Помогите вернуть то, что сердцу мило

      Зима в предместьях Цинхэ выдалась на редкость суровой, словно бы сама природа решила испытать на прочность двух заклинателей, нашедших приют в её владениях. Белое безмолвие сковало землю, укрыв её толстым слоем пушистого снега, который искрился в лучах скупого солнца мириадами алмазных крошек. Казалось, здесь, на отшибе, в ветхом, но любовно обихоженном домишке, время замедлило свой бег, убаюканное тишиной и холодом. И лишь струйка серого дыма, вьющаяся над крышей, да редкий смех, доносившийся изнутри, выдавали присутствие жизни в этом ледяном царстве.           Внутри царило совсем иное настроение. Жарко пылал очаг, отбрасывая пляшущие тени на грубо отёсанные брёвна стен, и воздух был пропитан ароматами сушёных трав, древесного дыма и… чего-то острого, от чего у любого нормального человека навернулись бы слёзы. Но Вэй Усянь, колдующий над котелком с очередным своим «дьявольским зельем», чувствовал себя на вершине блаженства. Он с торжествующим видом добавил в варево последнюю горсть сушёного красного перца, заставив жидкость злобно зашипеть и выбросить в воздух облачко едкого пара.           — А-Ян, ты только попробуй! Это «Суп возрождения из мёртвых», гарантирую, он согреет даже твою ледяную душу, — пропел он, оборачиваясь к юноше, который сидел на циновке в дальнем углу, максимально удалившись от источника «химической атаки».           На коленях у Сюэ Яна, довольно посапывая, развалился Нао-Нао, лениво подёргивая одним белым ушком. Юноша механически почёсывал кролика вдоль хребта, но взгляд его был прикован не к пушистому комку, а к Вэй Ину. С того самого вечера, когда пьяный Усянь устроил ему «допрос с пристрастием» верхом на его бёдрах, а после, окончательно осмелев, и сам признался в желании большего, их отношения перешли на новый, до головокружения интимный уровень. Хотя до главного, до последней черты, они по молчаливому согласию ещё не дошли, сама близость, полная томных взглядов, случайных прикосновений и долгих, пьянящих поцелуев, стала острее и откровеннее.           — Моя душа, может, и ледяная, но слизистую она мне ещё не сожгла, — фыркнул Чэнмэй, демонстративно отворачиваясь к окну, за которым завывала вьюга. — Ты своим супом не меня, а Нао-Нао воскресить пытаешься, и то, боюсь, он в ад попадёт, отведав этой отравы.           — Ты просто не понимаешь тонкостей высокой кухни! — не унимался Вэй Ин, зачерпывая половником густое, булькающее варево. — Вот увидишь, когда мы переберёмся южнее, я приготовлю тебе местные деликатесы. Там, говорят, такая рыба водится — пальчики оближешь!           Чэнмэй на мгновение отвлёкся от созерцания снежных узоров. Южнее… Он уже и забыл, что они планировали двигаться дальше, подальше от Гусу, подальше от… Он тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли о белом силуэте, что до сих пор иногда мелькал в кошмарах. Теперь кошмары стали другими, но страх потери не ослабевал, лишь сменил личину.           — Только если там не будет так холодно, — проворчал он, возвращаясь к поглаживанию кролика. — И если ты перестанешь покупать морковь для этого наглого ушастого, забывая про мои конфеты.           Вэй Ин рассмеялся, отставляя половник. Он в два шага пересёк комнату и плюхнулся рядом, сгребая и юношу, и кролика в охапку. Нао-Нао недовольно пискнул, но быстро успокоился, оказавшись прижатым между ними.           — Ревнуешь к кролику? А-Ян, ты безнадёжен, — прошептал Вэй Усянь, целуя его в висок. — Конфеты я куплю тебе завтра. Целый мешок. И морковь для Нао-Нао. Всем достанется.           Сюэ Ян замер, наслаждаясь моментом. Теплом его тела, знакомым запахом трав и перца, этим невозможным, неправильным, но таким желанным чувством покоя. Его рука сама потянулась к лицу Вэй Ина, пальцы очертили линию скулы, скользнули по шее, запутались в волосах, собранных в небрежный хвост.           — Смотри, не забудь, — тихо, с угрозой, в которой не было ни капли яда, произнёс он, притягивая его ближе.           Их губы встретились в неторопливом, полном обещаний поцелуе. За окном выла вьюга, но здесь, в тепле их общего убежища, бушевала своя, гораздо более приятная непогода. Это была их реальность, сотканная из маленьких радостей, тихих признаний и уверенности в завтрашнем дне, которая, увы, была лишь иллюзией.

