заметно дергались крылья его носа. Внезапно он, придерживая одной рукой полотенце на бёдрах, поднялся со стула, чем заставил Антона отойти на пару шагов. Глаза смотрели на него с прищуром, и глубокая складка залегла между бровей.       — Ты так отчаянно желаешь, чтобы я вернулся в балет, — заговорил он тихо, пока Антон стоял перед ним с руками на бёдрах и слегка приоткрытым ртом, внимательно слушая. — Вы все этого так сильно хотите. Каждый раз говорите мне, что делать, будто я ребёнок непонимающий. А кто-то из вас хоть на каплю знает, с чем мне пришлось иметь дело? — с губ слетел совершенно иного рода невесомый выдох, будто каждое слово отнимало значительную долю жизненных сил. — Ты — тот, кому я просто не могу открыто врать в лицо. Поэтому признаю: если бы всё сложилось иначе, я бы никогда не ушёл из театра. Но это решение было сделано за меня, мне лишь пришлось подписаться. Тем не менее могу сказать одно: моя нога больше никогда не ступит на его порог, как бы вы этого ни хотели. И можете осуждать меня хоть перед моим лицом, ведь это легко делать, когда не знаешь, насколько то, о чём вы так резво рассуждаете, тяжело далось. Вы думаете, что всё в жизни всегда так просто... Хоть кто-то из вас знает, что я чувствую каждый чёртов день? Ты знаешь? Что ты вообще знаешь?       Он закончил, опустив взгляд, после чего тихо и плавно сел обратно, закидывая в себя остатки вина в бокале.       — Ты прав, — послышалось от Антона. Арсений, не ожидавший продолжения диалога, поднял на того взгляд, как раз ловя то, как он подошёл вплотную к столу. Пришлось сильно задрать голову вверх, чтобы разглядеть наконец хмурые зелёные глаза, горевшие чем-то очень тёмным. Руки были скрещены на груди, плечи казались ещё шире. Арсений ощутил, как холод пробежал по его коже: то ли от того, что она была обнажена, то ли он стоявшего Антона рядом. — Я действительно очень мало знаю, — голос его был низким, таким, каким Антон с ним никогда не разговаривал. — Кто звонит тебе постоянно с разных номеров? — он мотнул головой в сторону телефона, что лежал на столе экраном вниз. Всё внутри Арсения сжалось. — И почему ты сбрасываешь? Почему всегда бледнеешь после этого? — он смотрел на него сверху, а взгляд утыкался только в пушистую черную макушку. — От кого ты не читаешь сообщения и сразу удаляешь? Действительно, — он отошел от стола. — Я всё вижу, но так мало знаю…       Он направился прочь из комнаты, и только спустя некоторое время Арсений понял по звукам, что тот уходил в коридор.       — Антон? — развернулся он в направлении выхода, и его обеспокоенный голос разлетелся волнами эхо по квартире. Тот ответил спустя пару секунд, заглушаемый стенами.       — Я домой сегодня, Арс, — послышался спокойный и равнодушный тон под тихие звуки шуршания.       — Антон… — снова позвал Арсений, и в голосе открыто звучала мольба остаться.       — Прекращай, — отрезал Антон и, судя по звукам, выпрямился. — Как ты представляешь себе нашу ночь сегодня? Не переживай, ничего со мной не будет. У меня нет панического страха появляться одному на улице, о котором я отказываюсь говорить своему самому близкому человеку. Да, Арс?       Дверь закрылась.       Тишина.

***

Вы

Дим?

Надо встретиться

Есть пара вопросов по поводу твоих слов

Адрес кину

23:42

Журавль Привет, Антох Сразу говорю, я не бог Чем смогу 23:53

Вы

По гроб обязан брат

23:54

***

Номер неизвестен о, Арсюнь, так ты, похоже, сегодня дома один?) 23:48

Данный номер заблокирован