tell me

🦋 [ Инсти́нкт — тонкая, генетически закодированная программа, позволяющая живому существу без подсказок знать, как действовать в ответ на вызовы окружающего мира. ] 🦋

🍷🌄🍒

Наверное, все сломалось с астрами. Тогда, в далеком двадцать втором году. Кажется, хоронить звезды оказалось плохой идеей — в букет случайно попалось Солнце.

08.06.2025

02:30pm

На просторный задний двор, обрамлённый бесчисленным количеством изумрудных деревьев, практически в унисон влетают две пантеры — изящная рыжая Ламборгини Кунташ и статусный белоснежный Бентли Континенталь. Дыша друг к другу в облизываемые ветром бока, они оттормаживаются с горячим визгом и принимаются подбирать места по душе. Четыре часа прочь от Тбилиси. Восточное побережье Черного моря. Объятия головокружительных грузинских гор. «Параграф Резорт» — пятизвёздочный отельный комплекс с концертным холлом и немыслимо вкусным рестораном. Сюда стягивается половина Москвы. Вторая половина ввиду кое-каких обстоятельств стягивается со всех остальных точек Земли. Большой день. Сегодня здесь завершается одно из самых значимых благотворительных мероприятий года — Форум по защите исчезающей флоры. Предыдущие шесть дней проходили научные конференции, круглые столы, эко-переговоры и, конечно же, распри... Но сегодня, в это солнечное, ужасно жаркое воскресенье будет проведен онлайн-концерт. Организаторы постарались на славу — собрали столько звёзд, что любые другие мероприятия за последние несколько лет слюной от зависти подавятся. Тут и старая школа Газгольдера и Центра, и классическая, любимая всеми поп-музыка, и новые звёзды российской музыкальной эстрады, некоторые из которых звучат достаточно камерно... Все. Все пришли поддержать борьбу за цветы. Цветы лучше пуль. Парковка возле концерт-холла уже наполовину заполнена автомобилями премиум-класса, сверкают на солнце идеально отпаренные костюмы, глянцевые подолы платьев и расправленные плечи угольно-черных секьюрити. У заднего входа столпились пестрые представители прессы, навострившие видеокамеры, микрофоны и блокноты. Сквозь них едва удается заметить одного из администраторов — он прижался к перилам, меж которых натянута бархатная лента, и теперь внимательно копается в списках, сверяя номера машин. Из огромных колонок льется жизнеутверждающая мелодия; пахнет вином, летом, а теперь ещё и жженной резиной. — Ты долбоеб? Почти притер меня! — Что, обосрался? — расщепленный смех. — Сдаешь позиции, дядя! — Сдохни. Две статусные фигуры, знакомые каждому, вылезают с водительских сидений. Сливочные лучи немедленно вцеловываются в каштановые кудри и светлые дреды, два татуированных лица прячут глаза под похожие очки... Алишер и Леша. Ну, вы знаете. Пока из машин выгружаются сопровождающие, а первые журналисты уже бегут в направлении приехавших, продолжается хрестоматийная дружеская склока. — Ты, если что, чуть бабку не сбил. — А хули она забыла тут? Смерть посрать отпустила, а она на Эверест, — продолжает смеяться Алишер, пока за спиной вырастает фигура находящегося в состоянии повышенного внимания Азиза. — Ты совсем ебанат? — Леша крутит пальцем у виска. — Отличный перформанс: забрал жизнь по пути на благотворительный концерт. — Не забрал ведь. — И где же твоя новая доброта? Еще и подрезал меня на своем автобусе. Широко улыбаясь, Алишер укладывает руки на белоснежную крышу и, склонив голову, лукаво выглядывает из-под предплечий. — У тебя все? — мурлыкает он, смело заглядывая в самую глубину чужих глаз. — Иди нахуй. — Обидно проигрывать, знаю. — Иди нахуй! — Мы не проиграли! — возмужавший голос. Это Даня Узенюк выгрузился. Пока эти двое разбирали бесславные полеты, за которые обоим придет по парочке увесистых штрафов и по шапке, он выбирался с жалкого по размеру заднего места в Ламбе и помогал выйти Ане — новой пассии Леши с середины двадцать четвертого года. Талантливая и ослепительно красивая, она выходит на парковку и с неприкрытым восторгом оглядывает место прибытия. Здесь ее Родина, и по ней это прекрасно видно. Даня встаёт плечом к плечу с братом и с вызовом вскидывает подбородок. — Мы не проиграли, — повторяет он, ухмыляясь. — Ты жульничал. — Я? — округляет глаза Моргенштерн. — В каком таком месте? — Ты здесь уже был! А мы по Тбилиси не катались. И правда, Грузию Алишер хорошо запомнил. Может, даже слишком. Здесь