Страж

             Предположения о скором звонке Намджуна оказываются верны. Юнги едва успевает залить кипятком насыпанные в кружку гранулы быстрорастворимого кофе, когда его мобильник оживает звонкой вибрацией. Правой рукой продолжая размешивать кофе, левой парень подхватывает дергающийся на столе телефон и принимает звонок.       — Привет, лунатик, — раздается из динамика бодрый голос, отчего Юнги укоризненно цокает языком и закатывает к потолку глаза. С Намджуном он дружит так давно, что даже позволяет тому изредка подшучивать над собой. Но только изредка и не переходя допустимые границы. — Есть результат от консультации с Сокджином?       — Ну, если твоей целью было желание похвастаться передо мной своим новым парнем, то результат превзошел все ожидания, — Юнги делает осторожный глоток кофе, обжигается им и продолжает говорить осипшим голосом: — Сокджин действительно красавчик.       Услышав мнение друга, Намджун самодовольно хмыкает, но быстро вспоминает, что изначально звонил совсем по-другому вопросу.       — А легче тебе хоть немного стало?       — Конечно! — со всей возможной искренностью в голосе лжет Юнги. — У меня после разговора с Сокджином прям жизнь новыми красками заиграла. Сразу так спокойно стало на душе, так… — парень ненадолго замолкает, подбирая нужные фразы, чтобы окончательно убедить друга, что все его старания не прошли даром: — умиротворенно, что ли… Это сложно объяснить словами, но чувствую я себя действительно лучше.       — Вот и замечательно, — басит в трубку не уловивший чужой иронии Намджун. — Раз тебе стало лучше, значит, ты завтра придешь на работу? А то нам проект заказчикам сдавать. Мы без тебя не справимся.       Тревожность нарастает с каждым мигом, и Юнги нервно прикусывает нижнюю губу. Последнюю неделю он мало следил за датами, совсем забыл про срок сдачи проекта. Черт, всё так некстати!       — Да ты не парься, — радостно гогочет Намджун, по-своему понимая затянувшееся молчание друга. — Дотошный директор Ли на этот раз не будет присутствовать на презентации. После вашей последней стычки он исчез с радаров.       — В смысле «исчез»? — едва шевелит похолодевшими губами Юнги.       Этого не может быть. Ещё ни разу не было, чтобы всё происходило таким образом. Хосок не может… Или он уже и на это способен?       — В смысле взял и свалил в закат, — звучащий из телефона голос прерывается сочным хрустом откушенного яблока, и Намджун продолжает говорить с набитым ртом: — Ли отказался принимать наш проект. Передал это дело своим коллегам.       — Ты можешь не чавкать мне на ухо? — цедит сквозь зубы Юнги. Приступ панического страха отступает, оставляя после себя зудящее раздражение.       — Не могу. С обеда всего два часа прошло, а я уже жрать хочу, как собака, — жалуется Намджун и завершает разговор: — В общем, мы все ждем тебя завтра в офисе. Не опаздывай.       Издав короткий звуковой сигнал, телефон замолкает. Юнги жмет пальцем кнопку на боковой панели, пока не погаснет экран мобильного. Хватит на сегодня звонков и обсуждений. Не хочется думать ни о завтрашнем дне, ни о грядущей ночи. Оставив на столе кружку с недопитым кофе, Юнги выходит из кухни в прихожую и открывает входную дверь. Он спешит оказаться там, где сможет на время забыть обо всём — в квартире напротив, в которой живет Чимин.

