tell me

🎡 [ Закон единства и борьбы противоположностей — «ядро» диалектики, объясняющее развитие мира через вечное противоречие; он утверждает, что все явления содержат взаимоисключающие, но неразделимые стороны, чья борьба вызывает развитие. Противоположности одновременно зависят друг от друга и разрушают друг друга, создавая новое. ] 🎡

❔⌛❔

хх.01.2024

— Ненавижу тебя! Седьмая фарфоровая тарелка пролетает в сантиметре от головы и с острым звоном разбивается о стену. Худая фигура коротко дергается, но тело уже не группируется: не страшно. ...Устал. Чайные глаза уставились в осколки, смешавшиеся с белоснежными ворсинками ковра. — Какой же ты бесчувственный! — истошный визг. — Холодный и жестокий! Ты совсем меня не любишь? Признай! Карина замирает и, кое-как вдохнув, медленно тянется за очередной тарелкой. Все ее ничтожное тело крупно дрожит, в заплаканных намертво глазах полыхает боль. Сжав рукава огромного свитера, Слава медленно расплывается в полуулыбке — фатальная ошибка. — Тебе весело? — Карина заходится новым криком. — Что тебя, нахуй, рассмешило? — Ты. — Я? — Оглохла или русский язык забыла? — Ублюдок! Тарелка летит вновь. Сегодня похоже на вчера, да и на позавчера, если честно, тоже. Все одно. Очередной скандал в этих бесконечных, заевших, как пластинка, отношениях. Поводы для ярких ссор всегда разные, но они быстро забываются. Кажется, недавно было что-то про то, что Марлов два дня выходил из-за компьютера только в туалет. Или про ту девчонку из кофейни, которой Слава подмигнул. Просто подмигнул! Ну, может, чуть коснулся талии… А, еще что-то про локатор в айфоне было. И про «костлявую дуру без вкуса и мозгов». Слава сбился со счета. Давно. Уже больше года как. — Не надоело? — вылетает из бессовестного марловского рта. Карина застывает с разомкнутыми губами и очередной занесенной тарелкой. Судорожный миг — обе ее брови ломаются надвое. — А тебе не надоело вести себя, как человек без сердца? — в эти слова девушка вкладывает, кажется, что-то из самой глубины тела. — Да что я тебе такого сделал? — Жизнь сломал! Вот как. Слава стремительно заходится горячим смехом и, запрокинув голову, встречается взглядом с потолком. — Я? — подскакивает его голос. — Сломал тебе жизнь? — Сл- — В кого летят тарелки? И снова взрыв. Взревев совсем не женским ревом, Карина с сумасшедшей энергией швыряет несчастный фарфор. — В ублюдка без сердца! Попадает. Прямиком в чужое хилое плечо. Глухой стук — Марлов тут же хватается за ушибленное место и съеживается, пока в голове происходит тот самый яростный взрыв. — Ты совсем дура? — кричит он, теряя мнимый контроль. До конца не распрямившись, Слава без конкретной цели, но с болезненным энтузиазмом наступает на Карину, пока та, вооружившись кружкой в цветочек, ощетинивается и пятится. — Только тронь меня! — цедит она из-под растрепанной черной копны. — Нахуя ты это делаешь? — Ненавижу!.. Крики, ругань, занесенная рука, ладонь которой почти прилетает по беззащитному женскому началу. Они замирают в паре сантиметров друг от друга; два маленьких носа почти друг друга касаются, а знакомые уже несколько лет пары губ наливаются кровью. — Только попробуй, — шипит Карина, косясь на руку, которая вчера ее гладила, а позавчера схожим образом нависала. — Дура. Слезливая такая история с простым припевом. Возлюбленные тяжело дышат в темпе, далеком от унисона; над головами угрожающе