Невеста приключений

      Гилберт Блайт взрослеет рано. Встает до рассвета, а в зеркало размером с тюремное оконце смотрит мельком, чиркнув отчужденным взглядом по бледному двойнику.       В одно мгновение он вырастает из мальчишеских бридж, в которых виднеются чулки и праздная хрупкость щиколоток.       Гилберт прикрепляет подтяжки к свободным длинным брюкам и скрывает еще детские щиколотки и совсем не по-детски разбитое сердце под плотной тканью. Броня надежная, голос твердый, скулы накаленные докрасна, когда он сжимает челюсти; ресницы мокрые от инея и только — с утра Гилберт вычищает снег с дороги, такой пронзительно белый, что не верится.       Слишком чистый, чтобы быть настоящим в мире, где среди путанных следов теряются разноцветные обрывки незаконченных историй.       Джон любил рассказывать про птиц и звезды, про далекие чужие берега и родные тропы, что ведут к широкогрудому заливу Святого Лаврентия, про любимую поэзию в потрепанных книжках и такие же потрепанные, но еще бьющиеся в жизни мечты, которым не суждено было сбыться; изящную вязь слов сплетала музыка ветра, что приносил вести со своих долгих странствий, и Джон переводил их сыну на понятный им обоим язык — язык историй без концов, но с обязательным продолжением на вечер и дальше, дальше, пока тишина не накроет бережно рукой, и вместо изможденного языка отныне не будут говорить светлые сны.       После смерти отца Гилберт почти не спит, а если ему все же удается заснуть, то его захватывают кошмары — без звезд и троп, такая пустота, в которой ты не чувствуешь тепла своего сердца.       Только белая пустая зима, и на безликом снегу остаются одинокие следы.       — Вероника, жена одного из правителей Египта в эпоху эллинизма, обрезала свои волосы ради того, чтобы он вернулся с войны живым и невредимым, — у Джона мягкий спокойный голос — беспокойство ветра остается за бортом, и только солоноватый запах приключений ласково щекочет ноздри. — Она отдала их Афродите, а та вознесла их на небо в виде звезд — настолько они были прекрасны.       — И он вернулся?       — Конечно, — усмехается отец. — Только очень расстроился, когда увидел ее без волос.       Гилберт фыркает в ответ.       — Должно быть, у него не такое уж храброе сердце.       — Я тоже так думаю, — смеется отец. — Храбрость пригождается не только на войне. На самом деле, храбрость особенно ценна в минуты, когда ее не ждешь. В этом и скрывается подлинная красота человека.       — Красота, достойная вечности, — кивает Гилберт и улыбается, когда Джон привлекает мальчика к себе, обняв за плечи.       — И места на доске почета, — он взмахивает рукой, указывая на глубокое сливовое небо, богато расшитое бусинами звезд. Позже Гилберт попытается найти среди них улыбку отца, соединить линии по точкам острым пером и утонуть в сладостном чувстве узнавания — ты всегда был рядом, я помню, это так просто, и ты ждешь меня, а руки-дороги всегда готовы отвести меня к твоему сердцу — ведь именно здесь мой дом.       Я дома.       А тебя нет.