         

***

          — Докладывай.           Голос Лань Ванцзи был тих, но от него, казалось, мороз пошёл по стенам трактира, ещё более суровый, чем тот, что стоял на улице. Он сидел в центре скромно обставленной комнаты постоялого двора в деревне Хайкуа, подобно нефритовому изваянию — совершенный и холодный. Его старший брат, Лань Сичэнь, стоял у окна, задумчиво глядя на заснеженную улицу. Перед ними, вытянувшись по струнке, стояли трое молодых адептов. Цзинь Лин, чуть нахмурившись, теребил рукоять Суйхуа. Лань Цзинъи, как всегда, был воплощённым нетерпением, переминаясь с ноги на ногу. И только Лань Сычжуй сохранял идеальное спокойствие, будучи готовым изложить всё по порядку.           — Ханьгуан-цзюнь, Цзэу-цзюнь, — начал он, почтительно склонив голову. — Мы опросили всех торговцев и лавочников, как вы и приказывали. След действительно вёл в Хайкуа. Несколько человек подтвердили, что видели человека, подходящего под описание «Мо Сюаньюя», около месяца назад. Он был не один.           — С ним был тот самый? — резко спросил Цзинь Лин, подавшись вперёд. — Сюэ Ян?           — Да, А-Лин, — подтвердил Сычжуй. — Хозяин винной лавки опознал его по рисунку. Он покупал «Улыбку Императора». Много.           Брови Лань Ванцзи дрогнули. Вэй Ин пил их вино. В плену. С Сюэ Яном. Эта мысль была невыносима.           — Куда они направились? — его голос прозвучал как удар хлыста.           — Это самое важное, Ванцзи, — Лань Сичэнь повернулся от окна. — След в деревне обрывается, но нам удалось найти человека, который видел их за её пределами. Старый дровосек. Он рассказал, что двое молодых людей, один в чёрном, другой в тёмном, с большим мешком за плечами, наняли повозку до Цинхэ. Они направлялись на север.           — Цинхэ? — Цзинъи недоумённо переглянулся с Цзинь Лином. — Владения Не?           — Именно, — кивнул Сичэнь, возвращаясь к карте, разложенной на столе. — Глава Не сейчас — человек рассеянный, и Орден переживает не лучшие времена. Идеальное место, чтобы затеряться. Это логичный и умный ход.           — Это ход Сюэ Яна, — холодно констатировал Ванцзи, поднимаясь. — Значит, мы идём в Цинхэ. Немедленно.           — Но, Ванцзи, — попытался возразить Сичэнь, — у нас нет точного места. Окрестности Цинхэ велики, а зима там куда суровее. Нам нужен более точный план, чем просто идти в неизвестность.           — У нас есть цель, брат. Этого достаточно, — Ванцзи уже направился к выходу, и даже Сичэню стало ясно: его не остановить.           Цзинь Лин, до этого молча слушавший, стиснул зубы. Он не сказал им всего. Он умолчал о странном поведении «Мо Сюаньюя», о его просьбе молчать. Чувство вины, смешанное со странным предчувствием, грызло его изнутри. Он должен быть там. Должен увидеть всё своими глазами.           — Я с вами, — твёрдо заявил он, его голос звоном меча разрезал тишину.           — Мы тоже! — тут же вскинулся Цзинъи, и Сычжуй согласно кивнул, хотя его взгляд, обращённый к Цзинь Лину, был полон беспокойства.