покачивается дурацкая люстра. В комнате по-дурацки холодно, а под ногами по-дурацки остро. За окном туман и две тысячи двадцать четвертый год. За окном Россия без половины ярких артистов, центр Москвы без иностранных туристов и пятерочки без Кока-Кол. А само окно врезано в стену стотридцатиметровой квартиры старого фонда, в которой эхо сопровождает каждый чих, всхлип и слово. Просторно. Дорого. Гардеробная, кинг-сайз постель, умная ванная, кинотеатр. Двадцать четыре пакета со льдом, соленая форель и запасы белого вина в холодильнике. Пахучие палочки с хлопком и корицей (в туалете с персиком). Изумрудная мышка на столе и серебристая зажигалка на балконе. И Карина. Злая, странная, уставшая Карина. В начале отношений она такой не была, Слава точно помнит. Она была противоположностью себе нынешней. Эта девочка сияла, будто падающая звезда — стоило чайным глазам за нее зацепиться, пути назад не было. Два по-настоящему творческих человека слились в единое целое, крепко переплели пальцы и понеслись куда-то… Куда угодно, только не назад. Ну, Слава всего один раз назад отшатнулся. Тогда, в апреле двадцать второго. Ну, тогда, когда астры, флешка, кроссовки… Да и то не в счет. Было и было. А теперь, ну… Вот так как-то. Рука уже занесена, а тарелки бьются даже не с кухни: там кончились. Полетели каринины — коллекционные, некоторые самодельные. Скоро закончатся и они, и что же потом? От плюшевых зайцев никакого толку. Скорее бы закончились эти пресловутые тарелки. Нелепица. И злость. Сложно сказать, на что именно. Слезы в глазах возлюбленной должны трогать, но в первую очередь они бесят. Слава знает, что не ударит; никогда не мог. Так что все, что остается — стоять так и пытаться задышать ровно. — Посмотрите на него, — сочится из оскорбленных женских губ. — Человек с большой буквы. Настоящий мужчина. Марлов опускает руку. Вернув на лицо полуулыбку, он косится на намертво сжатую кружку в чужих пальцах. — Что, совесть проснулась? — тут же язвит Карина, наскоро протирая щеки. — Рука затекла. — М. Теперь они смотрят на кружку вдвоем. Смотрят молча, и каждый думает о чем-то своем. Марлов не знает, о чем думает Карина, но лично он почему-то вспомнил Ромашковую Долину. Всего на миг, но вспомнил. Спустя бесконечную минуту Карина сдается. Рвано выдохнув, она возвращает кружку на наполовину опустевшую полку. Оставляет пылиться в компании рамки с их фотокарточкой из Диснейленда и плюшевого зайца. — Бесполезно, — качает головой девушка. — Ты не слышишь. — Знаешь, за звоном разбитой посуды… — Ты и без нее глухой. Шмыгнув носом, Карина плетется прочь. Ее худое тело исчезает в скрипучем коридоре, ведущим на обокраденную эмоциями кухню. Слава смотрит ей вслед, но совсем недолго. Рука сама тянется к двери, и та громко хлопает, прямо как в детстве. Стоит остаться одному — дрожат уже собственные ноги. Большие штаны бултыхаются ассиметричными волнами, а на голову шлепается липкое неопределенное чувство. У Славы нет названия этому неопределенному чувству, хотя оно с ним уже приличный срок. Пару лет, наверное. И настигает оно в те моменты, когда из души что-то выплеснулось. Будь то злость, прилив смеха до боли в скулах, внезапная вспышка страха… Любая эмоция, подпрыгнувшая на уровень чуть выше эмоций ежедневных — чувство приходит. От него… Дрожат ноги. Чешется нос, ну, иногда. И тошнит еще. Как после аттракционов. Вот. С этим