он начал писать свой самый личный альбом. Ну, который «Alisher». Пять треков, каждый — прямиком из сердца. Именно он сегодня и будет звучать со сцены. Ничего из старых хитов не просится к исполнению; Тбилиси заслужил того, чтобы именно в этом городе альбом впервые ожил. Да и день сегодня такой... Интересный. Но пока из интересного только скандал на ровном месте. Братья Узенюки проигрывать явно не любят — они оба скрестили руки на груди и, пока их не признают правыми, никуда идти не собираются. Геймбои. Что ж. — Ладно, — вскидывает ладони Алишер, выпрямляясь. — Ладно. Вы правы, вы победили. Признаю. С этими словами он переключает внимание на своего нынешнего саунд-продюсера — Андрея Катикова. Все лавры ему; именно его талантливые руки дали жизнь тому самому альбому и тому самому звучанию. Сегодня он будет на сцене вместе с Алишером: последнему уж очень захотелось выступить с кем-то своим, а не только с бэндом, предоставленным организатором. Честно говоря, потащить захотелось вообще всю группу, участвовавшую в записи последнего ЕР, но все проходки были строго +2. А ведь жаль. Заслышав немыслимое «Вы правы» всего после пары негодующих реплик, братья Узенюки многозначительно переглядываются. — Я не ослышался? — театрально риторит Даня. — Не знаю. Сам в ахуе. — Алишер, ты снова объебанный? Моргенштерн снова заливисто смеётся. — Именно. У меня передоз витамином Д. На том и порешали. Леша берет под руку Аню, параллельно отправляя Даню забрать у Азиза половину хрустящих пакетов. Алишер перекидывается парой слов с Андреем, тормошит его патлатую макушку, и все одной большой компанией отправляются навстречу вспышкам камер и какофонии приличных и не очень вопросов. Моргенштерн готов. Наверное. В его жизни давным-давно не было подобных мероприятий, тем более таких — организованных российской компанией, вбирающих в себя давно выученную российскую Богему, включающих в себя красную дорожку, концерт и афтер-пати... Казалось, все это осталось в прошлом. В двадцатом году от этих премий, пресс-конференций, концертов невероятно тошнило. На них никогда не было ничего интересного, сплошная коммерция, лицемерие и загул. Некоторые такие загулы заканчивались ой как плачевно... Да и вообще, Алишер ещё никогда не был на подобных мероприятиях трезвым. Оказывается, в его жизни ещё есть вещи, которых он не делал. Рехаб остался за спиной всего несколько дней назад, потому впечатление от него по-прежнему сильное. В голове то и дело всплывает образ куратора, его простые и понятные истины, постоянно прижимающие к земле и не позволяющие потерять нить, за которую так важно сейчас держаться. Настрой боевой. Утром Алишер наелся великолепных хачапури, напился свежевыжатого гранатового сока, а потом потратил пару часов жизни на идеальный образ. Обтягивающая футболка-вермишель прекрасно поженилась со строгими брюками, а сверкающие бриллиантами цепочки рассыпались по точеным ключицам и окрепшим запястьям. Очки и тонкие кольца стали горсткой вишенок на торте, осталось лишь причесаться. Шоколадные кудри то и дело командуют происходящим, но как же, сука, они прекрасны. И как прекрасно, что Лиза их больше не треплет. — Алишер! Алексей! Анна! Пара вопросов для журнала «GQ», пожалуйста! — Алишер! Журнал «Гламур», найдется минута? — Алексей! Радиостанция «Маяк»!.. Забытые Богом названия. Ну это просто ахуеть. Алишер будто во сне находится, не меньше. Пока недовольные Узенюки, лучезарно наулыбавшись в первые попавшиеся фотокамеры, проходят внутрь не без помощи секьюрити, Моргенштерн решает задержаться. Слишком уж детский восторг у него вдруг вызвала эта медийная суматоха. — Пошли, они тебя съедят, — бурчит Азиз в спину начальника, предусмотрительно расставляя руки в стороны. — Да погоди ты. Алишер застывает на месте и, немного покрутившись для камер, тыкает пальцем в журналиста, который, кажется, обратился к нему первым. — Алишер! — тот, кажется, сейчас описается от восторга. — Как самочувствие? Прекрасный вопрос. — Лучше не бывает, — уверенный бархатный тон. Все в полнейшей норме. В здоровом теле — здоровый дух, вот, в чем была права пресловутая школа. Сейчас, когда рассудок абсолютно ясен, в голове больше не скачет макака с бронзовыми тарелками, а по венам льется кровь, а не неизвестный науке ядерный напалм, весь мир кажется одним большим чудом. