Знаменитый питерский гей

      С самого начала всё было будто в дымке. Начиналось с ощущений. Арсений чувствовал, как по-балетному вытянута его спина, чувствовал прямоту ног, свои тонкие руки. Они, кажется, были где-то в районе солнечного сплетения. И действительно — они оказались именно там, стоило Арсению только опустить взгляд. Неестественно белые, кисти были изогнуты чересчур красиво. В них лежала прекрасная, будто только что сорванная красная роза. Арсений посмотрел на неё, и ему вдруг стало так хорошо и приятно внутри, словно та обладала какими-то лечебными свойствами. Ему не хотелось отрывать от неё взгляда. Что-то родное и вечно знакомое исходило от неё, и казалось, что та всегда была у Арсения в руках. Помимо этого, абсолютно точно играла музыка. Он уловил это сейчас: очень тихо и очень глухо, как из-под толщи воды. Но натренированный годами слух Арсения без ошибок смог определить невесомый голос партии арф из «Вальса цветов» Чайковского. Он не видел ничего помимо этого: туман всё ещё плотно застилал окружение. Оставалось ориентироваться только на ощущения. Знакомая из далекого прошлого прохлада театральной сцены ложилась приятным воспоминанием на его плечи. Арсений так давно не мог добраться до этих чувств в его голове, что сейчас их появление казалось лучшим из сюрпризов. Он скучал.       Внезапно сбоку от него из дымки вынырнул статный и высокий силуэт, облачённый в тёмное обтягивающее одеяние. Человек протянул ему свою ладонь, и лицо его взыграло ослепительной улыбкой. Лишь когда Арсений плавно решился положить свою руку в протянутую незнакомцем, он увидел, что его собственное тело было практически белым, бликовало при каждом движении и ощущалось хрупким, точно было выполнено из фарфора. Незнакомец неожиданно переплёл свои пальцы с пальцами Арсения и притянул к себе за талию. Последний прижал свободной рукой розу ближе к своей белоснежной груди и по инерции поднял взгляд выше, туда, где было загорелое лицо. И тогда, словно безжалостной волной, его пробило прекрасное, невиданное прежде чувство. Он заглянул в тёмные, будто чёрные глаза, которые были настолько глубокими и тёплыми, что затягивали в себя тем дальше, чем дольше ты в них смотрел. Незнакомец был до страшного красивым, настолько красивым, что у Попова спёрло дыхание при взгляде на него. К тому же, улыбался тот такой приветливой и ласковой улыбкой, которую Арсений, казалось, не получал ещё ни от кого. Он потянулся рукой вверх, поддаваясь искушающему желанию, и провел по гладким и густым чёрным волосам своей белой фарфоровой ладонью, и было в этом контрасте что-то, что заставляло всё внутри Арсения крутить кульбиты. Это чувство играло настолько ярко, что сладость его, словно разряды тока, разбегались по каждой клеточке тела. Человек напротив смотрел на него так, как не смотрел никто другой до этого в жизни Арсения, он это осознавал отчетливо. Абсолютно новое и до безумия приятное чувство.       Мужчина неожиданно оттолкнул его, и тогда они оба вдруг закружились в танце. В своём фарфоровом теле Арсений двигался ещё более гибко и шустро, к удивлению. Свет стал ярче, словно подыгрывал им обоим. Тот отражался от его собственного тела, заставляя его блистать, как ёлочная игрушка. Арсений не мог заставить себя, да и не хотел он отрываться от глаз мужчины. Незнакомец улыбнулся ещё ярче, останавливаясь. Специально для него тот совершил пируэт и указал рукой на Арсения. Свет сосредоточился на Попове, и он понял — это его час. Своей ровной, как стрела, ногой он ступил вперёд, задыхаясь от радостного чувства внутри. Арсений осознавал, что он хотел сделать это именно для него — для этого человека. И пируэт, и плие — что угодно, лишь бы заслужить вновь эту прекрасную тёплую улыбку. Крепко держа розу у груди, он поднялся на носке для ответного движения, но внезапно по его ноге сзади ударило что-то, и она хрустнула, заставляя Арсения испугаться и резко упасть на колено.       Он больше не мог слышать арфы Чайковского. Чёрная нога ударила его, согнувшегося, под дых. Вместе с воздухом, что вышел из лёгких, болью зажглось что-то в животе. Арсений опустил глаза, пока было время, и заметил странную верёвку, напоминающую тонкий канат, что тянулся от его пупка. Только он успел проследить и понять, что канат также тянется и до живота мужчины, его схватили и перевернули. Первым инстинктом в нём было отбросить розу в сторону, по непонятной причине молясь, чтобы та ни в коем случае не повредилась. Почему-то дышать стало в разы сложнее. Тогда ему прилетела пощёчина. Арсений поднял испуганные глаза. Мужчина больше не имел ни яркой улыбки, ни гладкой смуглой кожи: сложно было сказать, что у него всё ещё было лицо. То превратилось во что-то чёрное, как и всё тело, на голове виднелись два неестественных нароста, напоминавших то ли большие уши, то ли тонкие рога. Лишь оставались чёрные глаза, но и те уже не дарили теплоту. Они были глубокими, пугающими. Белоснежный, как лист бумаги, оскал послужил предупреждением, после чего впервые вместе с ударом появилась и боль. Человеку, если того можно было так назвать, достаточно было просто смотреть на сжавшегося на полу Арсения, и мгновенно у того на теле начали взрываться яркие вспышки боли. Он сгибался от одного укола, мгновенно ощущая и второй где-то в совершенно другом месте, за ним и третий. Открывал рот, но стоны страдания не выходили оттуда по какой-то причине. Арсению показалось странным, что все места, что пронзались болью, в своей последовательности вызывали у него чувство дежавю. Он будто помнил их откуда-то. Это вселяло в него ещё больший необъяснимый страх.       Вдруг он заметил, что на него смотрят люди. Много людей. Среди них Арсений мог видеть людей в полицейской форме, в обычной одежде, в одежде докторов и даже в спортивной форме собственного театра. Они с наслаждением смотрели на то, как его сковывает болью; кто-то из них открыто смеялся. Позади толпы Арсению удалось разглядеть знакомые силуэты: он увидел Серёжу, Пашу. Но они оба стояли к нему спиной и не видели его страданий. Арсений заметил, что в руках Паша бережно держит прежде откинутую им самим розу. Он пытался дотянуться до друзей, но как только он пересиливал себя и вытягивал по направлению к ним свою хрупкую руку, на которой уже паутиной шли трещины от ударов, насмехающаяся толпа в этом месте сгущалась, не оставляя и шанса добраться до них. Перед очень сильной вспышкой боли в районе рёбер он вдруг смог различить окно сбоку от себя. Но там было очень высоко. Он попытался подползти к нему, и область, где канат входил в его живот, зажглась огнём. Резко чёрный мужчина шагнул вперед, обхватывая своей большой ладонью шею Арсения, и поднял его вверх, рыча, как животное. За этим страшным звуком было слышно, как трескается фарфоровая шея. И тогда Арсений почувствовал то, что в памяти его отпечаталось навсегда и очень чётко. Чёрные руки обхватили его шею и начали душить. Арсений точно помнил это ощущение и никогда не спутал бы ни с чем. Он мог бы закрыть глаза на всю физическую боль, что ему пришлось испытать, но это — было самым страшным его воспоминанием. Как кислород в лёгких заканчивается, но ты не можешь вдохнуть; давление стремительно растёт, и ты чувствуешь, что силы покидают тебя. Арсений тут же очень ясно ощутил связь с происходящим, и руки на шее лишали его воздуха совсем как в настоящей жизни. Он начал вырываться, пытаясь отцепить руки от себя, но ему не удавалось. Словно повторяя однажды прочитанный сценарий, он во второй раз почувствовал, что сейчас умрёт. Что-то заставило черного мужчину отпустить Арсения и отступить на шаг назад, глухо хрипя. Арс упал на пол, звонко стуча по нему своими фарфоровыми конечностями, и, пользуясь моментом, встал на ноги, что предательски трескались. Из последних сил он разбежался и выпрыгнул в окно.       Мгновение полёта прошло совершенно незаметно. Арсений открыл глаза.       Поначалу он совсем не мог понять, где находится, потому что всё, что он видел, было по-странному повёрнуто вбок. Это дезориентировало. Он ещё чуть-чуть подумал, и до него дошло резко, что его голова просто лежит на земле, и именно поэтому всё выглядит именно так. Он попытался встать, но это у него не вышло. Покрутив глазами по своему окружению, он вновь увидел дымку, в этот раз гораздо сильнее напоминающую густой туман. Распознать ничего дальше него Арсений не мог. Понятным было лишь то, что он лежит на сухом сером асфальте. Что это? Господь… Это же его части тела валялись вокруг разбросанными осколками. Какие-то из них были меньше, какие-то больше. Вон там его тонкая, всё так же изогнутая кисть; с другой стороны — кусок живота, из которого до сих пор торчал канат. Тот убегал другим концом куда-то в туман, за пределы досягаемости. Все они напоминали ему разбитую белую чашку. Это объясняло, почему он не может встать. Покрутив глазами ещё подольше, он так и не смог узнать больше деталей о его местоположении и порядке его дальнейших действий в этой ситуации. Хотя… Асфальт дороги с небольшими побелевшими проплешинами там, где проезжают шины. Знакомые четыре полосы. Из гущи тумана высовывался кусок тротуара с покусанной кромкой бордюра. Набережная?..       