***

      Все, что осталось от канарейки — лишь несколько перьев да подсохшие разводы крови на зеркале. Родители долго допытывались, куда Юнги дел тельце несчастной птички. Не получив внятного ответа, обшарили сначала детскую комнату, а потом и весь дом. Они заглянули во все шкафы и комоды, перетрясли содержимое мусорного ведра и даже тщательно, метр за метром, осмотрели прилегающую к дому лужайку, думая, что их сын мог закопать убитую канарейку, но газон нигде не был разрыт и зеленел ровной, непотревоженной травой.       Никаких отклонений у мальчика психиатр не нашел. Юнги по утрам продолжал посещать школу, в обед — школьного психолога, по вечерам бессчетное количество раз объяснял родителям, что понятия не имеет, кем была убита и спрятана птица.       А вот ночи стали спокойнее.       Живущий под кроватью монстр перестал недовольно бить по матрасу и только изредка издавал тихие звуки, похожие на довольное урчание; канарейка так и не была найдена; и Юнги не составило труда сделать вывод — монстр был голоден и поэтому сожрал птицу.       В правильности этого вывода Юнги смог убедиться спустя пару месяцев. Когда возобновились удары из-под кровати, мальчик по дороге из школы зашел в зоомагазин и на достанную из копилки мелочь купил белую мышку. Он тайно от родителей, пряча под курткой, пронес зверька в свою спальню, а вечером, перед тем как лечь в постель, плотно закрыл дверь комнаты и выпустил мышонка бегать по полу.       Юнги не слышал ночью никаких тревожных звуков. Он спокойно проспал всю ночь, а утром, не обнаружив в комнате зверька, захлопал от восхищения в ладоши. Многолетний страх, как наивно полагал Юнги, был забыт навсегда. Он изредка подкармливал своего ночного стража, расплачивался за собственный покой крохотными жизнями, но его это мало волновало. В конце концов, есть же люди, которые содержат дома любимцев вроде питонов или тарантулов, кормом для которых являются всё те же мышки. Юнги стал считать монстра под своей кроватью кем-то вроде экзотического питомца, который вполне миролюбив к своему хозяину, если хорошо накормлен. Эта мысль казалась мальчику даже немного забавной, и он не сразу осознал нарастающую проблему.       Аппетит монстра медленно, но верно увеличивался. Сроки кормежки сокращались, и уже через год монстр стал нуждаться в пище гораздо чаще и в значительно больших объемах, чем это мог себе позволить Юнги. Покупать каждый день по несколько мышат было мальчишке не по карману. Ночи снова стали бессонными. Окрепший монстр бушевал, гортанно клокотал и требовательно бил по матрасу с такой силой, что Юнги приходилось держаться руками за изголовье кровати, чтобы не быть сброшенным на пол.       В одну из таких ночей нервы Юнги не выдержали. Ощутив очередной мощный, требовательный толчок, он вскочил на пол и подбежал к окну. Распахнул запертые створки, залез на подоконник и, не одеваясь, босиком, в пижаме, выскочил во двор. Он бежал, не оглядываясь, так долго, насколько хватило его дыхания, но притормозил, когда оказался в самом конце улицы у мусорных контейнеров, в которых в поисках пропитания копошился грязный пес.       Увидев остановившегося напротив мальчишку, бездомный зверь отбросил в сторону растерзанный пакет с мусором и оскалил желтые клыки. Юнги, почти не дыша, сделал осторожный шаг. Он медленно, не совершая резких движений, попятился назад, но пес внезапно зашелся громким лаем и бросился в его сторону. Резко развернувшись, Юнги побежал к своему дому, но остановился уже через несколько метров, когда услышал за спиной, как оглушительным визгом оборвался злобный лай и упало на землю кем-то сбитое тело. В наступившей тишине стали слышны электрическое потрескивание лампы уличного фонаря, рокот мотора с шуршанием шин вдалеке проезжающего автомобиля, и влажный треск разрываемой зубами плоти.       Остановившийся Юнги замер на месте, не в силах пошевельнуться. Ужас окутал тело, ледяными пальцами мурашек пробежал от макушки до самых пяток. Мальчишка шепотом уговаривал самого себя вернуться домой, забраться в постель, забыть обо всем случившемся, но любопытство победило страх, и Юнги медленно обернулся.       Той ночью он впервые увидел Хосока — худого мальчишку, по возрасту не старше самого Юнги, который, стоя на четвереньках, жадно пожирал внутренности бездомной собаки.

***

      Чимин открывает дверь только после второго звонка. Широко зевает и трет заспанные глаза, а после — протягивает вперед руки, чтобы утянуть в квартиру неловко топчущегося на пороге Юнги. Чимину не нужны глупые приветствия. Ему не интересны пустые оправдания, почему его парень не приходил три дня, хоть и живет буквально в нескольких метрах. Чимин ничего не просит, не требует, не выясняет отношений. Он, как и Юнги, живет настоящим, сегодняшним днем, и торопится получить ласку, по которой успел соскучиться.       Юнги расслабленно выдыхает, когда Чимин обхватывает его затылок своей ладонью и притягивает к себе. Пухлые, мягкие губы накрывают губы Юнги, и он приоткрывает рот, отвечая на поцелуй. Это удивительно сладко. Волнует до дрожи в коленях. Оба парня заводятся практически мгновенно. Первые легкие и скользящие прикосновения языков переходят в борьбу за лидерство проникнуть в чужой рот, а руки безостановочно блуждают по плечам и спинам. Юнги раскрытой, чуть дрожащей ладонью спускается вниз к прогибу поясницы и проводит по упругим, скрытым под широкими спортивками полушариям ягодиц.       В ответ на это простое прикосновение, Чимин несдержанно стонет и льнет ближе. Он такой податливый, готовый на все, и Юнги его действительно хочет до одури — бешеное биение сердца и вздувшиеся в области паха штаны самые явные тому подтверждения. Но когда Чимин ныряет ладонью под резинку чужих штанов и дразняще проводит по изнывающей плоти, Юнги останавливает движение его руки и отклоняется назад.       — Не сегодня.       Чимин часто дышит и смотрит затуманенным взглядом, в котором Юнги видит уже привычное непонимание с искрами зарождающейся обиды.       — Не сегодня, — эхом повторяет Чимин. Он быстро облизывает вспухшие губы, языком собирая с них излишки слюны, и смотрит куда-то в сторону. — А ещё не три дня назад. И не на прошлой неделе.       — Прости, — только и может сказать Юнги.       — Нет, всё в порядке, правда, — отзывается уже немного пришедший в чувство Чимин. Он зачесывает пальцами назад упавшую на лицо челку, и этим движением Юнги может любоваться вечно. — Я не хочу, чтобы ты подумал, что я пытаюсь тебя принудить или что-то вроде этого. Быть может, я действительно тороплюсь, и месяца недостаточно, чтобы наши отношения перешли в горизонтальное положение… Но я хочу знать, почему нет? — хитро прищурившись, внимательно смотрит в глаза напротив. — Признайся мне честно, ты девственник?       — Я не девственник, — отвечает Юнги и невольно улыбается, когда Чимин делает шаг навстречу и утыкается носом в изгиб его шеи.       Мимолетно вспыхнувшая страсть постепенно угасает, сменяется трепетной нежностью и домашним, уютным теплом. Так умеет только Чимин — бесконечно отдавать, ничего не прося взамен. Юнги не знает, имеет ли он право на такое счастье, но рядом со своим парнем хочет верить, что ему тоже можно любить.       — Кофе будешь?       Предложение актуальное, учитывая, что выпить кофе во время телефонного разговора с Намджуном Юнги не удалось — почти полная кружка осталась стоять на кухонном столе. Они вдвоем проходят на кухню. Чимин достает из шкафчика турку и пакетик с молотым кофе, щелкает ручкой плиты, а Юнги, чтобы не сидеть без дела, подходит к раковине и включает воду. О Чимине хочется заботиться, ненавязчиво помогать во всем, пускай это даже будет бытовая мелочь, вроде стопки немытых тарелок.       Юнги, не особо задумываясь о своих действиях, подворачивает длинные рукава футболки, чтобы не намочить. Спохватываясь, сразу одергивает их вниз, но Чимин успевает заметить то, что никогда не должен был увидеть.       — Что это?       Юнги отводит в сторону взгляд и пытается спрятать руки за спину, но Чимин ловко обхватывает пальцами его запястье, дергает на себя и задирает вверх рукав, обнажая предплечье. С ужасом рассматривает кожу, испещренную шрамами-полумесяцами, которые похожи на отпечатки человеческих зубов.       — Откуда это у тебя, Юнги?!       — Знакомый покусал, — неловко улыбается тот.       — Какой ещё знакомый? — уже не сдерживает возмущение Чимин. — Ты с ним в психушке познакомился, что ли?       — Нет. Я ни разу не лечился в психиатрической больнице.

***

      После первой ночной прогулки вновь наступило долгое затишье. Насытившийся страж вел себя спокойно, довольно урчал под кроватью, и Юнги снова решил, что уж на этот раз проблема окончательно решена. Теперь он не приносил зверьков домой, а позволял стражу охотиться самостоятельно. Каждый раз, как только ночью начинал ощущать первые, деликатные толчки в спину, Юнги выходил из дома через окно своей спальни и гулял по окрестностям. Исчезнувших навсегда бродячих собак и бездомных кошек никто не искал, никакой ценности они для Юнги не представляли и жалости он к ним не испытывал.       Уходить из дома на ночные прогулки в теплое время года было легче, в холодное — сложнее. Иногда родители замечали его отсутствие, и тогда вернувшегося в свою спальню Юнги ожидала знатная головомойка с последующими консультациями у психологов. Но чаще всего родители оставались в неведении о ночных побегах сына.       Несколько лет Юнги жил практически нормальной жизнью. Достиг подросткового возраста, после стал юношей. Он хорошо учился, увлекался баскетболом, посещал музыкальную школу и считал себя почти обыкновенным человеком, пока не произошло одно событие.       В тот день Юнги решил немного отвлечься от подготовки к выпускным школьным экзаменам и пошел к друзьям. Играя на площадке в баскетбол, он неловко оступился и упал на бегу. Его ноги были защищены от ударов наколенниками, но ладони, стирая кожу до кровавых ран, проехались по асфальту. Тихо матерясь себе под нос от щиплющей боли, Юнги вернулся домой, обработал ссадины перекисью и залепил пластырями. Раздосадованный тем, что не смог достойно завершить игру, ушел спать раньше времени. В тот вечер юноша ни о чем не беспокоился — страж был накормлен накануне, и ночь не предвещала никаких проблем.       Юнги проснулся от резкой боли. Дернулся, пытаясь поднять вверх свесившуюся к полу руку, и с ужасом понял, что не может этого сделать — прячущийся под кроватью ночной страж крепко удерживал юношеское запястье и зубами срывал подсохшие корочки ссадин. Задушив рвущийся из горла стон боли, Юнги остался лежать неподвижно. Он боялся сопротивляться, терпел мучения и глотал слезы, когда монстр вгрызался в его ладонь и, урча от удовольствия, слизывал выступившие алые капли. Это продолжалось несколько долгих часов - кормёжка жадного стража, который, словно изысканное угощение, пил человеческую кровь.       Насытившись, чудовище разжало пальцы, и несколько следующих недель не беспокоило, но после этой злополучной ночи жизнь юноши уже не была прежней.       Теперь Юнги незримо ощущал связь со своим стражем. Испив крови, тот словно породнился с человеком, привязал его к себе еще крепче, и это чувствовал не только Юнги: люди начали его сторониться . Они как будто видели исходящую от юноши тьму, угрозу и бессознательно боялись обидеть. Юнги успешно сдал выпускные экзамены, без проблем прошел собеседование и поступил в университет: ни один из преподавателей комиссии не задавал абитуриенту Мину каверзных вопросов. Юношу везде и всюду пропускали без очереди, никто не пытался его хоть как-то задеть или унизить, все люди шли на немыслимые уступки и выполняли любые требования, а после старались побыстрее отвязаться от общества Юнги, уйти и больше не попадаться ему на глаза, если только это было возможно. Страж обрел силу и оберегал своего человека от всех огорчений и неудач, но очень скоро Юнги стало понятно, что вместе с недругами его стали сторониться и хорошие знакомые.       Рядом с Юнги стало мало людей, которые позволяли себе открыто высказывать недовольство в его сторону. Ещё меньше осталось тех, кто проявлял симпатию.       Ночной страж оказался вовсе не заботливым телохранителем. Он, словно тюремный надзиратель, посадил Юнги в клетку одиночества и ревностно сторожил, отняв свободу и жизнь.

***

      Чимин требовательно смотрит в глаза, дожидаясь ответа, но что ещё может сказать Юнги?       — Если тебе неприятно, я могу уйти.       — Нет, — Чимин заключает в объятия дернувшегося в сторону выхода парня, тихо шепчет на ухо. — Прости, я не хотел обидеть тебя.       Интересно, а почему чаще всего извиняется тот, кто вообще ни в чем не виноват? Хосок вот ни разу никаким образом не высказывал сожалений.       — Твои шрамы действительно выглядят пугающе, но… — Чимин выдерживает недолгую паузу и выдыхает: — Всё нормально, правда.       Он теснит Юнги телом, пока тот не оказывается усаженным на стоящую у стола табуретку. Делает попытку сесть на его колени, но громко ойкает и в один прыжок оказывается у плиты, на которой начинает предостерегающе шипеть в турке поднимающаяся шапкой кофейная пена.       — Это единственная причина, почему ты отказывался от близости? — интересуется Чимин, деловито помешивая ложечкой. Он щелкает ручкой плиты, выключая ее, и разливает дымящийся напиток по чашкам. — Или есть что-то ещё, о чем я не знаю?       — Еще ноги. В таком же состоянии.       Чимин кивает головой, принимая все увиденное и услышанное, как вполне обыденную данность. Переносит на стол две чашки и садится напротив Юнги.       — Ну, раз мы всё выяснили, и причин для отказа больше нет…       — Завтра, — обрывает начатую фразу Юнги. — Давай сделаем это завтра. Хочу подготовиться к нашему первому разу, чтобы он прошел красиво. Я принесу фрукты и шампанское, зажжем свечи.       Чимин с удивлением смотрит на парня, а после заходится звонким смехом.       — Юнги! Ты совсем не романтик. Если хотел подготовить для меня сюрприз, то надо было всё делать тайно. Не надо строить из себя того, кем не являешься.       — Хорошо, не буду, — легко соглашается Юнги. — Приду к тебе завтра с пивом, презиками и смазкой.       Глядя в наигранно серьезное лицо парня, Чимин снова хохочет, и возникшее между ними напряжение исчезает без следа.       — А сегодня чем мы займемся? — спрашивает Чимин и сам начинает предлагать варианты: — Мы можем посмотреть вместе какой-нибудь фильм или где-нибудь прогуляться.       — Сегодня времени совсем мало, — мямлит Юнги, рассматривая содержимое своей чашки. — Завтра проект сдавать, а мне ещё надо сделать кое-какие правки и хочется пораньше лечь спать.       — Опять начинаются панические атаки? — тяжело вздыхает Чимин.       Юнги поднимает удивленный взгляд и непонимающе моргает раз, другой, но в итоге согласно кивает головой. По мнению Намджуна он страдает лунатизмом. По мнению Чимина — паническими атаками. Ничего нового. Каждый человек, которого Юнги вскользь посвящает в свои проблемы, по-своему интерпретирует его рассказы.       — И это тоже.       — Слушай, — чуть подпрыгивает на месте озаренный догадкой Чимин, — а может быть твои приступы как-то связаны с фазой луны? Посуди сам, последний раз ты испытывал что-то подобное как раз месяц назад. Мы же с тобой так и познакомились: я постучался к тебе поздним вечером, ты на меня накричал, спустя пару дней пришел извиняться… Ну и вот.       Чимин взмахивает руками и с нетерпением ждет ответной реакции. Чимин из тех немногих людей, который искренне верит. Не в монстра, разумеется. Он верит, что Юнги можно помочь.       — Может быть, ты прав. Обязательно поговорю об этом с психологом, — покорно соглашается Юнги. Он быстро допивает кофе и встает с табурета. — Мне пора идти.       Немного погрустневший Чимин следом поднимается из-за стола, чтобы проводить парня и закрыть за ним входную дверь, но перед тем, как выйти из квартиры, Юнги, внезапно вспоминая, начинает судорожно обшаривать карманы своих штанов. Кажется, именно в них он был одет, когда последний раз спускался в продуктовый магазинчик на первом этаже дома, и поэтому в кармане должны были остаться деньги.       — Возьми, пожалуйста, — Юнги кладет на тумбочку прихожей несколько сложенных вдвое купюр. Быстро объясняет свой поступок: — Это на такси. Ты очень поздно уезжаешь на работу, возвращаешься домой ранним утром, а район у нас сам знаешь какой. Не надо пользоваться общественным транспортом, вызывай такси.       Как будто в этом городе где-то может быть опаснее, чем рядом с Юнги, который выбрал этот район для проживания вовсе не из-за нехватки финансов.       — Ну зачем? Не надо, — начинает вяло отказываться Чимин, но принимает купюры, услышав главный и неоспоримый аргумент:       — Мне так будет спокойнее.       Они недолго прощаются, целуясь и взаимно обещая очень сильно скучать. Стоя у своей квартиры, Юнги терпеливо ждет, когда Чимин закроет входную дверь, и раздастся щелчок замка. После этого отпирает собственные "аппартаменты" и незамедлительно направляется в спальню.       Слова Чимина не выходят из головы, и Юнги берет в руки лежащую на полочке тонкую тетрадь. Скользит взглядом по написанным его рукой столбцам дат и, тихо застонав, падает спиной на кровать.       Он действительно последний раз выводил стража на охоту месяц назад. В прошлом году промежуток между кормежками был больше шести недель.