Помогите вернуть то, что сердцу мило

            Ночь накрыла Облачные Глубины бархатным покрывалом, усыпанным мириадами холодных, далёких звёзд. В «Домике горечавок» было тихо. Лекарь Хэ, последний раз за день осмотревший Сюэ Яна, ушёл час назад, оставив на столе новую порцию лекарств и строгий наказ: «Никаких резких движений. Раны затягиваются, но внутренние повреждения ещё не исцелились». Сюэ Ян сидел на постели, откинувшись на подушки, и смотрел на огонь в очаге. Его лицо было задумчивым и непривычно спокойным. Раны действительно затягивались — плечо уже почти не болело, бедро позволяло делать короткие прогулки по комнате. Даже грудная клетка, принявшая на себя удар Лань Ванцзи, дышала свободнее. Но не физическая боль мучила его сейчас. Он вспоминал слова Вэй Ина, сказанные днём. Вспоминал тень за ширмой. Вспоминал мелодию, которая звучала каждую ночь. И думал о том, что за все свои двадцать с лишним лет он так и не научился принимать доброту без подозрений. Вэй Ин вошёл в комнату неслышно. Он только что проводил Цзинь Лина взглядом и теперь, уставший и немного грустный, опустился на край постели. Его плечи были напряжены, между бровей залегла морщинка. — О чём задумался? — спросил Сюэ Ян, не поворачивая головы. — О том, что всё повторяется, — тихо ответил Вэй Ин. — Снова Ордены. Снова интриги. Снова мы с тобой в центре бури. — Тебе не привыкать. — Может быть. Но от этого не легче. Сюэ Ян помолчал, а потом медленно, всё ещё с некоторым усилием, повернулся к нему. Его тёмные глаза блеснули в свете очага. — А-Сянь, — позвал он, и в его голосе прозвучало что-то новое, незнакомое. Что-то похожее на неуверенность. — Иди сюда. Ближе. Вэй Ин подчинился, придвинувшись к нему. Их плечи соприкоснулись. — Ты знаешь, сколько раз я мог тебя потерять? — спросил Сюэ Ян, и его голос был хриплым, низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. — Сначала в городе И. Потом на поляне. Сейчас — здесь, в этом чёртовом павильоне, где каждый может прийти и забрать тебя. — Меня? — усмехнулся Вэй Ин. — Это тебя могут забрать, А-Ян. Ты всё ещё под стражей, если ты вдруг забыл. — Мне плевать, — резко оборвал его Сюэ Ян. — Плевать на стражу. Плевать на Ордены. Плевать на Нефритов, на их дядю и на весь мир. Единственное, что имеет значение — это ты. И я не хочу... не хочу, чтобы наш первый раз случился где-то на холодной циновке, когда мы оба будем на грани смерти. Вэй Ин замер. Его сердце пропустило удар. — А-Ян... — начал он, но юноша не дал ему договорить. Он подался вперёд, превозмогая боль в груди, и прижался губами к его губам. Поцелуй был не похож на прежние — в нём не было игры, не было дразнящего обещания. Это был поцелуй-просьба. Поцелуй-мольба. Поцелуй человека, который слишком хорошо знает, как хрупка жизнь. — Я хочу тебя, — прошептал Сюэ Ян, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его реакцию. — Сейчас. Здесь. Не ждать, пока всё станет идеально. Потому что идеально не будет никогда. Вэй Ин колебался. Он помнил слова лекаря. Помнил о ранах, о слабости, о том, что любое напряжение может снова открыть внутреннее кровотечение. Но он помнил и другое: как сам сидел у постели Чэнмэя, сходя с ума от страха. Как целовал его безвольные губы, не зная, очнётся ли он. Как обещал себе, что если тот выживет — он больше никогда не будет откладывать жизнь на потом. — Ты всё ещё ранен, — сказал он, но в его голосе не было отказа. Это было скорее предупреждение. — Мне всё равно, — ответил Сюэ Ян, и его глаза горели тем самым упрямым, диким огнём, который Вэй Ин так хорошо знал. — Боль — это всего лишь цена. А платить я умею. Вэй Ин, отбросив последние сомнения, отдался этому моменту полностью. Он выдохнул и, приняв решение, сам потянулся к нему. Их губы встретились снова — теперь уже глубже, смелее, откровеннее.