Слишком резко для него самого всё вокруг начало двигаться, будто его голова медленно куда-то покатилась. Он усиленно закрутил глазами, что позволило ему увидеть, как все осколки его тела притягивались друг к другу, тащась по земле с едва слышным звоном фарфора об асфальт. Всё так же тихо постукивая друг о друга, детали стали собираться вместе; голова приклеилась прочно к шее и плечам, поднимаясь выше. Медленно всё перед глазами стало выравниваться, и только Арсений успел облегченно выдохнуть, уже ожидая, что вернётся в свой привычный белый облик, как заметил вдруг, что чем больше кусков вставали на место, тем менее его тело походило на фарфор. Он собирался во что-то совершенно другое. Свет вокруг, что мгновением ранее напоминал обычную пасмурную Москву, теперь стал играть какими-то яркими красками, переходя с фиолетового на розовый, потом на синий и красный. Арсений в недоумении посмотрел вниз, с удивлением для самого себя отмечая, что канат в его животе вовсе был и не канатом. Он мало понимал в биологии, и, уж тем более, в деторождении, но это точно была пуповина. Неровная, слегка розоватая, но плотная. Он только собирался дотронуться до неё недавно приклеившейся к плечу рукой, но последняя вдруг без его команд сама села ему на выпяченное бедро. Тогда он заметил, что он перестал быть фарфоровым. Его кожа была куда более блестящая, сверкала какими-то стразами. Сверху были накинуты непонятного рода тряпки разных цветов, свисая через одно плечо. Громкая музыка сильно долбила по ушам, и Арсению захотелось сморщиться от этих неприятных звуков, но у него почему-то не получилось.       Он находился в большом зале. Сам по себе тот напоминал музейный, и Арсений, только когда посмотрел вниз вновь, увидел, что стоит на постаменте, как настоящий экспонат. Попов не чувствовал тела — то ему не подчинялось совсем. Он стоял, будто робот, шевелился периодически, но все эти шевеления не были по его воле. Он крутил головой, но сам он себе таких команд не отдавал. Вокруг в этот раз было очень много людей. Под странную долбящую музыку они ходили вокруг, как на настоящей выставке: Арсений видел мужчин и женщин, как старших, так и помоложе. Они оценивающе смотрели экспонаты, словно товары, одним из числа которых в данный момент ощущал себя Арсений. Это чувство было отвратительным ему. Грязным, мерзким, липким. Его Попов тоже прекрасно помнил откуда-то, но не то чтобы хотел вспоминать. Неоновые лучи иногда попадали ему в глаза, и это было больно, но зажмуриться он точно так же не мог. Ему приходилось просто стоять так дальше, отвратно улыбаться этим людям, пока они рассматривали его. Арсений огляделся. Где-то вдалеке, в углу зала, он опять увидел и Серёжу, и Пашу неизменно с розой в руках. Даже Дима Позов там был. Те, конечно же, на него не смотрели, а смысла пытаться кричать и звать их уже не было, как Арсений успел выучить. Ни рот не открывался под слова, ни музыка не стихала. Он вздохнул.       Спустя какое-то время Попов сам для себя отметил, что постепенно количество человек вокруг убавилось. Они просто медленно пропадали куда-то, как посетители обычно покидают магазин к закрытию. Через ещё несколько мгновений помещение опустело совсем, и неоновые огни уныло гуляли по пустому залу и блестящему телу Арсения. Он нахмурился: музыка вокруг не играла; было тихо. И не получалось выделить определённый момент, в который она выключилась. Тем не менее, тишина, что образовалась после какофонии ужасных громких звуков, была для Арсения очень приятной. В попытке понять, что же происходит, потому что это бессмысленное стояние начинало напрягать, он покрутил головой из стороны в сторону. Всё тот же зал, без изменений. Правда, остальные постаменты, на которых до этого стояли другие силуэты, подобные Арсению, теперь пустовали.       Очень резко пропали все цветные огни, и загорелся белый, ослепительно яркий свет. Арсений бы подпрыгнул от неожиданности, если бы только мог это сделать. Зал удивительно преобразился, что стоило отметить — пропал прежние лоск и блеск. Теперь всё вокруг было просто… пустым белым залом. И всё.       Краем глаза Арсений уловил кого-то перед собой и моментально повернул голову.       Антон.       Это был Антон. И, прежде чем Попов смог обрадоваться хоть кому-то родному во всем этом происходящем вокруг цирке, своим слухом он снова уловил волшебные отзвуки «Вальса цветов». Они ласкали слух. Антон смотрел на него — не куда-то мимо, как Серёжа или Паша, а именно на него, и это чрезвычайно радовало. Он его определённо точно видел.       Шастун молча подошёл ближе к его постаменту и поманил рукой, чтобы тот слез. К огромному удивлению Арсения, на этот раз ему это удалось. Спуститься на землю, вновь оказаться на одной высоте со стоящим на полу человеком было приятно. Всё так же не произнося ни единого слова, он положил руку Арсению на плечо и мягко развернул его в сторону, указывая пальцем куда-то в другой конец зала. Попов, недолго думая, проследил взглядом за рукой и вздрогнул ненароком.       Антон указывал точно на высокий постамент, на котором стояла небольшая фарфоровая статуэтка. Но ровно перед ней, преграждая дорогу, словно ров, разливалась полоса отвратной на вид жидкости, чёрной, будто нефть, абсолютно гадкой на вид, а происходила та от ужасно выглядящего обрубка тела аккурат перед постаментом со статуэткой. Это был тот самый чёрный мужчина. Он опирался на пол руками и отсечённой частью своего живота, и именно по ним, начиная с груди и совсем немного с шеи, стекала эта зловонная гниль смоляного окраса. Мужчина смотрел на него ехидно, хищно, улыбался белыми клыками и хрипел, словно зверь.       Антон посмотрел на Арсения. Во взгляде читался вопрос о том, видит ли он эту статуэтку или нет. Арсений неуверенно кивнул, будучи до сих пор не в силах ничего сказать. Тогда Антон взял его за плечо и подвёл ближе, не отрывая глаз от фигурки. Когда Арсений приблизился вслед за Шастуном, чёрный мужчина оскалился шире.       Антон подёргал руку Арсения, абсолютно точно показывая жестами, чтобы тот сходил и взял эту статуэтку с постамента. Последний замялся. Он перевёл взгляд на нужную вещь, имея теперь возможность рассмотреть её лучше. Она была красива. Необычайно красива. Изогнутая в движении мужская фигура завораживала своими тонкими линиями, и девственно чистая белизна фарфора идеально подчёркивала возвышенность и неземную грацию образа. Что-то малость знакомое звенело в голове Арсения, пока он рассматривал это произведение искусства, и лишь после того, как Антон слегка дернул его за руку вновь, до него резко дошло, что. Это был он. Это была его фигура. Она отображала его собственное тело в танце — тонкое, но сильное, и Арсений даже не подозревал до этого момента, что со стороны, танцуя, он выглядит так красиво и правильно. Уже даже без помощи Антона он почувствовал страшное желание притронуться к ней, забрать себе, как будто та нужна была ему сейчас сильнее воздуха, но стоило ему лишь опустить взгляд вниз, как всё внутри спёрло от жуткого, покрытого слизью существа. Оно ожидало, когда Попов сделает шаг вперёд. Оно всем своим телом тянулось к нему, не в состоянии ждать, и хлюпало стекающей всё интенсивней и интенсивней жидкостью.       Антон вновь непонимающе посмотрел ему в глаза. Он отпустил руку, резво подходя к постаменту прямиком через разлитую жидкость, и та даже не отпечаталась на его стопах, да и чёрному человеку было абсолютно на него наплевать. Он всё так же неотрывно смотрел на Арсения. Шастун в очередной раз потыкал пальцем в сторону статуэтки, открыто показывая, чтобы Попов поторопился и схватил её скорей. Он точно недоумевал, почему Арсений медлит. А сам Арсений не мог понять, как он должен пройти через чёрную слизь. Он бегал взглядом беспомощно от поторапливающего его Антона до статуэтки и на человека перед ней и чувствовал, что ничего не может сделать.       В конце концов Шастун опустил руки, разочарованно смотря на Арсения, поник и пошагал к выходу из зала. Арсений попытался позвать его, чтобы тот остался, но не смог. Со стороны чёрного мужчины резко раздался громкий булькающий рык, от которого и без того напряженного Арсения тряхнуло со страху, и рык этот окончился сырым хлюпаньем, будто человек захлебывался. Низ живота Арсения пронзило непередаваемой болью, заставляя согнуться и беззвучно открыть рот в попытке закричать. Послышался легкий и едва уловимый звук, точно что-то порвалось, и в эту же секунду всё прекратилось.       Арсений открыл глаза очень резко, отчего ему пришлось потратить ещё какое-то время на то, чтобы принять реальность, в которой он находится. Дыхание давалось с тяжестью, а сердце стучало удивительно громко. Он сел на кровати быстрым рывком, из-за чего голова заболела. Мысли в экстренном режиме пришли в порядок, и мозг начал соображать.       Половина кровати рядом с ним хоть и пуста, но примята, что позволяло сделать вывод о правдивости всего произошедшего вчера, и то не являлось кошмарной частью этого неприятного сна. Но это мало успокаивало, поскольку она, всё же, была пуста, а это не сулило Арсению ничего хорошего.       Сопровождаемый усилившимся стуком сердца, он вскочил, тут же отправляясь перебежками от комнаты к комнате, но безрезультатно. Каждая из них была пуста, оставалась ровно в таком же виде, в котором она была со вчерашнего дня. И Арсений бы подумал, что это его собственный мозг начал сходить с ума от образа жизни, которым тот заставлял его жить. Он бы подумал, что Антона тут и не было вовсе. Но, несмотря на эту иллюзию, слабым доказательством обратного продолжала лежать примятая простыня и подушка, на которой был след от покоившейся в недавнем времени на ней головы.       Арсений метнулся в сторону коридора, мимолётом залетая в спальню и хватая аккуратно лежащий телефон. Он до жути сильно надеялся, хоть уже и знал ответ.       Порог пуст. Ни обуви, ни одежды, ни каких-либо иных следов. Напоследок всё ещё стараясь отыскать хоть знак, он не глядя разблокировал телефон и опустился тихо по стене вниз на пол напротив двери, горбясь. За секунду набрал нужный номер, нервно глядя в экран и кусая губу. Телефон абонента выключен. Собственный мобильный выскользнул у Арсения из ладоней, падая на пол, и сам он сгорбился ещё сильнее. Руки в попытке найти для себя покой и место пробежались по пушистым волосам, после чего легли на просунутую между колен голову, плотно укрывая, будто это могло помочь спрятаться от боли и горечи. Он знал, что так выйдет. Он чувствовал. Думая, что наконец сможет снять груз с сердца, он лишь обманывал себя. Он ведь с самого начала всё знал наперёд.       Даже смешно сейчас задумываться, что он мог надеяться на другой исход. Это просто глупо, потому что пора бы уже было привыкнуть и выучить, что ничего хорошего у него в жизни не бывает и не будет. Возможно, вселенная таким образом наказала его за слабость перед страхом, за готовность адаптироваться, а не идти навстречу опасности. Может, это стало его судьбой — пресмыкаться, затем пожиная плоды своей трусости. Видимо, он просто не заслужил ничего хорошего, и давние слова бывшего, что он так старательно и успешно выкидывал из головы с приходом Антона в его жизнь, теперь начинали опять, как и раньше, казаться не бредом душевнобольного садиста, а лишь умным и точным наблюдением. Он как был беспомощным, так им и остался, невзирая на слова всех близких людей, что пытались доказать ему обратное. Они, кажется, просто не понимают. Конечно же, не понимают. Ведь Арсений сделал всё возможное, чтобы отвратительная правда не коснулась их ни за что и никогда. Они не понимают, ведь они не знают. И Антон, что подобрался к этому маленькому, но самому надёжно припрятанному сундуку в голове Арсения, так и не узнал. Безусловно, была масса случаев, подходящих для рассказа, но когда-то давно Арсению дали понять, что, если истина прольётся дальше пределов его головы, это может быть очень чревато. Поэтому он удостоверился, что никто не посмеет даже взглянуть на эту тайну, лишь бы только расплата за его неаккуратность не распространилась на непричастных ко всей этой истории. И, возможно, это теперь его бремя, которое он будет нести до самой своей смерти, и нет абсолютно никакой гарантии, что ждать её придётся долго. Таких пресмыкающихся, к числу которых он себя относит, опасность может настигнуть в любое время дня и ночи от существ, которым суждено парить высоко над землёй или рассекать сушу своими мощными когтистыми лапами. А Арсений не один из них, как показало время, кто бы что о нём ни говорил.       Он открыл глаза, глядя ими, чистыми и невыносимо грустными, на тёмную толстую входную дверь в квартиру. Очень тихо. Очень пусто. Это раздражало. И дурацкий попугай, которого так никто и не удосужился поднять уже которое время, тоже ужасно раздражал, валяясь одиноко на боку перед сидящим на полу и сжавшимся в ком Арсением. Ему почему-то вдруг жутко сильно захотелось схватить его за эти глупые торчащие ноги и швырнуть с размаху в сторону двери. Но тот будто смотрел на Арсения своими весёлыми глазами-кнопками, и от этого развесёлого взгляда ему стало очень обидно, и глаза так быстро наполнились слезами, как будто Арсению снова было пять лет. Но ему не пять, и плакать в его возрасте — ужасно постыдная вещь. Он повторял себе это день за днём.

***

      Антон спешно шагал, немного покачиваясь из стороны в сторону, по асфальту, что был мокрый из-за недавно прошедшего дождя. Он держал под мышкой крепко стопку бумаг, всё ещё по инерции прикрывая ту второй рукой от влаги, хотя с неба уже давным-давно ничего не капало. Из-за такого положения он шёл как пингвин, и комичности его образу придавала нужда перешагивать через лужи, которые образовывались на дороге ввиду стандартно русской неправильной укладки полотна тротуара: больно жалко ему было практически новые белые кроссовки.       Не помогала этому и общая темнота на улице. Вечер и так слегка поубавил яркости в красках, так ещё и недавний дождь нагнал туч, и даже кочку в тени сложно было заметить, что уж говорить про лужи.       Опрометчивым был выбор обуви Антона, но в свою защиту он мог сказать, что на момент выхода из дома обувь была последним, что его заботило. В целом, на улице ужасно душнило после короткой грозы, и Антон слегка морщился от неприятного воздуха. Да и, в принципе, он сегодня не был в рабочем состоянии. Голова, не прекращавшая болеть с утреннего похмельного пробуждения, сразу же впитала в себя количество информации, которое Антон мог бы растянуть на полгода и не сильно париться, но, к сожалению, запариваться пришлось с самого утра, и, ввиду этой натужной умственной активности, он не мог точно сказать, сколько раз за день он ел, и ел ли вообще.       Спустя минут пять перескакиваний через лужи на своих длинных ногах-костылях он свернул в ещё более мрачный переулок, с ощутимым облегчением замечая, что его там уже ждут. Он доковылял к парням, что по непонятной причине выбрали точкой своего ожидания канаву около побитых пластиковых мусорных баков. Журавлёв стоял, держа руки в карманах, одетый в чёрную олимпийку и идиотские очки, и первая его почему-то так сильно полнила, что это заставило Антона хрюкнуть со смеху у себя в голове. Рядом с ним длинной палкой оглядывался Бибиков, находясь в, казалось, непрекращающемся приподнятом настроении. Позади них, уже за канавой посреди дороги, о которую царапала своё брюхо, пожалуй, каждая проезжающая через неё машина, уныло тёрлись ещё два парня, которые были Антону не знакомы. Дима заприметил его заранее и спокойно повернулся, но руки из карманов не доставал.       — Ни хрена ты космонавт, — подошёл к нему Антон и толкнул в плечо, заменяя этим жестом рукопожатие, как принято было делать это у них двоих ещё с незапамятных времен. — Или блатным всегда светит?       Рамиз сбоку прыснул, обращая тем самым заодно на себя внимание Шастуна, и последний протянул ему ладонь.       — Да, — кисло ответил тому Дима. — Ты пришёл тут, сияешь своей отёкшей рожей, как пятак начищенный. Меня аж слепит.       Бибиков прыснул ещё раз.       — Ну ты реально очень смешно в них выглядишь, — поддержал Рамиз Антона. Дима цокнул и громко вздохнул, стягивая с лица очки и засовывая их в карман: видимо, он и без этого нечасто в них ходил.       — Я зато хотя бы могу их снять, — возмущённо оправдался он, призадумавшись на одну-две секунды, после чего поднял глаза на Антона. — А твоё похмельное хлебало снять не получится, — пришла очередь Шастуна цокать и закатывать глаза. — Ты правда ужасно выглядишь.       — Блин, простите, но, если ты ещё, может, не успел понять, у меня сегодня особо не было времени на спа-процедуры.       — Да хрен с тобой, — Журавлёв махнул рукой. — Ты всё распечатал?       Антон вытащил и протянул стопку бумаг, скреплённых зажимом.       — Всё. Абсолютно каждое сообщение.       — Ну ни хрена ж себе, — присвистнул Дима, забирая у друга из рук бумаги и пальцем пробегаясь по достаточно толстой стопке.       — Я, в принципе, сделал всё, что ты сказал, но всё равно хотелось бы немного понять наш план действий.       — Всё очень прозаично, — засунул себе под мышку бумаги Дима и кивнул в сторону старой пятиэтажки, заросшей высокими деревьями. — Он прописан и живёт здесь. Костя с Ромой были тут с трёх дня, — он посмотрел на двух парней вдалеке, один из которых, что был пониже и со светлыми волосами, задумчиво курил, а второй пинал гравий в лужу. — Сказали, что вышел из дома в четыре и пока не возвращался. С собой ничего не брал, поэтому вернуться должен. А когда вернётся, просто побеседуем. Ты скажешь всё, что тебе нужно.       Антон оглядел присутствующих, щурясь.       — Нас точно достаточно?       Журавлёв фыркнул.       — Ты серьёзно сомневаешься? Каждый из нас, даже вон тот задохлик патлатый, — он кивнул в сторону курящего, — служили в армии. Нам всем прекрасно известно, что при раскладе четыре на одного всегда победят четыре, даже если у одного будет в руках нож или табуретка. К тому же, Антох, — Дима посмотрел на Шастуна немного с укором, — ты с такой срочностью подорвался. Это чудо, что нам удалось надыбать трёх человек, готовых в своё свободное время заниматься неизвестно чем. И вообще — тебе очень повезло, что у меня сегодня выходной.       — Да знаю я, — поморщился Антон. — Я же сказал, что мне уезжать завтра на три месяца. Потом вообще не до этого будет. А дело обосраться какое срочное.       — Да я вижу, — Дима пожал плечом, которым были зажаты бумаги. Все трое замолчали, и Журавлёв развернулся к незнакомым Антону парням. — Эй, вы! — оба повернулись. — Докурить и в кустах можете. Валяйте смотрите за дорогой, — светлый отшвырнул окурок в лужу, и они оба пошли вперёд по дороге со двора. Дима посмотрел на Антона. — Такая себе команда, конечно, — признался он честно. — Следователь и два опера.       — Следователь, два опера и Костян криминалист, — хохотнул Бибиков и отошёл в сторону. Дима тоже улыбнулся и пожал плечами.       — Многообещающе, — не особо уверенно произнёс Антон, смотря то на первого, то на второго. Дима медленно пошагал за коллегой.       — Да не переживай ты, — бросил Журавль, не оборачиваясь. — Мы же, в конце концов, не притон накрывать идём. Хотя, чёрт его знает, учитывая эту развалюху, — он оглядел пятиэтажку. — В любом случае, одного буйного человека мы точно усмирим. Биба, какой у тебя разряд по борьбе?       — Второй юношеский, — Бибиков сел на корточки.       — Вот видишь, Антон. Кстати, — он повернулся наконец к Шастуну и прислонился к дереву плечом, — ты нам всем должен будешь. Ладно Бибе и Косте — им дома делать нечего, а вот Ромке точно. У него двое детей мелких дома. Хотя, может, он поэтому и решил помочь… — Дима задумался.       — Да вообще базару ноль, хоть деньгами с меня берите, — махнул Антон рукой устало. — Мне главное — то, зачем мы пришли. Кстати, вам-то это не опасно? Превышение полномочий, все дела.       Дима пожал плечами.       — Мы же не при исполнении. Поэтому сидим и бдим. А ты можешь присесть куда-нибудь. Вон, на пенёк.       — Нет, спасибо, он сырой. Обойдусь без пеньков. К тому же, мало ли потом ещё косарь придётся отдавать.       Журавлёв посмеялся, а Антон подошёл к той же берёзе, на которую опирался Дима. Достал из кармана телефон. Тот был разряжен ещё со вчерашнего вечера: Антон бегал весь день, а портативку взять с собой так и не догадался. Благо, хоть через ноут получилось связаться с Журавлём. Он положил телефон обратно, решая, что, всё же, нет смысла его сейчас включать — тогда он окончательно сядет, и прислонился к стволу берёзы своим лбом. Он был чуть сырой и холодный. То, что надо.       Спустя примерно час, когда на улице уже ощутимо стемнело, и Антон, присевший-таки от усталости на пень, начал клевать носом, со стороны улицы послышались тихие звуки, мгновенно подорвавшие с места Диму с Рамизом и приведшие даже засыпающего Антона в бодрствующее состояние. Это бежали к ним Костя с Ромой. Очень быстро отсигналив Журавлёву, что объект на подходе, все пятеро, включая Антона, которого Дима поволок за собой за шкирку, скрылись за углом. Густые заросли вокруг старого дома служили отличным прикрытием. Дима и светловолосый Костя пристально наблюдали из-за угла, пока Бибиков с оставшимся коллегой следили за округой. Антон, не особенно сильно зная, какое его место в данной ситуации, решил тоже смотреть за угол. Меньше чем через минуту на горизонте медленно показался тёмный и тонкий силуэт с пакетом в руке, свернув после этого в арку, ведущую внутрь двора. Вся команда двинулась за ним.       Скрывшись во мраке арки, ребята рассредоточились, прижавшись к холодным бетонным стенам. Лишь Дима стоял довольно прямо, практически на свету. Позади него с внимательным прищуром стоял Костя.       — Он пьяный, что ли? — передал через плечо Журавлёв.       И правда — всем, включая даже Антона, видимое казалось довольно странным. Предполагаемый Кирилл шёл крайне медленно: его ноги тяжело тащились по земле, спина горбилась, голова свисала вниз. Он шагал грузно, будто был уставший до степени изнеможения. Своим тёмным силуэтом во мраке зданий он напоминал лишь тень, нечеловеческий фантом, что медленно плыл по воздуху. К тому же, он показался Антону чрезвычайно худым, явно не подходя под словосочетание «бывший спортсмен».       — Он вышел точно так же, — сухо ответил Журавлёву светловолосый.       — Это точно он? — поинтересовался уже Антон.       — По паспортным данным подходит, — отозвался Роман позади, хотя голос его тоже не был полон уверенности.       Тем временем, Кирилл медленно доплетал до своего подъезда, вяло шарясь в кармане в поисках, видимо, ключей.       — Биба! — Журавлёв шёпотом, но, всё же, достаточно громко, позвал парня и мотнул головой в сторону подошедшего к двери Кирилла.       Бибиков дёрнулся на голос, мгновенно распознавая команду и чётко кивая, после чего, забавно сложив руки в карманы, почесал вприпрыжку к подъезду. Антон слышал, как тот, очень хорошо притворяясь обыкновенным жильцом, попросил придержать дверь и неловко посмеялся. Как только сам Кирилл скрылся, войдя в подъезд, Журавлёв рванул через двор, за ним последовали и остальная команда с быстро опомнившимся Антоном.       — Первый этаж, сразу налево, — дал он указания.       Бибиков отпустил дверь, слегка запоздало заходя внутрь, чем убивал двух зайцев сразу: позволил ребятам добежать до подъезда и дал время Кириллу очень опрометчиво открыть дверь в свою квартиру, и все четверо уже подоспели за ним.       Антон успел увидеть только, как Дима пропустил вперёд себя Романа, кивнув головой, и последний примкнул к идущему первым Рамизу, хлопнул того по плечу, и они оба одним мощным рывком накинулись на едва успевшего устало открыть дверь в квартиру мужчину.       Дима стремительно вынырнул из-за Антона, ощутимо толкая его в плечо, но Шастун даже не обратил на это внимания, видя, что место его давнего друга сейчас занял профессионал со стажем. Шастуну оставалось только спешно проследовать за Костей, который единственный из всех не сильно торопился: понимал, что в этой части уже не нужен. Они все вошли внутрь, и Антон прикрыл входную дверь от лишних глаз.       Бибиков вместе с Ромой уже заламывали мужчину достаточно крепко, и чёрные волосы в чёлке закрывали глаза, в которые Антон уже очень сильно хотел заглянуть. Но первым, конечно же, пошёл Журавлёв.       — Значит, веди себя тихо, и всё пройдет максимально гладко, — командным голосом указал он, и Антон не мог с незаметной улыбкой не отметить подействовавший даже на него предостерегающий тон с какой-то скрытой угрозой внутри. Журавль, чёртов следак. — А теперь смотри сюда. Смотришь? — обратился он к мужчине, что смиренно стоял и, к удивлению Антона, молчал, свесив голову. Тем не менее, после слов Журавлёва он немного повёл ей вверх, стараясь поднять взгляд.       Бибиков, выглядящий в деле со стороны уже совершенно другим человеком — таких Антон по вечерам старался обходить стороной, — неясным Шастуну образом ткнул того в спину, насильно выпрямляя. Но это дало малый результат. Дима продолжил:       — Итак, говорю тебе всё сразу, чтобы ты представлял картину в красках и деталях. Четверо из нас, включая бравых хлопцев, что великодушно придерживают тебя сейчас сзади — сотрудники московской полиции. Но удостоверение я тебе, уж не обессудь, не покажу. Много чести. А ещё одного, я уверен, ты знаешь очень хорошо, — Антон вышел из-за Димы, обходя его и неотрывно пиля взглядом скрюченного Кирилла, после чего прошёл дальше по коридору и встал недалеко от внимательно оглядывающегося Кости. — Но, даже если ты сейчас запомнишь наши лица, может, и имена, толку от этого будет с гулькин хер. И причин для этого две. Первая — я думаю, ты прекрасно знаешь, как можно уходить от неприятностей, когда работаешь в МВД, — он улыбнулся тому неприятно. Наверняка блефует, подумал Антон. — Так что на тебя, дружок, мы управу найдём, куда бы ты ни решил пожаловаться. А вторая — уже гораздо более интересная, — он взял в руки стопку бумаг, принесённую Антоном, и развернул её лицом к мужчине напротив, подсовывая достаточно близко, чтобы тот точно увидел. — Узнаёшь, да? Занятный слог у тебя, должен признать. Ты прям Толстой, даже объём материала схож, — Журавлёв убрал бумаги от лица мужчины, после этого пролистав их большим пальцем. — Так вот, всё это может при необходимости с молниеносной скоростью пойти в дело, и Вы, Кирилл Денисович, пойдёте обвиняемым по сто девятнадцатой, которой отсюда прямо несёт за километр. При сильной надобности можно и сто десятую добавить. Там уже как пойдет.       Антон встрепенулся.       — А избиения?       — Однократное — сто шестнадцатая; продолжительные — может, и сто семнадцатая, — ответил нарочито оптимистично Журавлёв, не прекращая смотреть прямо на стоящего перед ним. — Видишь? — обратился он вновь к тому. — Я могу здесь статьями хоть до ночи разбрасываться. И все они, уважаемый Кирилл Денисович, из уголовного кодекса. Не из административного. За них можно и присесть. Мно-о-ого классных штук тебе светит, короче говоря. А к чему я это, собственно, веду. Нет у тебя, как ни крути, полномочий выйти сухим из этой ситуации. Так что веди себя хорошо, ладно? Ты всё понял?       Из-за волос Диме так и не удалось посмотреть тому в глаза. Мужчина оставил вопрос Журавлёва без ответа. Тогда последний наклонился к тому ближе, решая, что ни у кого из присутствующих сейчас нет времени на долгие упрашивания.       — Ты понял или нет?       Тот всё стоял, опустив голову и не издавая ни звука, хотя было видно, что он всё слышит и понимает. Всё равно это полное бездействие немного сбило капитана с толку, и он поднял глаза на своих коллег на краткое мгновение, тут же настораживаясь, когда увидел искреннее замешательство в равной степени на лицах как Бибикова, так и его соратника сбоку. Первый посмотрел на старшего неуверенно:       — Он вообще ничего не делает, — тихо сообщил он Журавлёву. Кирилл стоял, повесив плечи, смотрел куда-то в пол и немного пошатывался. Диме показалось, что твёрдости ему придавали разве что держащие его руки оперативников. Журавлёв нахмурился, когда Бибиков чуть дёрнул того за плечо, и реакции не последовало: он болтнулся вместе с его рукой туда-обратно и вновь затих. — Он не реагирует.       Бибиков посмотрел на старшего по званию с огромным вопросом в глазах. Но никто из них не рассчитывал на этот вариант развития событий. Капитан Журавлёв по пути сюда прогнал в голове множество течений, когда объект начнет оказывать сопротивление, но почему-то даже не думал о таком. Он вздохнул, продолжая хмуриться под взглядами оперативников. Вероятно, если сопротивляться тот не намерен, подумал Журавлёв, то смысла удерживать его в захвате не так много.       — Обыщите, — скомандовал Дима, и Бибиков, оставляя мужчину на удержание Роме, прошёлся по его бокам и карманам, спускаясь до ног, после чего поднялся и помотал головой капитану, выкладывая на тумбочку единственный найденный в кармане штанов телефон.       — Сади его, Рамиз, — сухо и кратко отрезал тот после недолгого, но напряжённого раздумья.       Оба подтянули того к старой тумбочке в коридоре, усаживая. Мужчина никаким образом не сопротивлялся. Он просто сел, как-то странно покряхтел и сильно сгорбился. Роман, внимательно следя за ним, встал сбоку, а Бибиков шагнул спиной к двери, расправляя плечи шире. Антон видел со стороны, как все были сбиты с толку и переглядывались.       — Ты меня слышишь вообще? — Дима чуть наклонился к нему.       