         

***

          Дни в Цинхэ текли размеренно и похоже. Вэй Ин, казалось, расцвёл в этой оторванности от мира. Его больше не тяготили условности, и он с головой окунулся в то, что называл «нашей простой жизнью». Он с неудержимым энтузиазмом взялся за обустройство их быта, и его кипучая энергия не могла не заражать.           — А-Ян, смотри! Если подвесить связку сушёных кореньев вот сюда, а пучок полыни — сюда, у нас получится не только защита от злых духов, но и весьма неплохой ароматизатор! Правда, запах будет немного… ведьмовской. Но нам ли бояться? — он сиял, развешивая травы под самым потолком.           Чэнмэй, который в это время пытался приладить оторвавшуюся ставню, лишь фыркнул, но в его глазах плясали искорки смеха. Эта непривычная, почти семейная рутина успокаивала и пугала одновременно.           — Ты лучше скажи, где мои чертежи? — проворчал он, забивая последний гвоздь. — Я собирался доработать тот талисман иллюзий.           — Твои чертежи? Ах да, этот скучный пергамент! — Вэй Ин отряхнул руки от травяной трухи и, подкравшись сзади, обнял юношу за талию. — Они в свитке с «Песнью о холодных источниках». Я думал, это обёртка от рыбы.           — Ты!.. — Сюэ Ян резко развернулся, схватив его за ворот. — Это был свиток из Облачных Глубин!           — Ну и что? — Вэй Ин и не думал сопротивляться, весело глядя на него снизу вверх. — Текст скучный, а рыба была очень вкусная. Кстати, о рыбе, — он ловко вывернулся из захвата и потянул юношу к выходу. — Пойдём, покажу тебе кое-что.           Они вышли на задний двор, где снег был не таким глубоким. Вэй Ин подвёл его к старому, давно засохшему персиковому дереву, что сиротливо стояло у самого забора. Сейчас на его голых ветвях не было ни листочка, но Вэй Ин смотрел на него с какой-то странной теплотой во взгляде.           — Видишь? — тихо спросил он. — Оно кажется мёртвым. Но я проверил — корень ещё жив. Весной, когда сойдёт снег, оно может зацвести.           Он повернулся к Сюэ Яну, и в его серых глазах отразилось всё небо, затянутое облаками.           — Понимаешь, А-Ян? Даже то, что кажется навсегда утраченным, может возродиться. Нужно лишь немного заботы и… время. Я не знаю, что будет с нами завтра. Но сегодня, сейчас, я хочу заботиться о том, что у меня есть. О тебе. О Нао-Нао. Об этом мёртвом дереве!           Сюэ Ян почувствовал, как предательски сжалось горло. Он не привык к таким словам. Вся его жизнь была борьбой, болью и цеплянием за осколки прошлого. А этот невозможный человек дарил ему надежду на будущее. Будущее, в котором может цвести персик.           — Ты невозможен, Вэй Ин, — хрипло выдохнул он, прижимаясь лбом к его плечу. — Что ты со мной делаешь?           В ответ Вэй Усянь лишь крепче обнял его, укрывая от пронизывающего ветра своим телом.           Они не знали, что это хрупкое счастье уже отсчитывает последние часы. Две недели поисков, неустанно ведомые волей Лань Ванцзи, принесли плоды. Один из патрулей Ордена Цинхэ Не, сам того не ведая, указал на заброшенный дом в глубине соснового бора, где с недавних пор поселились «странные люди», и где по ночам иногда слышен смех.           И теперь, пока Вэй Ин и Сюэ Ян стояли у мёртвого персикового дерева, к их дому по заснеженному лесу бесшумно, словно призраки, двигались пять фигур в белых одеяниях. Ханьгуан-цзюнь вёл свой маленький отряд прямо к цели. Его сердце, 13 лет спавшее во льдах, билось всё быстрее. Он был уверен, что идёт спасать. Он не знал, что идёт разрушать.

         

***

          Ночь перед бурей всегда обманчиво тиха. В тот вечер, когда кольцо облавы уже сжималось вокруг затерянного в лесах Цинхэ домика, внутри него царил особенный, почти осязаемый покой. Вэй Усянь, на удивление быстро управившись со своим варевом, на этот раз пощадил вкусовые рецепторы Сюэ Яна и приготовил нечто, отдалённо напоминающее нормальный ужин — рисовую кашу со сладким бататом и кусочками вяленого мяса. Нао-Нао, удостоившийся собственной миски с морковной ботвой, деловито хрустел в углу.           Сюэ Ян сидел напротив Вэй Ина, за низким, наспех сколоченным столиком. Отблески пламени из очага играли на его лице, скрадывая вечную тень жестокости, оставляя лишь юношескую, чуть угловатую красоту. Он смотрел, как Вэй Ин, причмокивая от удовольствия, поглощает кашу, и не мог понять, когда это простое зрелище стало для него ценнее всех сокровищ мира.           — Знаешь, — вдруг задумчиво произнёс он, отставляя пиалу, — я никогда не думал, что буду вот так сидеть. Где-то в глуши, с каким-то сумасшедшим Старейшиной Илина, объедки доедать.           — Эй, «каким-то»? — Вэй Ин шутливо нахмурился, отрываясь от еды. — Я, вообще-то, самый выдающийся сумасшедший Старейшина! И каша, заметь, не объедки. Это «Каша семейного согласия»!           — Семейного… — тихо повторил Чэнмэй, пробуя слово на вкус. Оно было незнакомым, странным, но почему-то не обжигало. Он поднял взгляд на Вэй Ина, и в его глазах промелькнуло то самое, глубоко запрятанное, детское выражение потерянности. — А-Сянь, а ты… не жалеешь? Что связался со мной? Что остался? Ведь ты мог бы… уйти. Вернуться к своей прежней жизни. К своему Лань Ванцзи.           Вопрос повис в воздухе, тяжелый и острый. Вэй Усянь медленно отложил палочки. Он ожидал этого вопроса, так или иначе. Призрак Ванцзи всегда незримо стоял между ними. Он поднялся, обошёл столик и опустился на колени рядом с юношей. Его рука легла на холодную ладонь Чэнмэя, крепко сжимая её.           — Запомни, А-Ян, — сказал он, и его голос, обычно полный смеха и озорства, стал серьёзным до звона. — У меня больше нет «прежней жизни». Она сгорела на горе Илин. То, что есть сейчас — это ты, я, этот дырявый дом и наша наглая морковная душа. Ты дал мне не плен, Чэнмэй. Ты дал мне цель. Ты позволил мне снова заботиться о ком-то, кроме мёртвых. Как я могу жалеть об этом?           Сюэ Ян слушал, затаив дыхание. Каждое слово падало в его душу тяжёлой золотой каплей, заполняя пустоты, оставленные годами ненависти и боли.           — Я знаю, кто ты, — продолжал Вэй Ин, его большой палец нежно гладил костяшки пальцев юноши. — Я знаю, что ты сделал. И я не святой, чтобы прощать всё. Но я и не судья, чтобы тебя осуждать. Я просто… люблю тебя. Такого, какой ты есть сейчас, рядом со мной.           Он наклонился и поцеловал его — поцелуй был долгим, глубоким, лишённым привычной искушающей игры. Это была печать, скрепляющая договор, который они заключили не на бумаге, а в сердцах. Когда они отстранились, в глазах Сюэ Яна стояла влага, которую он, к своей злости, не смог скрыть.           — Я обещаю тебе, — прошептал он, вцепившись в одежды Вэй Ина. — Я больше никогда не убью человека. Ни за что. Даже если это будет стоить мне жизни. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня, как на монстра.           — Значит, не дай мне повода, — улыбнулся Вэй Ин улыбкой, полной света и тихой грусти, будто он предчувствовал беду. — А теперь иди сюда, а то Нао-Нао опять занял всё одеяло.           Этой ночью они спали, тесно прижавшись друг к другу, спасаясь от холода и от всех демонов прошлого, что бродили снаружи. Кролик, и правда нагло оккупировавший центр их импровизированной постели, служил дополнительным, пушистым, источником тепла. Это была идиллия, за мгновение до того, как её разрушат.