***

Это было похоже на грозу — но не на ту, что приходит издалека, предупреждая о себе раскатами грома. Эта гроза обрушилась внезапно, в один миг, стоило только их губам встретиться по-настоящему. Сюэ Ян оказался сверху прежде, чем Вэй Ин успел опомниться. Он навис над ним, упираясь ладонями в циновку по обе стороны от его головы, и в его тёмных глазах плясали отблески очага — дикие, голодные, но в то же время какие-то до странности уязвимые. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Каждую ночь. Каждую проклятую ночь я лежал рядом с тобой и думал... думал о том, как это будет. Вэй Ин почувствовал, как краска заливает его щёки. Он, тот самый Вэй Усянь, который никогда не лез за словом в карман и не упускал случая отпустить сальную шутку, сейчас лежал под этим мальчишкой и не мог выдавить ни слова. Его сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, которыми он вцепился в плечи Сюэ Яна, заметно дрожали. — А-Ян, я... — начал он, но осёкся. — Что? — Сюэ Ян склонился ниже, и его дыхание опалило кожу на шее Вэй Ина, заставив того вздрогнуть всем телом. — Неужели сам великий Старейшина Илина смущается? Надо же... а я-то думал, ты опытный. — Я не... то есть я никогда... — Вэй Ин зажмурился, чувствуя, как пылают кончики его ушей. — С мужчиной у меня не было. Доволен? Можешь смеяться. Но Сюэ Ян не засмеялся. Вместо этого он замер на мгновение, а потом издал какой-то странный, полузадушенный звук — нечто среднее между стоном и выдохом облегчения. — Значит, — прошептал он, касаясь губами уголка его губ, — я буду первым. Только моим. По-настоящему. Его ладони, по-прежнему немного неуверенные — раны давали о себе знать, — легли на пояс Вэй Ина и принялись распутывать завязки одеяний. Движения были рваными, торопливыми, пальцы то и дело соскальзывали, и Сюэ Ян тихо, сквозь зубы выругался, когда очередной узел не поддался. — Кто вообще придумал эти чёртовы одеяния?.. — прорычал он, дёргая ткань. Вэй Ин, несмотря на смущение, не выдержал и рассмеялся. Смех вышел нервным, дрожащим, но искренним. — Ты так яростно их снимаешь, будто они — твои личные враги. Дай я помогу, — он протянул руки и, ловко справившись с узлами, позволил верхнему одеянию соскользнуть с плеч. Сюэ Ян на секунду замер, жадно разглядывая открывшуюся картину: бледная кожа Вэй Ина, подсвеченная золотым светом очага, тонкая шея с бьющейся на ней жилкой, ключицы, к которым так и хотелось прикоснуться губами. Он сглотнул. — Ты красивый, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Только искреннее, почти благоговейное изумление. — Я знал это, но сейчас... сейчас я вижу тебя по-настоящему. Вэй Ин, который за всю свою жизнь слышал множество комплиментов — и грубых, и утончённых, и шутливых, — от этих простых слов вдруг покраснел до самой груди. — Не говори так, — пробормотал он, отворачивая лицо. — Ты меня смущаешь. — Вот и хорошо, — усмехнулся Сюэ Ян и, наклонившись, прижался губами к его ключице. Дальше всё понеслось вскачь. Поцелуи становились всё более жадными, руки — всё более смелыми. Сюэ Ян целовал его плечи, шею, грудь, спускался ниже, оставляя на коже влажные дорожки, и каждый раз, когда Вэй Ин вздрагивал или тихо всхлипывал, он замирал, чтобы насладиться этой реакцией. — Тише, — шептал он, хотя Вэй Ин и так почти не издавал звуков, только кусал губы и комкал пальцами одеяло. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. — Мне... ах... — Вэй Ин запнулся, когда его ладонь скользнула ниже, и вцепился в плечо Сюэ Яна. — А-Ян, осторожно, твои раны... — К чёрту раны, — выдохнул тот, даже не думая останавливаться. — Я же сказал: боль — это цена. И я готов платить. Когда он наконец выпрямился, сбрасывая с себя остатки одежды, Вэй Ин невольно залюбовался им. Несмотря на повязки, пересекавшие грудь и плечо, несмотря на синяки и ещё не до конца зажившие шрамы, Сюэ Ян был красив — той самой дикой, опасной, но почему-то такой притягательной красотой. Он был как клинок, который всегда держали в ножнах, а теперь наконец обнажили. — Ты смотришь на меня, как на добычу, — прошептал Вэй Ин, и в его голосе смешались страх, предвкушение и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. — Потому что ты и есть добыча, — Сюэ Ян склонился над ним, и его губы растянулись в той самой, знакомой до дрожи усмешке. — Моя добыча. И я не собираюсь тебя отпускать. Когда их тела наконец соединились по-настоящему, оба замерли. Вэй Ин зажмурился, часто и прерывисто дыша, привыкая к новому, непривычному ощущению. Сюэ Ян застыл над ним, опираясь на дрожащие руки, и на его лице читалась мучительная борьба между желанием двигаться и страхом причинить боль. — Тебе... тебе нормально? — его голос сорвался на шёпот, и в этом шёпоте было столько неприкрытой, обнажённой тревоги, что у Вэй Ина защипало в глазах. — Да, — выдохнул он, притягивая его ближе. — Да, А-Ян. Всё хорошо. Не останавливайся. И Сюэ Ян больше не сдерживался. Он двигался сначала медленно, неуверенно, приноравливаясь к ритму, который был новым для них обоих. Но постепенно движения становились всё более плавными, глубокими, и вот уже комната наполнилась звуками — тихими, влажными, непристойными, которые Вэй Ин, с его вечной тягой к разговорам, сейчас даже не пытался комментировать. Он мог только стонать, запрокидывая голову и выгибаясь навстречу, а Сюэ Ян ловил каждый его стон губами, пил их, как изысканное вино, и шептал что-то бессвязное — его имя, перемежая его словами, которые Вэй Ин никогда раньше от него не слышал. — Мой... только мой... не отпускай... никогда... слышишь?.. никогда... — Слышу, — простонал Вэй Ин, чувствуя, как внутри него закручивается тугая спираль, готовая вот-вот разорваться. — Я здесь... я с тобой... А-Ян... — Ещё... скажи ещё раз... — А-Ян... А-Ян, мой... только мой... Имя сорвалось с его губ, как молитва, и в этот самый миг Сюэ Ян, не в силах больше сдерживаться, рухнул на него, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Его тело сотрясла крупная дрожь, и Вэй Ин почувствовал, как по его коже разливается тепло — его собственное, чужое, смешанное воедино. Они лежали, переплетясь ногами и руками, и тяжело дышали. Вэй Ин медленно приходил в себя, рассеянно поглаживая Сюэ Яна по взмокшей спине, стараясь не задевать повязки. Его собственное сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Это было... — начал Чэнмэй, не поднимая головы, и Вэй Ин почувствовал, как его губы шевелятся у него на шее. — Ужасно неловко? — подсказал он с нервным смешком. — Неумело? Смущающе? — Идеально, — выдохнул Сюэ Ян, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Вэй Ин осёкся. — Ты идеален. Всё идеально. Я ни о чём не жалею. Вэй Ин ничего не ответил, только прижал его к себе крепче и поцеловал в макушку — туда, где тёмные волосы были мокрыми от пота и пахли дымом, травами и чем-то ещё, что он теперь всегда будет ассоциировать с домом.

***

Утром Вэй Ин проснулся первым. Ранни лучи солнца пробивались сквозь бумажные ширмы, рисуя на полу причудливые золотые узоры. Он потянулся и с улыбкой повернулся к Сюэ Яну — и замер. На простыне расплывалось алое пятно. — А-Ян! — он резко сел, откидывая одеяло. Повязка на плече Сюэ Яна пропиталась кровью. Та, что на груди, тоже. Раны, которые ещё вчера почти затянулись, снова открылись. — Проклятье... я знал... знал же... — Не ругайся, — сонно пробормотал Сюэ Ян, даже не открывая глаз. — Твоя ругань хуже любой боли. — Ты истекаешь кровью! — И что? — юноша наконец разлепил веки и посмотрел на него с той самой ленивой, чуть насмешливой улыбкой, от которой у Вэй Ина когда-то мурашки бежали по коже. — Оно того стоило. Я ни о чём не жалею. — Ты... — Вэй Ин схватился за голову. — Ты невыносим. Тебя нужно запереть в лечебнице и не выпускать, пока полностью не исцелишься. — Попробуй, — почти пропел Сюэ Ян и, поморщившись, сел. — Только предупреждаю: я всё равно сбегу. И найду тебя. И повторим. Вэй Ин не выдержал и рассмеялся. Смех был нервным, на грани истерики, но одновременно чистым, освобождающим. — Ты сумасшедший, — сказал он, отсмеявшись. — Зато твой. Они вместе сменили повязки. Сюэ Ян сидел смирно, позволяя Вэй Ину обрабатывать раны, и только иногда морщился, когда прикосновения становились слишком чувствительными. Никто из них не произнёс ни слова сожаления. Никто не сказал: «Надо было подождать». Потому что ждать они устали. Потому что эта ночь, какой бы дорогой ценой она ни обошлась, была их выбором. Их правом. Их обещанием, скреплённым кровью.

***

Лань Ванцзи пришёл ближе к полудню. Он, как обычно, не стал входить внутрь — просто оставил на ступенях свёрток с лекарствами и небольшой узелок с едой. Но сегодня, бросив взгляд на окна павильона, он заметил кое-что, чего не было раньше. На бамбуковой верёвке, протянутой между двумя столбами веранды, сушились выстиранные, но всё ещё хранящие бурые следы крови бинты. Много бинтов. Его сердце сжалось. Он знал, что это значит. Или догадывался. На мгновение его рука, державшая свёрток, дрогнула. Захотелось войти. Захотелось спросить, всё ли в порядке, не нужна ли помощь. Захотелось хотя бы увидеть его лицо. Но он не стал. Он аккуратно положил свёрток у порога, развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его поступь была такой же лёгкой и бесшумной, как всегда. И только в глубине цзинши, оставшись один, он позволил себе закрыть лицо ладонями и замереть так на долгие, мучительно долгие минуты. А потом он достал гуцинь и заиграл. Ту самую мелодию. Но теперь в ней звучала новая нота. Не тоска. Не надежда. Не мольба. Благословение. Любовь, которая ничего не просит взамен. Любовь, которая просто есть — тихая, как свет далёкой звезды, и такая же вечная. Он не мог перестать любить. Но он мог делать это молча. И это была его цена обещания.