***

      За бортом знакомые профили волн, носатые, искривленные, в почти тюремном окошке иллюминатора не разглядеть чудесных волос Вероники (может, он их выдумал, может, он и сам выдуман, может...), Гилберта утягивает мягкой качкой в недорассказанные сны, в которые не хочется возвращаться.       Сажа сочится в каждую пору — это слепая ночь простирает к нему свои объятия. Гилберт затягивает дерзкую песню, заглушая боль, но в ответ получает локтем в бок и вдруг заливается громким хохотом.       — Да помолчи ты уже, щенок!       — Только через твой труп, дружище! — В спеленатой наглухо темноте высвечивается ряд жемчужных звездных бусин — Гилберт знает, что Баш едва ли разозлится на него по-настоящему.       — Ты сам будешь покойник, если тебя услышит командир!       — Так вперед да с песней, встречать смерть как старого друга, что верна героям, падшим в битве под огнем!       — Или под водой? — ухмыляется Баш. — Ты и не заметишь, как тебя вышвырнут за борт, Блайт.       — А вдруг у меня вырастут крылья, и они спасут меня? — Гилберт насмешливо изгибает бровь.       — Мечтай. Глупцу Икару крылья сожгло солнцем, и никто его не спас.       — Знать бы, чем закончится эта история, — хмыкает он, откидываясь на гамак. — Счастливым финалом или гибелью, достойной признания на столетия.       — Не тебе решать, чем она закончится, — говорит Баш. — Подумай о том, как ее продолжить.       Гилберт закрывает саднящие от застоявшегося инея глаза. В груди трубно гудит заблудившийся меж ребер ветер.       Чем черт не шутит, думает он. Смешно до слез, до боли, до занемевшего на губах крика.       Гилберт Блайт взрослеет рано. Слишком рано, что понять — обрамленный бледный двойник в окне больше не мальчик, у которого есть дом и сердце, способное его согреть.       В одичалом доме мебель накрыта белым, как снег, полотном.       Призраки незаконченных историй.       — Историй?       — Да. — В глазах крошится лед, но в голосе привычно искрятся угли.       — И о чем они? — Он ждет.       Может быть, она тоже ждала...       Когда, вернувшись с плавания, он встретит Энн, у нее будут обрезаны волосы.       Гилберт Блайт взрослеет недостаточно для того, чтобы понять, что он чувствует, когда видит ее без прекрасных рыжих косичек. Она кажется еще тоньше с этим изгибом шеи к выстриженному затылку волной — точно профиль той, что была за бортом; голубой бант объят пламенем, на кончике носа насчитать семь рыжих веснушек — букет маргариток, что зацвел в середине зимы...       — Здесь золота нет.       Зато есть что-то гораздо дороже его.       В эту минуту, замызганную издевками и дурными словами от тех, кто не знает или попросту не умеет считать (все-таки семь и ни на одну меньше), Энн сияет ярче, чем когда-либо, — Гилберт понимает это, когда чувствует странный жар в тесноте груди.       — О великих приключениях, — с придыханием говорит Энн. Внезапный порыв ветра выхватывает из ее рук страницы, что вихрем воспаряют в воздухе, подобно сорванным с веток листьям. Гилберт принимается подбирать их вместе с ней, мимолетом различая смазанные завитки букв.       ...давали девичьи имена. Штурмуя моря и не дожидаясь от них пощады, принц Вистерия хранил в сердце теплую память о ней, и грудь его, подобно парусам, гордо вздувалась, ибо, на какой край его бы ни забросила судьба, он не отступал от своей мечты, которая однажды обязательно вознаградит его за храбрость сердца и стойкость духа и возвратит его обратно невредимым к родным берегам, где его преданно ждала...       — Отдай немедленно, — Гилберт, в общем-то, и не сопротивляется — Энн сама вырывает лист бумаги из его рук, часто дыша. Лицо разрумянилось то ли от холода, то ли от возмущения. Из-под вязаного берета торчком стоят обрубленные прядки пламенеющих на солнце волос.       — Так ты позволишь мне присоединиться к вашему клубу историй? — У него за пазухой остается немного — без счастливых концов и гордых речей, но насквозь прожженные морской солью; вместо магической темноты ночи — густая сажа на коже, вместо ясного солнца — робкий свет керосиновой лампы, брошенный на искривленные от волнения буквы: «Дорогая Энн».       Волнения вод, конечно же.       — Ох, я уверена, тебе точно есть что рассказать! — В одно мгновение ее злость сменяется радостным воодушевлением. — Я как раз пишу историю об одном мореплавателе, и как бы мне хотелось оказаться на его месте, чтобы самой пережить эти невероятно захватывающие приключения! Конечно, я наделена чрезвычайно богатым воображением, которое выручает мое положение и удовлетворяет мою жажду к написанию увлекательнейших рассказов, но порой... Я чувствую, что одного воображения бывает недостаточно, чтобы окунуться в мечту и рассказать о ней так, будто она является явью. А мечты должны быть настоящими... Чтобы можно было в них с легкостью поверить.       У Энн горят глаза — она силится забросать Гилберта вопросами о путешествии, чтобы узнать все подробности, утолить свое любопытство и набраться знаний, которые помогли бы ей продолжить историю, застывшую на волнующем моменте.       Но она отчего-то не решается и резко замолкает — по-матерински прижимает к груди рукописи, которые настойчиво колышет озорной ветерок, и завороженно смотрит на Гилберта.       Если бы взглядом можно было коснуться, у ее взгляда были бы самые горячие ладони и крепкая хватка.       Иначе как объяснить то, что Гилберт с трудом может дышать?       — То есть, — Энн трогательно розовеет и хмурится, — я хотела сказать... Я все же думаю, что... Да, пожалуй, моего воображения вполне хватит и даже с лихвой, чтобы самой написать интересную историю об этом приключении... Или любую другую! Я бы не сказала, что она так уж хороша, но разве это не прекрасный повод начать что-то новое, учитывая ошибки и приобретенный опыт, который позволит избежать их повторения в будущем? Так что мне вовсе не понадобится слушать твои истории, Гилберт. По правде сказать, мне не очень-то интересно. Я и сама пре-       — Как бы ты ее продолжила?       До Зеленых Крыш остается всего ничего, и этот факт действует на Гилберта удручающе.       Вынуждает взахлеб выпалить вопрос, сглотнув окончания от волнения, что воспрянуло в груди, и потому Энн недоуменно хлопает ресницами, застыв на месте.       — Что?       — Как бы ты, — Гилберт выдыхает облачко пара, — продолжила эту историю о мореплавателе?       Энн почти никогда не прячет глаз — смотрит истошно прямо, проникает так глубоко, что на дне ее зрачков Гилберт распознает бледного двойника из зеркала.       — Кто его ждет на родных берегах?       Снег плавно оседает на ее пальтишке, вырисовывая еще неопознанные созвездия, и только в эту минуту Гилберт неожиданно понимает, что на ней нет перчаток — она все еще бережно сжимает стопочку исписанных листов в покрасневших от холода тонких руках.       — Его родственная душа, — хрипло шепчет Энн.       Он делает широкий шаг и, вмиг оказавшись к ней почти вплотную, накрывает ее руки своими ладонями.       — Ты замерзла!..       — Я не- М-мне надо идти. — Ее голос вздрагивает, но она не двигается с места. Гилберт мягко растирает ее пальцы, не отрывая от нее взгляда.       Он ошибся. На носу собралось гораздо больше семи веснушек, когда как в голове — гораздо меньше ясных мыслей. Кажется, будто весь мир вокруг и все его чувства вдруг заполнила одна Энн — небо румянится в предзакатное вино за одеянием серебристых облаков, изящно опускаются снежинки, точно приседая в реверансе, воздух пронзительно свеж и сладок, и всему этому причиной является только Энн; она повсюду, в каждом алмазном отблеске на снегу, эта таинственная, неприкрытая красота жизни, и убежденность в этом, столь важное открытие, которое совершает Гилберт, неожиданно захватывает дух, вынуждая в изумлении разомкнуть губы, и пьянит и без того рассредоточенное сознание.       Гилберт вдруг понимает, что не испытывал подобного никогда прежде.       — Ты расскажешь о ней? — осторожно спрашивает он и слышит ее хрупкое дыхание — кажется, даже ветер затихает лишь затем, чтобы позволить воздуху заиграть в ней, точно рукой по струнам, чтобы она зазвучала чистым, звонким голосом, в котором одновременно узнаются хрустальная песнь кипящего ручья и веселый смех неуклюже битой посуды.       — Вообще-то о ней я написала уже много всего, — неловко усмехается Энн. — Даже лучше, чем о...       Она осекается, заметив нежную улыбку на его разрумянившемся лице.       — У корабля, на котором я возвращался, было имя. Очень красивое девичье имя.       — Какое?       — Не скажу.       — Скажи!       Он довольно хмыкает.       — Нет.       Энн изумленно охает и, кажется, напрочь забывает о том, что ее ладони согревает Гилберт Блайт. Она прямо-таки задыхается от досады и невозможного зуда желания узнать как можно больше.       — Ну пожалуйста, Гилберт-       — Ты сказала, что тебе это неинтересно слушать, — насмешливо говорит он, кривя улыбку, но рук не выпускает — только крепче сжимает свои. — Как и про Тринидад.       — Тринидад! — с благоговением выдыхает она, расплываясь в улыбке.       — Ты права, та еще скукотища.       — Гилберт, — она набирается воздуха... или смелости. — Моя вспыльчивость лишает меня общества таких собеседников, как ты, и я не горжусь этим, поверь, но если ты расскажешь мне о своем путешествии... все-все-все, что довелось тебе увидеть и испытать... Какое сокровище ты хранишь в себе, просто уму непостижимо! — Энн в восторге качает головой. — Делиться им ты бы посмел не с каждым, и я это прекрасно понимаю, но я бы хотела узнать хотя бы совсем немного, для научного интереса и развития моего писательского навыка! Я... я остановилась на одном важном моменте и не понимаю, как его развить. Я отложила эту часть и продолжила писать дальше, но я не могу оставить этот пробел в истории, который необходимо заполнить, и я... — Она делает глубокий судорожный вздох. — Гилберт, я жалею, что наговорила тебе лишнего. Я и впрямь была не права. На самом деле... я... Мне очень интересно все, что ты можешь мне рассказать... Если, конечно, хочешь.       Лед в ее глазах тает. Это кажется таким правильным — сжимать ее ладони в своих и чувствовать, как они насыщаются его теплом.       — Что ж, — вздыхает Гилберт, — я расскажу, но только... Если ты поделишься со мной своей историей, — он кивает на листки бумаги между их ладонями.       — Тебе правда... Правда интересно? — Она будто не верит ему, хмурит брови и сжимает дрожащие губы, всегда наготове обороняться от возможных издевок, если понадобится — выпустит шипы, чтобы уколоть до крови. Гилберт успокаивающе проводит большим пальцем по ее заостренным белесым костяшкам.       Все хорошо.       — Правда. Твое воображение переживает особенные путешествия, которые многим и не снились, и мне бы очень хотелось узнать, что ты встречаешь на своем пути.       Энн сглатывает и часто-часто моргает, и Гилберт вдруг понимает, что она сейчас заплачет; почему-то это знание кажется ему таким откровенным, что он первым опускает взгляд, зажатый робостью.       — Тебе в самом деле стоит поспешить, Энн, — глухо добавляет он и прочищает горло. — А то простынешь.       Она наконец бросает перепуганный взгляд на их сомкнутые руки и резко вырывает, невольно замяв страницы с рассказом.       — Да, я... Меня ждет Марилла.       — Точно.       — Тогда... Потом?       — Завтра. После-       — После школы-       — Я тебя провожу и-       — Проводишь?..       — Если ты не разозлишься.       Энн коротко выдыхает и улыбается.       — Не разозлюсь.       Гилберт ухмыляется, обходя изгородь.       — Тогда увидимся в школе.       — Увидимся. В школе.       Он отворачивается и неуклюже ступает в снег, оглушенный собственным учащенным дыханием, в гуле которого он мгновенно различит голос, следом позвавший его:       — Гилберт!       Он рывком оборачивается. Энн прижимается к изгороди всем телом, словно ее непреодолимо тянет к нему, и Гилберт ясно чувствует это, потому что ноги сами шагают обратно в ее сторону.       — Я... Я рада, что ты вернулся.       Гилберт чувствует, как у него начинает кружиться голова; он оступается из-за неровно утоптанного снега, качнувшись, и смотрит на нее.       Немыслимо.       — Пускай здесь нет золота, — тихо продолжает Энн, — но я уверена, что место для чего-то поистине прекрасного всегда найдется, если знать, где искать.       Гилберт изгибает бровь, растягивая губы в мягкой улыбке. Он нисколько не сомневается: история обещает крайне занимательное продолжение.       — Согласен, — кивает он. — И думаю, что я уже нашел.