Голова в капюшоне едва заметно качнулась, глаза смотрели куда-то в пол — так низко, что никто толком до сих пор и не смог посмотреть тому в лицо. Журавлёв, сдабривая всё тихим «м-да», вздохнул, выпрямился, и начал беседу с разъяснений степени тяжести совершённого им деяния, и что тому грозит. Шастун хмурился, смотря на мужчину, и не мог сложить одно с другим: неужели тот человек, что писал такие ужасные вещи Арсению на протяжении многих лет, что заставлял того вздрагивать раз за разом, и был этим странным, амёбным существом, что сидело сейчас вяло на рассохшейся от старости тумбочке и предпочитало в ситуации, когда перед ним в его собственной квартире находятся два оперативных работника, незаинтересованно смотреть в пол? Ему не были известны причины такого странного поведения, и он решил пока что оставить происходящее на Диму. Антон изначально шёл сюда не за этим, потому незаинтересованно отвернулся, попадая взглядом на работающего тише воды Костю. Тот, казалось, совершенно не слушал даже, что происходит сбоку от него: он пристально рассматривал каждый уголок небольшой гостиной, выйдя туда из крайне узкого коридора. Отвлекать парня от работы Антон, подумав, не стал, и решил тоже пробежаться мельком по окружению. Происходящее казалось ему каким-то сюрреализмом: он никак не мог рассчитывать на маленькую, вероятно даже, однокомнатную квартиру в доме времён становления Советского Союза, с пыльным ковром на стене и столом-раскладушкой в углу. Он видел такие последний раз в Воронеже, когда приходил после прогулки к пожилой соседке по лестничной клетке, которая жила одна, по причине чего всегда была Антону рада. А тот и против не был, учитывая то, какой пушистый и весёлый пудель коротал её долгие дни вместе с ней. Свет горел только в коридоре, отчего остаток квартиры казался ещё более тёмным; тем не менее, Антон видел, как Костя ходил по гостиной, рассматривал что-то очень внимательно, даже не доставая рук из карманов и ни к чему не прикасаясь. На миг у Шастуна пробежала мысль о том, принадлежит ли вообще эта квартира Кириллу. Всё здесь было как в музее: стулья стояли на месте, будто их и не двигали вовсе, никакой одежды или других личных вещей, идеальный порядок был в остальном. Образ коварного и всемогущего Кирилла, что сложился у Антона после прочитанного и изученного утром, пока Арсений беспокойно спал, тяжело дыша и изредка дёргаясь, никак не вязался с Арсением вообще. Конечно, Антон не знал Попова до кардинальных перемен в жизни того, но даже так — в одной руке богатая глянцевая жизнь в центре Москвы, которой даже Воля не жил, хоть тот был практически мэтром в современной работе на телевидении, а в другой — однокомнатная пыльная квартира где-то в жопе Люблино, до которой Антону пришлось ехать полтора часа на такси, что вошло ему в копеечку. Может, он и спустился бы в метро, но только если бы рожа была менее заплывшей. Ещё отмеченных в Инстаграме ему не хватало.       — Как ты объяснишь это? — слышалось от Димы, и по голосу Антон понимал, что тот порядком устал от пассивности сидящего перед ним. Шастун обернулся. Журавлёв раздражённо тыкал бумагами в лицо мужчины, но тот, не отрекаясь от своего упрямства, молчал. Бибиков, стоявший скалой у двери, то и дело переглядывался с Ромой, после чего на мгновение посмотрел и на хмурого Антона, пожимая при этом плечами с видом «я вообще хз, чё происходит, на моей практике такое в первый раз». Журавлёв вздохнул тяжело, отшвыривая стопку бумаг на маленькую тумбочку, и закатал рукава. — Ты вмазанный, что ли?! Фамилия, имя, отчество! И на свет смотри! — повысил он голос и схватил мужчину несильно за накинутый на голову капюшон, загребая невзначай вместе с этим и волосы, из-за чего, потянув капюшон вниз, вместе с ним запрокинулась и голова.       Всем, включая Антона, наконец удалось посмотреть тому в лицо. Оно сильно сморщилось от боли, хоть никаких явных неудобств действия Журавлёва и не должны были предоставить, но даже в тусклом свете коридора можно было видеть нездоровый бледный цвет и впалые щёки, что бросали глубокие тени.       — Ширяев Кирилл Денисович, — хриплый и тихий голос вонзился в слух Антона, как кинжал. Тот нехотя произнёс своё имя и несильно, хоть и видно было, что прилагал к этому действию большие усилия, оттолкнул руку от своей головы. Журавлёв, до сих пор немного сбитый с толку, и не подумал о сопротивлении. — И не вмазанный я.       Дима отошёл с видимым выражением замешательства на лице, после чего подумал, и, спустя ещё пару секунд, развёл руками.       — Иди, развлекайся, — сказал он Антону, подняв брови и со свистом выдохнув. Антон сделал два шага вперёд, поравнявшись с Журавлём, и посмотрел на Кирилла сверху вниз. — Знакомая личность? — спросил у мужчины Дима.       Кирилл посмотрел вверх крайне нехотя, буквально одним глазом из-под бровей, и тут же опустил взгляд обратно в пол, отворачиваясь.       — Понятно, — подтвердил сам для себя свои слова Дима и качнул головой, разрешая Антону появиться в ситуации.       Шастун тихо выдохнул.       — В первую очередь я хочу знать, зачем ты это делал.       Мужчина сидел ровно также, не совершив не движения. Он опирался грузно локтями на свои колени, склонившись, и смотрел куда-то в сторону ног Бибикова. После заданного Антоном вопроса образовалась тишина, в которой различим стал отзвук часов откуда-то из глубины квартиры. Антон покусывал внутреннюю часть щеки и видел, как Кирилл периодически сжимает одну из своих ладоней на колене так сильно, что пальцы белеют.       — Что-то я не слышу ответа, — он повёл ухом в сторону сидящего. — Мне казалось, я внятно всё проговорил. Повторю ещё раз. Зачем ты всё это делал?       Вновь тишина. Тот, похоже, принял решение настойчиво и нагло игнорировать. Послышался усталый выдох позади от Журавлёва. Можно было уловить, как Кирилл снизу тяжело сглотнул, после чего дрожащей рукой, что не стало незаметным для Шастуна, прислонился ко лбу. Антон помотал головой и переступил с ноги на ногу. Они постояли так ещё пару секунд. Теперь вздыхал уже Антон — головная боль в сложившейся ситуации только усиливалась.       — Послушай, мы ведь к тебе сюда не на чай пришли, — чуть более настойчиво, но всё так же тихо и спокойно объяснил Антон. — Я, если честно, понятия не имею, что ты пытаешься добиться вот этим своим поведением. С тобой только что разговаривал следователь, — он, глядя на горбящегося устало мужчину, указал большим пальцем на Диму через своё плечо. — Он тебе ясно сказал, что за то, что ты сделал, — он приостановился, решая потянуться и взять с тумбочки брошенную ранее туда стопку бумаг с распечатанными скринами всех переписок, и, уже успев порядком разозлиться, ткнул её чуть ли не в нос сидящему мужчине своей протянутой рукой, чем заставил последнего даже немного дёрнуться, — за вот это вот всё твое творчество ты можешь присесть. И если ты не будешь отвечать мне на вопросы, ты в любом случае будешь осужден.       — Вызовем наряд прямо сейчас, — спокойно добавил Дима позади. Антон кивнул.       Мужчина ничего не ответил, лишь сжал кулак с силой. И только Антон, нахмурившись, собирался спросить про чрезвычайно странное поведение, как со стороны послышался голос Кости:       — Гражданин Ширяев, вы правда имеете проблемы с работой сердца? — спросил он с отстранённым лицом, вероятно, действительно не слушая всё, что остальные говорили до этого. Все расступились и посмотрели на него внимательно, держащего аккуратно в руке какой-то белый листок, сложенный пополам, а тот обращался напрямую к сидящему на тумбе. Антон перевёл быстро взгляд обратно на Кирилла. Тот напрягся как-то и отвернулся даже ещё больше. Быстро смекнув, в отличие от остальных, что ответа ждать не стоит, криминалист посмотрел на Шастуна. — Антон, ты говорил, у него проблемы с сердцем?       Антон слегка помотал головой и пожал плечами неопределённо:       — Насколько мне известно.       Костя, видимо, сам себе кивнул и снова устремил глаза в листок.       — Ну, что я могу сказать, — он продолжал изучать бумагу, пока все в квартире внимали его словам. — Нет у него никаких проблем с сердцем, — Антон нахмурился, и в этот момент Костя поднял на него спокойные безразличные глаза. — У него с ним рак.       Лицо Антона мгновенно вытянулось, и он сам, будучи ошеломленным новостью, немного заторможенно повернулся назад, будто стараясь найти какое-то объяснение. Но все стояли ровно в таком же состоянии, бегая нелепо раскрытыми глазами друг от друга и до горбящегося Кирилла.       — Нет, я, конечно, не онколог и с полным пониманием прочитать то, что тут написано, к сожалению, не могу, но… — Костя с невозмутимым видом вчитался ещё раз в заключение. — Да, всё верно, — он повёл рукой в сторону и кивнул. — Щитовидная, кажется. Неоперабельная опухоль. Метастазы в мозг, лёгкие и главным образом в сердце, — Антону от этих слов поплохело и стало как-то слишком не по себе. Даже лёгкая тошнота проснулась в горле. Произнесённое ровным и спокойным голосом криминалиста звучало просто ужасно. Антон нахмурился, опуская глаза немного вниз, пока слушал. С краю в угол обзора попало худое колено, и Шастун двинул голову, искоса смотря на Кирилла и видя, как тот напряжён. Затем Антон оглянулся мельком, понимая, что не по себе здесь далеко не ему одному. — Да… Вот повезло-то Вам, Кирилл Денисович. Это же уже стадия финальная. Лечение, что ли, не помогло? — Костя разговаривал по большей мере сам с собой или же с бумагой, на которую задумчиво смотрел, учитывая, что Кирилл на эти вопросы отвечать не собирался. — Ну да, с таким-то распространением. И обратился, может, поздно.       Он затих, уходя в мысли. Все отвели свои взгляды от Кости, когда тот, ради кого все пришли, неожиданно зашевелился. Рома и Рамиз синхронно дёрнулись, машинально потянувшись руками до бедер, на которых обычно висела кобура. Дима схватил Антона сзади за кофту, оттаскивая назад настолько, насколько позволял очень узкий коридор. Но ничего криминального мужчина делать не собирался. Он всё так же медленно, несмотря на резкую активность всех вокруг него, дрожащей рукой потянулся к пакету-майке на полу, что с самого момента захвата валялся там неизменно. Он достал оттуда большую упаковку таблеток и маленькую бутылку воды. С треском открыл как ту, так и вторую, и закинул препарат себе в рот, при этом ужасно сильно морщась, но даже так на его лицо не приходил румянец. Дима, Рамиз и Рома переглянулись. Тому было ужасно больно — Антон видел безошибочно. Кирилл попил, закрыл бутылку, поставил куда-то на пол и со сдавленным выдохом откинулся на стену. Лоб начинал поблескивать от пота. Теперь Антон в полной мере мог видеть его лицо. Глазницы были сильно впалые, отчего тот ещё больше напоминал труп. Он и был им, если глядеть на факты. По внешнему виду Кирилла можно было не сомневаться, что Костя не ошибся. Создавалось ощущение, что жизнь уже покидает этого человека.       