чувством он и идет к компьютеру. Как бы это чувство ни утомляло, у него всегда был один жирный плюс — под ним великолепно писалось. Стараясь обходить осколки, Марлов просачивается к креслу и застывает взглядом на сидении. Тихий вздох. — Блять, — осколки добрались и до сюда. На пылесосы и половые тряпки никакого настроения нет, так что, немного помедлив, Слава плюет на все и стряхивает тарелочную пыльцу рукавом свитера. Задница его и не такое перевидала, не страшно. Забравшись на кресло с ногами, Марлов выученными резкими движениями включает один элемент оборудования за другим. Подсвечивается любимый пэд, на котором затерлась добрая половина кнопок, приветствует нежным звуком длиннющий синтезатор, бежит флюоресцентная волна по кнопочкам клавиатуры. На бокал с недопитым вином падает блик засиявшей изумрудной мышки — приглашение. Или даже вызов. Славик тут же опустошает бокал, невзирая на то, что вино порядком выдохлось и нагрелось. Оно в любом виде ему нравится. А он вино не любил. …Странно, что он вспомнился. С ссоры проходит несколько минут, и где-то в путешествии между басами «Кадиллака» и хай-хэтами «Тузика» Славу настигает что-то, похожее на вину. Голова с пенными кудряшками непроизвольно вжимается в плечи, а внутри этой головы проигрываются короткие эпизоды счастливых с Кариной моментов. Сладкая вата, зайчики, фотоаппараты из позапрошлого десятилетия… Мелодия начинает рождаться сама. Здорово, правда, здорово. Прилив вдохновения — штука ценная, ни за какие деньги не покупаемая. Все чаще облизываются сердцевидные губы, все быстрее идет родной процесс. Вот бы было только вдохновение, а больше ничего. Ну, чтобы отношения были спокойными, теплыми и предсказуемыми. Чтобы без крайних положений, без полюсов, без непрошеных эффектов бабочки. Чтобы ссор не было, а если и были, то чтобы они не перерастали в катастрофы. Чтобы любовь из раза в раз не норовила надеть новую шкуру, изменяющую ее до неузнаваемости и сбивающую с толку. Задушить бы ревность. Утопить бы зависть. Зарезать бы колкие фразы. Запретить бы все эти лишние кипящие чувства. — Запретить, — шепчет Слава, застыв взглядом на разноцветных дорожках Эйблтона. Вот, как бы он назвал трек. Демка переименовывается тут же. Ну вот, вот оно. Сейчас он напишет прекрасный трек о них с Кариной, а пока будет писать — романтизирует все до ужаса. Дорисует то, чего нет, выведет себя на слезы своими же аккордами, а потом и текстом. И пойдет к Карине, показывать, объяснять и, возможно, даже плакать вместе… …Три часа пролетают, как чудное мгновение. «Твоя красота — оружие, это пиздец. И я считаю тебя надо запретить», — здесь Слава так и не решил, к кому из них с Кариной он обращается. Минорный бит, вступивший в порочную связь с трогательным смыслом, бьет в сердце в, наверное, сороковой раз. Марлов только что разобрался с последними акцентами, вытащил из ямы ноты, на которые оказался не способен голос, а еще скурил вкусную сигарету и не проветрил: добавил к звуку запах и вкус. Раньше он совершенно не любил сигареты. А он, кстати, любил. Блять. — Что я могу сказать, — тянет Слава сам себе под нос. — Ебнешься. Натянув пухлые наушники с потертыми амбюшурами, Марлов откидывается на спинку кресла и с большим удовольствием вытягивает ноги на стол. Устроив руки на затылке, он шлепает коленкой по пробелу, прикрывает глаза, вдыхает побольше остатков дыма, и слушает.

Все эти сомнения за мной, как фантомы

Я не чувствую себя как дома даже дома

Свое время не могу дать никому другому

Вот почему лучше бы мы были не знакомы

Перебор, наверное… Трек-извинение запах не только сигаретой, но и тоской. Странной такой, диковинной. Забытой. Когда Слава писал этот текст, он опирался на мышечную память больше, чем на помыслы в голове. Ушел в поток, если угодно. А теперь, когда он слушает это с позиции третьего лица, собственные слова вдруг переливают новой краской… Радужное свечение клавиатуры переходит из зеленого в голубой. А сердце екает. Чего? — Чего? Спина немедленно вытягивается в струнку; кресло дергается, добивая парочку осколков под колесиками. Марлов во все глаза смотрит на дорожки, которые создал сам. Трек начинает литься по второму кругу, но даже на сорок второй раз в нем не появляется ни одного женского местоимения. Эти дорожки что, кокаиновые?

❔⏳❔

хх.03.2024

— Опять блядский кокаин! Март. Париж. Пятизвездочный отель и такой же коньяк. Растрепанная Лиза Василенко врывается в ванную с пустым зип-пакетиком, который она только что обнаружила под кинг-сайз кроватью. Перед светящимся зеркалом расправил плечи Атлант. На этих плечах держится парижское небо, сто процентов. На этих плечах вообще все держится, если честно. Пока они здесь, у человечества остаются шансы на прайм. Во рту болтается щетка, которую так любил рекламировать Крид, а в руке крутится бокальчик игристого. Не особо вкусно, но, по большому счету, какая разница. Не белое полусухое, да и слава Богу. — Алишер! Ты слышишь меня? Лиза подается вперед и злостно цепляется за одно из плеч. Стиснув зубы, она сует пакетик Алишеру в лицо, а потом отнимает его вместе с щеткой. — Ты сказал, что не будешь долбить в отпуске! — Это не кокаин, — парень разражается на мурлыканье. — Кокаин я не люблю. И тебя, наверное, тоже. — Ал- — Там таблетки были. Абсолютное умиротворение; затишье перед бурей. Сейчас Лиза скажет еще парочку реплик в сердцах, и начнется привычный сердцу и телу хаос. Так всегда было, есть и будет. Алишер требовательно возвращает щетку. Натирая зубы до блеска, он пропускает мимо ушей длиннейшие тейки о том, какой же он все-таки ублюдок, а сам думает о реально важных вещах. Вчера в ресторане он заприметил шикарную говядину в брусничном соусе, которую подают с отменным виски, а еще нужно позвонить Леше Элджею и поинтересоваться на тему лейблов. Свой-то далеко не уехал. Голова трещит, а полоскание рта игристым помогает, мягко говоря, слабо. Ночная уёбанность так и не спала полноценно: секс и двенадцатичасовой сон, к сожалению, не сотворили чуда. Минибар истощился; идти на ресепшен лень. Да и вид так себе — лицо неприятно раздули отеки, кудрявая голова еще не вымыта, а черный лонгслив, который так хочется надеть, валяется в коридоре с пятном. Вот вам и семья. Они с Лизой только и делают, что говорят о свадьбе и детях, а она ему пятно отстирать не может. Впрочем, он тоже много чего должен, но не делает; судьи едва ли могут быть судьями. Но бесит, так-то. Еще и отчитывают, как щенка какого-то. Алишеру двадцать пять лет, у него почти двадцать пять камазов зелени на швейцарских счетах, почти двадцать пять уголовных дел в родной стране, почти двадцать пять пьяных загулов, которые закончились срочными капельницами, почти двадцать пять бывших... А его отчитывает какая-то там Лиза. — То, что у тебя теперь набит ферзь, королевой тебя не делает, — произносит Алишер, прерывая бесконечный монолог Василенко. Он ее не слушал, но фраза обязана подойти и так. Зачем слушать, если цель — эмоция? — Че ты несешь? — летит рикошетом. — Заткнись уже. — Ах ты- Обиженно цокнув, Лиза бросается пакетиком и тут же дает подзатыльник. Игристая пена попадает не в то горло; Алишер съеживается и принимается громко кашлять. Рвотный рефлекс немедленно подступает к горлу. А злость — в руку. Бокал с остатками игристого летит в Лизу. Она с визгом уворачивается; стекло с лязгом разлетается по огромной ванне. — Алишер! — Съебалась! Выкашляв половину оставшейся жизни, Моргенштерн смотрит на Лизу таким чудовищным взглядом, что та, кажется, даже теряет дар речи. Механическими движениями девушка пятится к выходу из ванной, а черные, как самая страшная ночь, глаза требовательно ее провожают. — Не смей мне подзатыльники раздавать, — змеей шипит Утренняя Звезда. — Алишер- — Ты меня поняла? — рев. Привычный. Приевшийся. Заезженный. Все одно. Задыхаясь от плача, Лиза убегает к кровати. В ванную доносятся характерные тоскливые звуки, а потом они смешиваются со слюной и потоком воды из позолоченного крана. Алишер выпрямляется и, намеренно помедлив, снова заглядывает в зеркало. Ну вот, их снова двое. Он и его бессовестное отражение. Умывание. Душ. Лед, завернутый в первый попавшийся пакет. Жалкие попытки разыскать что-то, сравнимое по удобству и красоте с той черной кофтой. Бесконечный кашель. Головокружение. Голос Леши в айфоне. Сотни уведомлений из всех соцсетей подряд. Ебучий белый шум, в котором интересны разве что сообщения Азиза. Всегда теплые и с ноткой иронии, они не оставляют равнодушным даже тогда, когда Лиза рыдает и орет одновременно. Странная она, эта Лиза. Разве она не слушала «Последнюю Любовь»? Алишер, вообще-то, специально для нее старался, и трек вышел по-настоящему бомбовым. Первые места в чартах, самый популярный трек в карточках. Великолепный визуал. Одним словом — шедевр. Шедевр его авторства, алишерова. Без мам, пап и Славиков Марловых... — Что, в него ты тоже бокалами бросался? — кричит Лиза в огромную спину. Она это зря. — В кого? — щетинится Алишер, хватая со стола теплые остатки коньяка. Наполовину одетый, он разворачивается к постели и с вызовом пялится на ту, кого месяцами именовал той самой. Да и сейчас именует. Василенко обязана родить ему великолепного ребенка и быть той самой женой с иллюстраций в детских книгах. Это все, что ему нужно; это, и, пожалуй, та говядина с виски. А все остальное он уже пробовал. — В него. — Дура. В Лизу летит еще что-то — кажется, айкос. В ответ летит подушка. Скучно. Под крики Алишер моет и укладывает непослушные кудри, под крики начищает итальянские ботинки. На десять острых слов он упрямо вываливает парочку поострее, на всякое оскорбление припоминает первую попавшуюся гадость. И хлещет теплый коньяк, перемешивая с сигаретным дымом. — В номере сигнализация, — причитают в лопатки. — Ты даже окно не открываешь, придурок. — Ты будешь собираться? — Куда? — Я иду завтракать. — М, — на постели нервно садятся. — Может, ты хотел сказать «мы»? Или что, из русского языка исчезла половина местоимений? — Остроумно. — Иди нахуй. И снова полетела подушка — прямо в идеально разложенные на голове кудри. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил? — медленный темп, низкий тон. — Хочу, чтобы ты таблетки не жрал. Это «хочу» всегда вымораживало. Забыв о прическе, Алишер тяжело вдыхает и устремляет черный взгляд на пеструю репродукцию Моне. — Слушай, — звенит железом голос. И так всегда — вроде бы похуй, а вроде... — Во-первых и в последних, родная, любимая моя. Я буду делать все, что я захочу. Ты связывалась с рок-звездой, и ты всегда, нахуй, это знала. Все это тоже заезженно. — Я Фредди Меркьюри, нахуй. С кем хочу трахаться, с тем и буду. Хоть с женщинами, хоть с мужчинами, — Алишер расплывается в улыбке, ловя себя на мысли, что впервые за долгое время упомянул свой пол. — Что хочу долбить, то и буду. Когда угодно, где угодно, в каких угодно количествах. Ясно? Последнее слово характерно взрывается в воздухе. Лиза осталась без подушек, так что получилось еще жестче, чем могло бы. — С мужчинами, значит, — смакует слово Василенко. Заведенная, она перекатывается со спины на живот и дожидается, пока на нее обернутся. — Это для тебя какая-то новость? — насмешливо хмурится Алишер. Ну давай, скажи мне что-нибудь о нем. — Слушал его новый трек? И сказала ведь. Какая же сука. Скандал разгорелся с новой силой и так же внезапно потух в коридоре отеля. Бордовый ковер по пути к лифту напомнил российские дорожки, которые в далеком двадцатом были затоптаны до дыр. Просторное фойе напомнило Шератон. Сырники с малиновым конфитюром напомнили пирог с вишней. После пропажи той несчастной флешки он везде улетел в блок. Капитальный и бесповоротный. Алишер не поленился и заблокировал его даже на почте. Причин было много: сначала злость и обида, ощущение, что с ним просто решили поиграть; потом боль от встрепенувшихся, но не нашедших выхода чувств. В конце концов осталась лишь привычка, простая привычка жить без него. Без его лица, его треков и шума о нем. Потеряв страну, Алишер почти перестал испытывать трудности в контексте избегания. Им стало негде встретиться. И найтись никак было нельзя — даже голубь со свитком будет не знать, куда ему лететь сегодня. Так что его больше не было, не было нигде. Только на лизиных устах сегодня... И где-то там. Внутри. Сырники были так себе, Лувр и Триумфальная арка — тоже. Трек тоже не понравился. Ну это так, к слову. Если вдруг интересно.

❔⌛❔

...А потом что-то произошло. Алишеру до сих пор сложно сказать, что именно, но все вдруг изменилось. Не по щелчку, но все равно... Само. Качели с Лизой, которые, как ему казалось, прокатают его до конца недолгой, но яркой жизни, вдруг заскрипели, а потом вовсе перестали работать. Они застыли, и Лиза тут же с них спрыгнула. В октябре они страстно расстались — страсти были Христовыми. Та ночь запомнилась кровавой окропью, дверью, сорванной с одной из петель, огромным клоком каштановых кудрей и разбитым носом. Но в итоге Лиза ушла, и ничего ситуацию исправить не смогло. Как только она исчезла, ценность ее возросла в несколько космических раз. Алишер много плакал, а еще больше пил и рассасывал. Ни один город и ни один друг не мог заполнить его чудовищную пустоту. Не улыбали даже сообщения Азиза. Хотелось одного — упиться так, чтобы умереть во сне. В идеале безболезненно, но можно и в стиле пассии Джесси Пинкмана. Лишь бы результат был достигнут... Но два метра и внушительный вес не сдавались. Они будто поспорили с Богом, и проигрывать им жутко не хотелось. Исчезнув, Лиза оставила после себя лишь боль. Боль и неотвратимый вопрос. Зачем она повторила за ним. Дилара сказала, что другого ждать было странно — глупо надеяться на иной исход, делая то же самое. Азиз пожал плечами и успокаивающе потрепал макушку, а потом вытер лужу блевотины. Леша просидел в звонке два бесконечных часа, заботливо проводя параллели между Настей и Лизой. Мама пообещала приехать в гости. Трек «Запретить» был переслушан примерно сорок два раза. На сорок третий раз Алишер съел все таблетки, что только были в радиусе сотни арендованных квадратов, и в очередной раз решил, что с него хватит. В слезах и рвоте он умирал на хрустящих простынях, думая о детстве и качелях оттуда, но у Азиза Аминовича были другие планы. Скучные. Он вызвал дурацкую, никому не нужную скорую с дурацкими, никому не нужными врачами и такими же дурацкими капельницами. В тот день постояльцу заблеванных простыней в очередной раз стали впаривать рехаб в Израиле. Рехаб... Как много в этом слове. Величайший из белых шумов в жизни наркомана. Эдакая точка Б, в которую в любом случае придешь, если не придешь в гроб. Гробы, судя по происходившему в жизни Алишера, на него когда-то обиделись, а потому решили жутко морозиться и гостить его многоуважаемую персону. Обидно до ужаса, а еще обиднее было понимать, что рехаб вдруг перестал казаться такой бесполезной и бесславной затеей. Сначала Алишер задумался о том, что такого перформанса в его жизни еще не было — это был первый и очень увесистый аргумент. Вторым аргументом выступил рок, который вернулся в лор так же внезапно, как утренние поллюции (неприятно). К року тянуло с незапамятных времен, но предпочтение до самых последних пор отдавалось коммерческому звуку. Но в тот момент, кажется, пришло время... Фредди Меркьюри, все дела. Третьим и заключительным аргументом стало блядское одиночество. Алишер всю жизнь боялся его, как огня, а с уходом Лизы оно стало неизбежным. Времена трэп-хауса были далеким прошлым, и на всей планете было не сыскать друзей, которые бы зависали с тобой сутками. Собутыльников — определенно. Череду одноразок — может быть. Но не друзей. Дружба и ее прелести остались в перепалках с Диларой и болтовней с Азизом, но у них обоих были свои донельзя насыщенные жизни, в которых Алишеру место если и было, то где-нибудь у стенки без окна. На это обиды не было, разве что на жизнь, но была боль. Так что удивительно яркая рок-жизнь в один прекрасный день упаковалась в два глянцевых чемодана, чехол для гитары и кейс для пэда. Выхлестав в самолете, мчавшегося из Пхукета в Тель-Авив, все, что горит, и удобрив все это дело таблетками, Моргенштерн расчехлил свой забытый Богом телеграм-канал и, заметно лицемеря в половине строк, поделился тем, как у него дела. И исчез. Ну, Моргенштерн. Алишер остался. А потом... Вы знаете. Настольная книга Анонимных Алкоголиков, сигаретный загул, таблетки в подписанных стаканчиках, распорядок дня и разговоры о вечном. Скукота. Или все же...