         

***

          Сюэ Ян проснулся первым. Это был дар и проклятие того, кто привык спать в полглаза, ожидая удара в спину. Даже сейчас, в безопасности, старые инстинкты не отпускали. Вэй Ин спал, зарывшись лицом в его плечо и что-то тихо бормоча во сне — наверняка опять спорил с воображаемым Лань Цижэнем о пользе острой пищи. Чэнмэй позволил себе всего несколько мгновений просто смотреть на него: на рассыпавшиеся волосы, на безмятежное, почти детское лицо, на тонкую красную ленту, которая сбилась и теперь неловко свисала на подушку. «Неужели это всё по-настоящему?» — мелькнула мысль, но он тут же отбросил её. Сейчас его волновало другое: в доме закончились дрова.           Он осторожно, чтобы не потревожить чужой сон, высвободил руку и поднялся. Вэй Ин лишь что-то недовольно пробурчал и, перевернувшись на другой бок, сгрёб в объятия подвернувшегося под руку Нао-Нао. Кролик недовольно дёрнул ухом, но просыпаться не стал.           За окном только занимался серый, промозглый рассвет. Снегопад прекратился, и лес, укутанный в белое безмолвие, казался застывшим во времени. Быстро накинув верхнее одеяние, Сюэ Ян поправил Цзянцзай на поясе — по привычке, без которой он не выходил даже за порог, — и, бросив последний взгляд на спящего Вэй Ина, бесшумно выскользнул наружу.           Морозный воздух обжёг лёгкие. Хруст снега под сапогами казался оглушительно громким в этой первозданной тишине. Он направился к поленнице, которую сам же и сложил вчера, и принялся отбирать дрова посуше. Его мысли были заняты простыми, бытовыми вещами: нужно будет к обеду растопить очаг пожарче, чтобы его неженка не замёрз, да и проверить крышу сарая, не продавил ли снег. Он так погрузился в эту несвойственную ему заботу, что не сразу уловил чужое присутствие.           Это не было движение или звук. Это было скорее чувство, знакомое любому, кто привык быть добычей. Чувство направленного взгляда.           Сюэ Ян резко выпрямился, и его ладонь легла на рукоять Цзянцзая. Он медленно обвёл взглядом опушку леса. И увидел их. Две белые фигуры, застывшие на границе их протоптанной тропинки, подобно статуям возмездия. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи. Их фигуры, одинаково прямые и неподвижные, излучали холод куда более суровый, чем зимний воздух Цинхэ.           Они нашли их. Всё-таки нашли.           Времени на страх не было. Времени на сомнения — тоже. Где-то в подсознании мелькнула мысль, что Вэй Ин спит один в доме, что сейчас самое уязвимое время, но он тут же подавил её. Его главная задача — не дать им пройти.           — Далеко же вы забрались, Нефриты, — громко, с нарочитой ленцой произнёс Чэнмэй, закидывая пару поленьев, что всё ещё держал в руке, обратно в поленницу. — Заблудились? Или же вас из ваших Облачных Глубин выгнали за чрезмерное целомудрие?           Лань Ванцзи не ответил. Он сделал шаг вперёд, и его фигура, казалось, заняла собой всё пространство. Бичэнь сам скользнул в его ладонь, и клинок, сияя белым пламенем, прочертил линию на снегу — черту, за которую хода не было. Его золотые глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели яростью, холодной, как свет далёких звёзд. Он не видел перед собой человека. Он видел лишь чудовище, посмевшее отнять то, что он ждал тринадцать лет.           — Сюэ Ян, — голос Ванцзи был тих, но прозвучал как погребальный колокол. — Где. Вэй. Ин.           — Здесь я, — Чэнмэй небрежным жестом указал через плечо, на дверь дома. — Спит. Устал за ночь. Сам понимаешь, Ханьгуан-цзюнь, у нас с ним теперь много… забот. По дому.           Это была пощёчина. Грубая, грязная, намеренная. Он хотел, чтобы Нефрит сорвался.           И у него почти получилось. Лань Ванцзи, не произнося больше ни слова, сорвался с места. Бичэнь взвился в воздухе, разрубая падающие снежинки, и с силой обрушился на Сюэ Яна. Чэнмэй ожидал этого. Цзянцзай, взвизгнув, встретил удар. Звук столкнувшейся стали эхом прокатился по лесу, спугнув задремавшую птицу.           — Ванцзи! — Лань Сичэнь, до этого момента стоявший неподвижно, обнажил Шоюэ, но не спешил вступать в бой. Он видел, что брат ослеплён гневом, и это было плохо. — Успокойся! Мы должны взять его живым!           Но Лань Чжань уже не слышал его. Все его мысли, все тринадцать лет тоски и надежды сфокусировались на одной точке — на этом ухмыляющемся лице, которое, казалось, само напрашивалось на удар. Их бой был подобен схватке двух стихий. Лёгкий, как пушинка, Ванцзи и стремительный, как атакующая змея, Сюэ Ян кружили по поляне. Бичэнь, наполненный духовной силой, разил точно и сокрушительно, каждый его выпад был подобен молнии. Цзянцзай же двигался из тени, выписывая хитрые, непредсказуемые пируэты, стремясь найти брешь в, казалось бы, непробиваемой защите Нефрита.           Это был танец смерти на белом снегу.           Чэнмэй был быстр и хитёр. Он использовал всё: скользкий лёд, слепящее низкое солнце, даже падающие с веток комья снега. Один раз ему удалось зайти Ванцзи за спину, и остриё его клинка прочертило борозду на белом рукаве. Но этого было недостаточно. Он мог бы бить на поражение. Мог бы использовать свои ядовитые иглы, талисманы тьмы — то, в чём ему не было равных. Но каждый раз, когда рука сама тянулась к потайному карману, перед его мысленным взором вставало безмятежное лицо Вэй Ина и звучал его тихий голос: «Твоё обещание».           «Я больше никогда не убью человека…»           И он сдерживался. Сдерживался изо всех сил, сражаясь лишь мечом и ловкостью, в то время как его самый главный козырь — беспринципность — был намертво скован его же собственным словом. Это была битва, в которой он не мог победить.           Лань Сичэнь, видя, что брат не может справиться с юрким противником в одиночку, вздохнул. Он не хотел вмешиваться, это было против правил чести — двое на одного. Но на кону стояла жизнь Ванцзи и безопасность всего мира заклинателей. С тихим звоном Шоюэ присоединился к Бичэню.           Теперь для Сюэ Яна всё стало совсем плохо. Два Нефрита, тренированные с детства работать в паре, представляли собой смертоносный, идеально слаженный механизм. Там, где заканчивалась атака одного, начиналась атака другого. Они не оставляли ему ни единого шанса, ни единой возможности для контратаки. Это была уже не дуэль. Это было планомерное, безжалостное удушение.           Первый порез пришёлся в плечо. Чэнмэй зашипел, но не замедлился. Второй — глубоко рассёк бедро, заставив его на мгновение потерять равновесие. Кровь, ярко-алая на белом снегу, потекла из ран, пропитывая тёмную одежду.           А затем Лань Чжань, увидев брешь в его защите, нанёс удар. Это был не замах для убийства. Это был удар плашмя, наполненный огромной духовной силой, направленный в грудь, чтобы сбить с ног и обездвижить. Он достиг цели. Сюэ Яна подбросило в воздух и с силой швырнуло на ствол старой сосны. Раздался тошнотворный хруст — то ли дерева, то ли его собственных костей. Он рухнул на снег, изо рта хлынула струя крови, окрашивая белое покрывало в чёрный в предрассветных сумерках цвет.           Цзянцзай, выбитый из руки, отлетел в сторону. Сюэ Ян попытался подняться, но тело не слушалось. Боль была невыносимой, пульсирующей в каждой клеточке. Он смог лишь опереться спиной о дерево и поднять голову, глядя на своих победителей.           — … не убью… — прошептал он непослушными губами, и в его глазах, обращённых к Лань Чжаню, не было мольбы о пощаде. Там была лишь странная, упрямая гордость. — Я обещал… ему…           Лань Ванцзи подошёл ближе. Его лицо было бесстрастным, как маска, но в глубине золотых глаз плескалась тьма. Он поднял Бичэнь, и остриё меча нацелилось прямо в сердце Сюэ Яна. Путь к Вэй Ину был открыт. Чудовище, похитившее его, сейчас умрёт.