Антон бросил короткий взгляд на ребят вокруг. Дима сзади наклонялся на стену, приложив пальцы ко рту и усиленно о чём-то думая. Бибиков с Романом тоже были где-то в своих мыслях, стоя с раскрытыми глазами. Тишина создалась какая-то траурная, лишь Костя на заднем фоне увлеченно складывал выписки на место. Тем не менее, Антон помнил, зачем он пришёл, и никакое сострадание, начавшее распускаться в его груди, не отвлечёт его от цели.       — Зачем ты это сделал? — повторил он в который раз тихо и спокойно, хоть и настойчиво.       Кирилл, грудь которого поднималась и опускалась крайне тяжело, не стал отрывать затылок он стены, просто посмотрев на Антона одними тёмными глазами. Он закатил их устало, после чего снова вернулся взглядом к Шастуну.       — Мера своеобразного контроля, — произнес он впервые после долгой тишины. Голос казался хриплым и сухим, как наждачка царапал слух.       — Мера контроля чего? За чем? — нахмурился Антон, не понимая. Он решил крепко ухватиться за диалог, видя, что тот решил наконец начать говорить.       Лицо Кирилла сменило на себе несколько выражений, пока он продолжал упорно смотреть на Антона. Затем медленно на его губах начала появляться кривая улыбка, и, когда та стала достаточно широкой, изо рта вырвалась усмешка. Антон свёл брови к переносице.       — Неужели он правда тебе не рассказывал? — с неверием спросил Кирилл тихо, улыбаясь.       Антон затих на несколько секунд, сжав пару раз челюсти.       — Не рассказывал что?..       Ещё одна усмешка послышалась от повеселевшего в момент Ширяева. Антон видел в его взгляде одновременно удивление и мерзкое высокомерие даже в такой момент полного преобладания над ним, отчего Шастун чувствовал себя какой-то мартышкой в клетке, над которой потешаются смотрящие. Это сильно злило его.       — Боже, это либо я так охренительно его запугал, либо он просто реально тупой.       Антон скривился, не желая терпеть последнее высказывание.       — Ты будешь нормально отвечать или нет, баклан? — он слегка двинулся в сторону сидящего, нависая.       — Ну мера контроля, — пояснил сразу Кирилл. — Я же запугал его, и поэтому он ушёл из театра.       — Это мне известно, — не без отвращения отмахнулся Антон.       — А что тогда тебе непонятно-то? — искренне спросил Кирилл.       — Многие вещи, — Шастун всплеснул руками. — Ты же ушёл буквально через год вслед за ним. Почему он не вернулся? Ты как-то замешан?       Кирилл замер на мгновение с открытым ртом, и после череды пробежавших в его голове мыслей, поставивших всё на место, на усталом лице вспыхнула восторженная улыбка.       — Он правда тебе ничего не рассказывал, — едва ли не шёпотом констатировал он, после чего рассмеялся без единого звука, если не брать в расчёт непонятные хрипы его грудной клетки. Антона что-то больно кольнуло внутри, и странное чувство, отдалённо напоминавшее обиду, начало обволакивать его с ног до головы. Он сжал кулаки, борясь с желанием вмазать тому по ровному носу, делая его кривым. Вряд ли Журавль похвалил бы за это. — Это просто фантастика, — восхищённо изрёк он на выдохе после того, как закончил смеяться и успокоился.       Антон был в крайней степени зол.       — Я клянусь, я ударю сейчас тебя затылком об стену. Вряд ли ты переживёшь такое в твоем нынешнем состоянии, — голос подрагивал в ярости.       — Да, конечно, я здесь замешан, — окончательно расслабившись, насколько позволял пожираемый болью организм, подтвердил он. Новость о том, что Антон знал о происходящем между Арсением и его бывшим не больше, чем о, например, селекции гусей, воодушевила мерзавца, выкинув из него весь страх и развязав язык. Хоть и смотрел он на Антона снизу вверх, будучи абсолютно немощным, с разваливающимся на куски телом, в этом взгляде он всё равно провозглашал себя победителем. — Он бегал от меня где-то год. Очень хорошо спрятался — я никак не мог его найти. Только потом оказалось, что он переехал к этому… Ну, ты знаешь его, — он мотнул головой Антону, зажмуриваясь в попытке вспомнить. — Матвиенко. Ну и я как-то наткнулся на Попова на улице совершенно случайно. Доходчиво объяснил, что обратно в театр ему нельзя, — он сделал паузу, чтобы передохнуть, а Антон, что дышал быстро и поверхностно, напрягся перед ожидаемым продолжением. Тогда Кирилл заговорил вновь. — Пригрозил, что разберусь со всеми, кто ему дорог. Воля, Матвиенко. На моменте про Утяшеву он особенно просел, — Бибиков вынырнул из мыслей, и Шастун видел, как тот подсобрался, понимая смысл сказанного, и с широко раскрытыми глазами посмотрел на Журавлёва. Дима сразу же молча показал ему успокоиться, и он подчинился, осев, хоть животная злость из глаз и не пропала. — Вот тебе и мера контроля. Контроля за выполнением обязательств.       Кровь то приливала, то отливала от лица Антона, и он стоял не в состоянии поверить в правдивость услышанного. Он и не знал, что в этом мире рядом с ним существуют люди настолько жестокие. Неужели это было для него самой обыкновенной прихотью — испортить Арсению жизнь только потому, что у самого не сложилось? Резко Антон задумался о самом Арсении. Он сопоставлял одно со вторым, каждый проведённый с ним день с информацией, которой он теперь располагал. Как мозаика, всё наконец начало по частям складываться в общую, самую истинно верную картину вещей. Каждый необъяснимый до этого факт теперь находил свое логичное обоснование. Туман рассеивался, являя Антону уродливую суть реальности. И всё сводилось к одному единственному вопросу, ответ на который пояснил бы сам корень вещей:       — Ты хоть любил его когда-то? — с нескрываемым презрением через силу он был озвучен.       — Любил? — Кирилл задумался совершенно беззаботно, будто размышлял над вопросом о покупке чипсов по акции. — Ну, он был достаточно привлекательным — это факт. На него все девки вешались до момента, когда узнавали, что им не светит. Трахать его было классно: он весь такой гибкий, податливый, — перечислял он. — Любил ли?.. Не-а. Нет, — определился он с ответом достаточно быстро. — Никогда не любил. Даже больше скажу, — он по мере своих сил наклонился к Антону поближе, даже оторвавшись от стены, и членораздельно выговорил: — Ненавидел.       Антон выслушал это, смотря на него, не склоняя головы, и его скривило в отвращении до такой степени, что даже смотреть стало тошно, и он отвернулся вбок, нечаянно сталкиваясь взглядами с Димой. Тот глядел на него с неким сожалением. Шастун тут же отвел глаза. Наверняка на его практике встречались и раньше такие олени без понятия о морали, но для Антона это было впервые. Даже мысль о том, что эти слова говорились о человеке, которого Шастун назвал бы самым удивительным из всех, что он встречал, заставляла принимать их гораздо ближе к сердцу, чем личное оскорбление. Такое, в принципе, не заслуживает услышать в свой адрес никто. Отвратительно с человеческой точки зрения. Антон пересилил себя и повернулся обратно, смотря искоса.       — Как ты омерзителен, — Антон собирался сказать не это, но слова сами вырвались.       — Да? — Кирилл посмотрел на него ехидно. — Все вы горазды говорить кто прав, кто виноват, — он оглядел присутствующих. — Да так, чтобы головы летели в этот же миг. А причину узнавать никто не хочет. Есть деяние — есть виновный, есть виновный — его сразу в тюрьму. Да, граждане полицейские? — он бросил на каждого колкий взгляд и закашлялся сухо.       Антон стоял, не двигаясь и держа руки сложенными на груди. Он видел, как с каждым кашлем из Ширяева вылетают минуты жизни, как дрожащая рука хваталась за разрывающиеся от боли внутренности, но не знал, как себя чувствовать.       — У меня матушка, светлая ей память, — с прямым сарказмом начал он, всё ещё стараясь сводить кашель на нет, — работала дирижёром. В нашем, кстати, театре. Она вела оркестр и очень часто дирижировала на репетициях вместе с танцорами. Тащилась от балета. С самого детства, помню, ныла мне, что хотела сама танцевать, но у нее с ногой врождённые проблемы, и она не могла. Потому это бремя на себя должен был взять я, — он развел руками и улыбнулся натянуто. — Лет с шести начал ходить в эту школу. Мать меня пристроила в самые престижные места. Ну, связи-то имелись, сам понимаешь. Мне маленькому это конечно не сильно нравилось, но потом уже привык. Меня никто и не спрашивал особо, — он поднял вверх указательный палец, останавливаясь, и приложил ладонь ко лбу. Зажмурился, не дыша, подождал немного, после чего выдохнул и продолжил. — Потом выучился, переехал от матери из этой квартиры и попал в группу. Там уже год или два солировал Арсений. Мать от него ссала кипятком, я тебе клянусь. Мне даже кажется, она научилась глазами в разные стороны смотреть, как хамелеон, только бы можно было одновременно дирижировать и пялиться на него. «Арсений танцует то, Арсений танцует сё. А какое у него плие, а какое у него хуе! Делай, сына, так же, как он», — высоким голосом спародировал он её. — Арсений был в нашей небольшой семье мессией. Может, если бы плакаты выпускали, то она бы их вместо обоев клеила или вместо вон того ковра, — он ткнул пальцем в сторону гостиной. — Я, что бы ни делал, всегда был недостаточно «Арсюша».       — Он день и ночь тренировался, чтобы достичь своих высот, — Антон возразил холодно.       — А я что, нет? — возмутился Кирилл, снова закашлявшись. — С самого детства без остановки, шесть дней в неделю, только бы она была довольна! Или ты думаешь, что мне просто завистно? — он положил руку на грудь и продолжил с хрипами. — Да вот веришь, нет? Не всрались мне ни его партии, ни его Заслуженный! — он успокоился, больше, наверное, потому что выдохся, и лёг обратно затылком на стену. — Ну, я потом что-то как-то к нему решил притереться: пойдём туда, пойдем сюда. А он на меня так залип, что ни о чём другом не думал, не считая, разве что, балета. Зато мать была в восторге. Помню, как-то раз на свой день рождения она упросила меня сводить её на его выступление в театре. У неё на тот момент уже сильно крыша ехала. И меня в тот день это так выбесило, что я пришел домой поздно вечером и впервые его ударил. Не то чтобы сильно тогда ещё — просто что-то типа пощёчины. Полегчало. А он даже не закатил никаких истерик. Просто стерпел. Неужели геем быть так тяжело?.. — пожал плечами.       Он прикрыл глаза, расслабляясь. Антону же просто хотелось положить ему ладони на горло и сдавить что есть силы. Но приходилось просто стоять, держа руки на месте. Он открыл рот, но тут же закрыл его обратно. Говорить что-либо просто не получалось. Он думал, что, как только его язык начнет формировать слова, вместо них полезут оскорбления самого высшего сорта, поэтому он вздохнул кратко и прикрыл глаза, сжимая пальцами переносицу. Сзади от Димы он почувствовал поддерживающее похлопывание по плечу, но помимо поддержки он различил в этом жесте просьбу не творить глупостей. Просьба была совершенно резонной, поэтому он собрал остатки расплывшихся мыслей воедино, отступая от темы:       — Ты звонил ему и писал — это, в принципе, объяснимо. Как следил? — сухо задал он вопрос.       — У меня все мои друзья детства работали в органах. С ними всё было не так уж сложно. Круто, да Антон? — с усмешкой он посмотрел на Шастуна. — У меня тоже такие есть.       — Работали? — поинтересовался Журавлёв из-за спины Антона.       — Потом уволили за превышение полномочий.       — Их случайно не пятеро было? — глухо пробасил Бибиков сбоку.       — Именно так.       — Понятно, — вздохнул он, отворачиваясь и потягивая шею. Журавлёв посмотрел на него с вопросом, и тот поспешил разъяснить: — Беляев и Бурков с подчинёнными, которых выкинули два года назад.       Дима вскинул голову и покивал, припоминая подобную информацию.       — Хорошо, как потом следил? — продолжил Антон.       — А там дальше просто вид делал, — пояснил спокойно Ширяев. — Он уже зашуганный был, труда не составляло.       — Ты же знал с кем он и где он.       — Подкупил чуваков в баре, в который вы постоянно шатаетесь. Там многие на деньги падки.       Лицо Антона вытянулось. Не может быть.       — А кто конкретно, можешь сказать?       — Там девка такая со странным макияжем всё время ходит. И друг её лысый, что всегда рядом трётся. Не пропустишь.       — Пиздец…       Иначе его чувства было не передать. Антон закрыл обеими руками лицо и развернулся на месте, сразу понимая, кого Кирилл имеет в виду. Лицо девушки с цветными веснушками, которой он ещё в один из первых визитов в «девятку» передавал пять тысяч, моментально всплыло в памяти. Если бы Антон только знал… Он не мог найти себе место сейчас, и от Димы, что зашевелился вместе с ним, послышалось «тихо, тихо».       — А вчерашняя фотка? Что в подъезде, — Антон добавил вдогонку, стоя боком к Ширяеву и отодвинув на мгновение руки от лица.       — Старая. Приберёг для подходящего случая.       — Пиздец, — уже более громко изрёк он, снова утыкаясь носом в ладони. Трудно было поверить в череду таких ублюдских совпадений. — Пиздец, какая же ты мразь! — не выдержал он. Журавлёв шикнул в его сторону.       — Ну давай, давай, — Ширяев махнул рукой вяло, прикрывая глаза. — Я уже сказал своё мнение.       — Скинул все страдания на невинного, жизнь человеку сломал!       Журавлёв даже не попытался уже заставить его говорить тише.       — А почему я один должен страдать? — резко выпалил Кирилл, тратя на это последние силы. — Я обо всём этом, кажется, никого не просил! Всю жизнь я второй в глазах собственной матери. Никакого доброго слова в мой адрес, только рассказы об этом ебучем «сыне маминой подруги» Попове. Даже когда она в больнице лежала и умирала, а я сидел рядом и за руку её держал, я готов поклясться, она смотрела, накаченная наркотой до изнеможения, на мое гребаное лицо, которое как две капли воды похоже на её собственное, а значит самое родное должно быть, потому что кроме меня никого у неё больше и не было, и видела не меня. Она смотрела мне в лицо, а видела его.       Он закашлялся сильнее, чем в какой-либо из предыдущих случаев. Его сгибало, и, должно быть, вся грудная клетка горела огнем, учитывая, как сильно он за неё хватался. С напряжением все услышали спустя пару секунд, как кашель поутих. Тогда Ширяев добавил, перебиваясь на ужасной природы хрипы:       — Я, вообще, на самом деле не хотел, чтобы до такого доходило. Думал, мать сдохнет, — он сделал вдох с присвистом, — и станет легче, — такой же с свистящий выдох. — Только правда в том, что раньше можно было хоть её ненавидеть. Но она умерла, и стало некого. А ненависть осталась…       Он зашёлся в даже ещё большем кашле, и теперь стоящие рядом уже зашевелились, обходя стоявшего на месте Антона, и стали придерживать его, подавать отпитую бутылку воды. Шастун же просто стоял и бесчувственно смотрел на гнущегося в конвульсиях Кирилла. Наверняка и Дима, и даже Рамиз сейчас чувствовали к тому сострадание. Это было видно по их действиям. Антон же не чувствовал ничего.       За время этого разговора что-то сгорело у него в груди, оставляя его онемевшим, пустым. Возможно, этому виной увиденный только что своими глазами результат морального падения человеческой личности. Садистская жестокость, которая не свойственна даже в животном мире. Осознание того, что наверняка это не единичный случай на планете, наталкивает на экзистенциальные сомнения в благодетельности человечества как рода. Может даже быть, подумал Антон, именно эта озлобленность вкупе с жестокостью и стали тем, что с годами начало в буквальном смысле прожигать Кирилла изнутри, обволакивая пеплом все внутренности и вызывая в итоге страшную болезнь. Своей ненавистью он сам сгубил себя.       Или, что вполне возможно, причиной абсолютной опустошённости Антона стал постыдно обсмеянный самим Кириллом факт того, что на протяжении многих месяцев он делился своей самой сокровенной информацией с человеком, о котором, в конечном итоге, не знал ничего. Арсений был последним, от кого Антон ожидал бы такого рода удара в спину. Но жизнь, как выяснилось, жестока. Теперь он чувствовал беспокоящий его дискомфорт, ведь он открылся человеку, недостаточно доверяющему ему даже для того, чтобы поделиться своими ежедневными мыслями.       Антон снова обратил внимание на то, как Дима придерживал Ширяева за плечо, пока тот пил, иногда давясь от подступающего кашля.       Те определённо чувствовали к нему сострадание. И это нельзя было назвать нелогичным чувством. Люди, не лишённые хоть капли человечности в своём сердце, склонны чувствовать сострадание к существу, которое находится в агонии. Или на них оказала влияние история, рассказанная Кириллом ранее. Антон задумался над словами. «Причину узнавать никто не хочет. Есть деяние — есть виновный, есть виновный — его сразу в тюрьму». Так ли это? Вероятно, отчасти так. Людям свойственна горячность в суждениях. Но в данной ситуации, решил Антон, этот довод не играет роли. Для Кирилла Ширяева, бывшего танцора балета, это служит лишь отговоркой для того, чтобы не делать ничего с возникающими в жизни трудностями. Просто — поставить всё на волю потока и закрыть глаза. Сложно будет потом мириться с последствиями. Вполне возможно, подумал внезапно Антон, твёрдое решение Арсения не рассказывать ему ни слова об этой значимой для его жизни личности в лице Кирилла имеет под собой вполне логичные основания.       Они оба — идеальны в своей идентичности. Они не чёрное и белое, как могло казаться Антону парой часов ранее, потому что чёрное и белое — это две противоположности, которые вместе образуют баланс, образуют гармонию. Ничего гармоничного в союзе Арсения и Кирилла никогда нет и не было. Оно и понятно — они не являются противоположностями. Они оба — часть одной абсолютно однородной материи. Два одинаковых по составу существа, одетые в разную обёртку. На все трудности они приводят одни и те же аргументы, выбирают одни и те же пути решения проблем, да и пути мыслей — тоже одни и те же. Шутка ли, нет ли, но единственным человеком помимо Ширяева, от которого Антон слышал фразу о том, что «никто не хочет знать причину», был ещё один бывший балетный танцор. Единственный бывший танцор, которого Антон знал помимо Ширяева. Арсений.       Пожалуй, они оба были созданы друг под друга. Парные существа, созданные для такого странного, дефектного существования рядом, но поодаль, непрерывно питая друг друга через невидимую связь, которую нельзя порвать, потому что она впаяна в них до костей. Потому бесполезно было пытаться заставить Арсения мыслить по другому, переубеждать в чём-то. Он не изменился бы, потому что течением жизни заложено, что он — пара для другого человека. Антон изначально проиграл бы эту битву, ведь против него — не просто человек со своими травмами. Перед ним — один большой, живой и функционирующий на протяжении многих лет организм из двух ядер, которые неделимы. Исчезнет один — непременно исчезнет и второй. Постоянное движение и хаос — и есть залог их баланса, их личной неправильной гармонии. Как осознаёшь всё это, сразу становится очевидно, что, начиная с самого первого дня, в этой экосистеме Антон был третьим лишним.       Кирилл дышал глухо, руки совсем не слушались. Четверо сотрудников полиции стояли вокруг него с неспокойным видом.       — Может, тебе скорую вызвать? — предложил тихо Журавлёв, после чего глянул на повесившего голову Антона, что стоял одиноко прямо у двери. — Антон?       Тот чуть поднял лицо в его направлении, смотря на друга погасшими глазами.       — Я узнал всё, что мне было важно.       Дима кивнул, поворачиваясь к Ширяеву в ожидании ответа на предыдущий вопрос. Тот совсем изнемог, едва двигался после раздирающего кашля.       — Я… — он прерывался для того, чтобы подышать. — Я туда и так собирался, на самом деле… — Журавлёв сразу же кивнул Косте и Роме, без слов поручая тем вызвать карету скорой помощи. — Сумка стоит под стулом в гостиной… Принесите, пожалуйста…       Бибиков протиснулся через ребят в крохотном коридоре, заглядывая за угол и хватая в указанном месте заранее подготовленную спортивную сумку: ужасно лёгкую и почти пустую. Он повернулся с ней в руке, смотря тревожно на капитана. Всем сразу же стало понятно, для чего она была уготовлена.       — Иди, Антон, — повернулся к Шастуну Дима с сожалеющим лицом. — Мы дальше сами со всем справимся. Береги себя.       Антон кивнул им всем вяло и вышел и квартиры, оставляя дверь открытой. Он прошёл по лестничной площадке, но, когда спустился вниз на пару ступенек, поднял голову над перилами. Сквозь ребят он видел смотрящего ему вслед Кирилла. Их взгляды пересеклись. Он будто бы мог уловить в глазах Ширяева малый отблеск вины. И Антон бы обратил внимание на этот проблеск, он бы принял его, даже если бы тот был фальшивым. Но теперь Антон пуст. Он посмотрел на медленно погибающего Кирилла, что как будто ожидал чего-то от него напоследок. Шастун задумался и произнес то, что казалось в его голове единственно верным:       — Теперь вы квиты.       Оставив это в воздухе, он окончательно удалился, выходя из подъезда на тёмную улицу.       Тёплый ветер немного трепал его завязки на толстовке; вдалеке слышался лай собак. Он покрутил головой, отмечая, как сильно качаются верхушки деревьев. Сделав глубокий вдох, только тогда он смог полностью понять, как сильна головная боль. С порцией кислорода подступило сильное желание закурить, и Антон вяло похлопал по карманам. Конечно же, их там нет.       Он достал телефон, включил его. Малообещающие шесть процентов могли позволить ему вызвать себе такси из этой дыры. Только он успел сделать это, после чего зашёл проверить пропущенные, число которых составляла пара звонков от Арсения ещё с начала дня и, как ни странно, многочисленные от абонента «Ира девятка», как на телефон вдруг снова поступил звонок. Как раз от неё.       — Слушаю, — немного замявшись, ответил Антон.       — «Господи, наконец-то ты ответил!» — её голос был полностью лишён сарказма, что как раз и настораживало.       — Я видел твои входящие, что случилось?       — «Тут…» — на фоне Антон слышал музыку, и это позволяло сделать вывод о том, что девушка находилась на смене, — «Арсений. И он пьяный».       Она сказала это с явным беспокойством, но для Антона пока не ясна была его причина. Он устало вздохнул.       — И? Это какая-то экзотика?       — «Ну, сейчас да», — спешно произнесла она в трубку, и её обеспокоенный и сбивчивый голос заставлял Антона начинать нервничать. — «Он, конечно, пьёт всегда, но никогда не напивается сильно, ты же знаешь. Антон, он бухой. В слюни».       Антон быстро потёр пальцами глаза, сильно хмурясь.       — Я понял.       — «Антон, если ты можешь…»       — Я понял, понял, — прервал он её. — Я уже еду. Вы можете проконтролировать ситуацию на ближайший час минимум? Я очень далеко.       — «Я думаю… наверное?..»       — Тогда отлично. Мне лучше не звонить, у меня телефон сел. Ждите.       Он сбросил звонок, оставаясь ожидать машину, которая уже должна была быть на подходе. В голове прошелестела волна ругательств, а курить хотелось теперь ещё сильнее.       Люблинский таксист в такой ситуации явился словно ангелом с небес. Любезно он поделился с Антоном сигаретой, всунув себе тоже одну в губы, и пообещал довезти его максимально быстро. Антон курил в щель приоткрытого окна, слабо морщась время от времени — жёсткие, такие Антон уже несколько лет как не курил. Но это было лучше, чем ничего. Когда машина остановилась около бара, майское небо было уже совсем тёмное. Через большие окна и двери Антон сразу же видел, как оглядывается в их сторону Ирина в ожидании. Оно было объяснимо — в самом углу, где стоят совмещённые специально для этого барного бомонда, от которого Антон уже успел отвыкнуть, столы, прямо на них возвышалась фигура, какую Шастун бы не спутал ни с кем. Он обронил «блядь» и влетел внутрь заведения.       Антон был сильно уставший и вымотанный. Этот день, начиная с самого утра, не успел принести ему ещё ничего хорошего. За долгое время поездки он успел переварить всё окончательно, так что злость и без этого пробирала его. Сейчас же, видя этот цирк уродов, во главе которого в качестве лучшего гимнаста возвышался Попов, кровь начинала уже закипать.       Ира даже не успела подойти к нему, когда он настойчиво отправился в сторону большой компании здешних завсегдатаев. Те, сразу приметив Антона, что было сложно не сделать — на него, разъяренного, обратили внимание все посетители, — убавили градус прежнего веселья и даже немного напряглись. Попов не обращал на перемену их настроения своё внимание, продолжая увлечённо вещать что-то, стоя на столе спиной к Шастуну, аки настоящий Маяковский. Не сильно церемонясь, Антон перехватил его резко в районе поясницы и одним рывком снял со стола. Попов вывалил что-то по типу «ой-ой», на которых Шастун совсем не концентрировался. Как только плохо работающие ноги Арсения коснулись твёрдого пола, Антон повёл того к выходу вместе с сопровождающей их Оксаной, но уже за шаг до двери резко остановился, смотря на Фролову и сжимая челюсти. Та тоже глядела на него непонимающе. Тогда Антон, не имея ни моральных, ни физических сил оставлять это просто так, в буквальном смысле повесил на девушку плохо держащегося в вертикальном положении Попова, что быстро обвил руки вокруг опешившей Оксаны со словами «Окс, пошли ко мне во вторник делать медовые масочки», и развернулся.       Подойдя к столам, с которых на него в упор смотрели полтора десятка пар глаз, он встал, переполняемый кипящей злостью.       — Ну? — он дёрнул головой вверх, ставя руки на бёдра и водя взглядом по сидящим. — Здесь они сегодня? — компания молчала. — Я знаю, что здесь. Они тут всегда, и они понимают, что я по их душу пришёл, — посетители, которых, к большому несчастью, было здесь сегодня много, в большинстве своём притихли, и Антон мог бы чувствовать на себе их взгляды, если бы только заботился об этом. Девушка с двумя хвостиками на голове, лицо которой Шастун прекрасно помнил, показалась неуверенно сбоку от него, высунувшись из укрытия своих друзей. — О-о, я же сказал, — улыбнулся ей Антон недобро и указал пальцем на сидящего с ней рядом молодого человека в шапке, что тоже косил глаза. — А это твой лысый друг? — он не дождался ответа от девушки, что вела себя сейчас ну просто удивительно тихо, поэтому потянулся рукой до вздрогнувшего в этот момент парня и стянул шапку у него с головы. Гладко выбритая кожа блеснула в свете ламп. Шастун бросил шапку ему на колени, улыбаясь теперь ещё шире. Только в улыбке его не было ни капли веселья. Он постоял так ещё пару секунд, будто разговаривая в голове с самим собой, после чего быстрее, чем кто-либо успел бы опомниться, замахнулся и впечатал кулак ровно в скулу молодого человека. Позади них сразу же поднялся гам, а парень, едва успев схватиться за щеку, опрокинулся со стулом назад, угождая головой в горшок с растением. Антон потряс рукой, занывшей от удара, и сбоку уже успела подбежать Ирина, которая тут же взяла его за плечо в попытке отвести в сторону. Шастун аккуратно отмахнулся от неё, ладонью отодвигая назад и показывая, что всё под контролем. Он повернулся в направлении развалившейся по сторонам от испуга компании, обращаясь в упор к оставшейся сидеть девушке: — А тебе повезло, что ты родилась с пиздой между ног! — прикрикнул он на неё. — Останешься с целым ебальником. Но послушай это, — он понизил голос. — Я надеюсь, жизнь принесёт тебе столько же боли, сколько причинила ты.       Он развернулся, оставляя девушку бледнеть всё сильнее, а её друга валяться головой в горшке, после чего отлепил от Оксаны растёкшегося Арсения и буквально выволок его за собой из бара, заталкивая в прокуренную машину вежливо ждущего Люблинского таксиста. С ним Антону, если быть откровенным, было бы приятней находиться, чем с телом на соседнем сиденье.       Уже дома, куда упорно дотащил Арсения Антон, последний увалил Попова на кровать и снял обувь с его ног, после выпрямляясь со вздохом и убирая волосы с лица. Он оглядел Арсения, что уже наполовину спал, а на вторую половину просто был в овощном состоянии.       — Ну и туша, — подытожил Антон, потирая уставшую спину, после чего легонько похлопал того по щеке в попытке воззвать к вменяемости. — Слышишь меня, ты, туша? — Попов зашевелился, но внятных звуков не издал. — Я уезжаю утром! — проговорил он громко и членораздельно, надеясь, что это долетит до адекватной части сознания Арсения, если таковая осталась. — Я уезжаю завтра. Один.       Арсений поворочался ещё и улёгся поудобнее. Антон вздохнул, утомлённый до невозможности. Подумав, он сходил и принес к кровати ведро. Подвинул бутылку с водой. Задёрнул шторы. После этого он закрыл дверь в спальню мягко и вышел, чтобы обуться и покинуть квартиру в надежде, что воры не проберутся ночью через пропускной пункт на первом этаже. Он бы остался, но ему нужно ещё поменять билеты на утренние, а до них надо отдохнуть. Стоит ли звонить Воле в столь поздний час с новостью о том, что он принял решение поехать гораздо раньше? Лучше сделать это с утра. Помимо этого, врать самому себе не хочется. Оставаться желания нет. Завтра он уже уедет и будет стараться как можно меньше вспоминать о том, что ему пришлось оставить в Москве. Если бы только ему кто-то сразу сказал, что для него в этой истории с самого начала не было места, может, он бы и не тратил на неё свои силы. Может, и держался бы подальше, как Паша с самого начала советовал. Оказалось, он был прав. Может, и в конце не было бы так больно. Впервые в жизни Антона его так ловко обвели вокруг пальца.