❔⌛❔

Альбом «Alisher» родился на студии в Грузии, а развился окончательно там, в спасительных стенах реабилитационного центра. Музыка, которая давным-давно из призвания превратилась в функциональный инструмент, неожиданно вернулась на пьедестал. Треков вышло совсем не много, но в каждом из них была рассказана полноценная история — то, что правда чудовищно задело. Вот вам потеря дома раз и навсегда, вот вам песчаные замки и летающие стаканы с Лизой... Открытая книга. Поход туда, внутрь, в место, которое казалось выжженной землей. Алишер написал о том, чего раньше не мог в себе увидеть, потому что совершенно не умел в себя смотреть. Здесь этому научили. Перформанс оказался стоящим — лучшим в своей жизни. Он в целом поделил жизнь на «тогда» и «теперь». Однако последний трек Алишер написал о том, что прекрасно видел, что не нужно было раскапывать; лишь под него он по-настоящему рыдал при создании. Лишь его он практически не переслушивал. Этот и только этот трек не обсуждался с попутчиками центра. Этот трек, пожалуй, стоило бы запретить. Он получил название «Пустой вокзал».

❔⌛❔

04.06.2025

01:10pm

Сливочное солнце лижет рассыпчатый песок, горячий ветер вскидывает языки рубашки с коротким рукавом, а кудри пенятся наравне с океаном по левую руку. Лицо болит от очередной процедуры по сведению смерти и шестерок, да и вообще сказали, что нельзя под солнцем разгуливать, тем более под тропическим... Но эта прогулка была необходима. Алишер один. Совсем, даже Азиза с собой не взял. Он весь этот путь один проделывал. Один летел в самолете, один хомячил рыбу с овощами, один слушал старого Элджея и лекции епископов и психологов. Один катил свой маленький чемоданчик в отель. Один завязывал разговор с таксистом, а потом с малышней на одной из улиц, продающих лимонад за пару центов. На этом острове уже давно не живет ни он, ни кто-либо, с ним связанный. Палагин он зе бит давным-давно в свободном плавании, а дом, в котором они четыре года назад жили, теперь принадлежит забавным испанским мальчишкам. В этих местах Алишер почти не знает ничего полезного. Он хорошо осведомлен в том, в каких ресторанах и барах наливают лучшие пинты и графины, у кого можно купить самую убойную траву, в каком из переулков имеются контакты с самыми сочными девушками... Все это потеряло какой-либо смысл. Теперь смысл в другом. В том, что нужно искать благословения в любой жизненной ситуации, ведь все, что происходит — план Свыше. В том, что главное — понять, для чего конкретно тебе дана очередная ситуация, какой урок ты из этого вынесешь и быть за это благодарным. В том, что нужно уметь видеть Храм под руинами. В том, что у каждого действия есть результат или последствие. В том, что саможалость и изоляция — самые губительные состояния, в которые он может себя поместить; иногда нужно заставлять себя общаться с людьми, чтобы не допускать варки в собственных мыслях. Не бояться открываться людям и обсуждать свои проблемы. В конце концов в том, что в каждом из нас есть Божественная душа, и не важно сколько слоев грязи или штукатурки снаружи. Вот в этом всем. Так что в руке теплится первый попавшийся и совсем не вкусный лимонад, а большие солнечные очки прячут не мешки под глазами, а огонь в них самих. В приятной тишине Алишер идет по знакомой прибрежной улице, куда четыре года назад он приехал с бутылкой вина. Воздух розами пропах. Пропах тогда и пахнет так поныне. На этой улице сердце трепетает так, будто прикасаешься к Богу. Присутствует ощущение, что это другая планета — на первый взгляд неизведанная, но много раз приходившая во снах и все-таки чем-то похожая. Струйка домов. Пестрые и друг другу не подходящие, они рассказывают свои истории. Одна крыша кричит о нужде, другая прикрывает от невзгод счастливую семейную пару. За малиновым забором заливисто лает пес, а совсем рядом в клубок свернулась рыжая кошка. А вот дом, во дворе которого случились похороны. Ой. Алишеру казалось, что этот дом куда дальше. Завидев очертания чуть раньше, чем поравнявшись, он замирает и теряет половину силы улыбки. Очки опускаются чуть ниже по переносице: черные глаза сами себе не верят. Может, показалось. Но нет. Оно. Это тот самый двор. Что ж, вот это и случилось. Однажды ведь должно было, иначе для чего вообще затевалась столь заморочная прогулка. Собравшись с духом, Алишер делает невкусный, но романтичный глоток лимонада, и принимается шагать навстречу тому самому моменту. Стекло времени трещит: кажется, это лед. Как ни старайся, сердце пропускает удары. Все уже давным-давно мертво, и подобное поведение сердцу стоило бы запретить, но есть вещи, которые не сможешь контролировать никогда. Сколько бы дней ни был sober. Сейчас уже нет ни боли, ни обиды. Нет ожиданий, глупых надежд, которые то и дело разбиваются. Все уже разобрано, обмусолено со всех сторон, выплакано и выдрано. Цветы ушли под землю чуть раньше, чем собственные чувства... Раньше на четыре года. Осталось лишь прийти на безымянную могилу и почтить их память. Моргенштерну это правда нужно. Жизни в доме не наблюдается. Наверное, его до сих пор сдают счастливым и не очень обладателям возможности исколесить мир. Было бы забавно его снять, но было бы не до смеха. Шаг, еще шаг и еще. По правое плечо блестят стальные прутья. Алишер оттягивает момент, когда он повернет голову. Все тело налилось странной эйфорией, которая на фоне долгой завязки кажется особенно сильной. Плохое чувство... Жизнь счастливая тогда, когда спокойная. Учили именно этому. Может быть, приезжать сюда все же было плохой идеей. Это, наверное, тоже тяга к драме. К эмоциям, без которых мир пресен и настоящ. Копаться в мертвом... Как дешево. — Но я уже здесь, — шепчется под нос. Здесь. В далеком прошлом. Шоколадные кудри флиртуют с ветром, песочные шорты медитативно гладят идеальные бедра. Время останавливается; реальность сужается до крошечного момента «сейчас». Такого же крошечного, как кое-чьи руки. Ну, которые «вот сюда». — Я ведь и не вспомню, где именно мы копали, — смеется Алишер, сжимая волнующиеся кулаки. Ну и придурок он со стороны, наверное. Ладно, все. Точно все. Пора. Голову тянет направо. Черные глаза налетают на идеально выстриженный газон, которого в прошлом не было. Да, это точно тот двор... Сомнений не осталось. Но где же было то самое место? Алишер точно помнит, что на заднем дворе, вспомнить бы чуточку точне- Вспоминать не приходится. Зрачки в трогательных глазах расширяются настолько, что съедают радужки. Стаканчик лимонада становится каменным. Кровь приливает в уши и принимается отбивать оглушительный набат. Зачаток безумия благоухает, готовый взорваться в следующий же миг. На месте могилы цветет одна белоснежная астра.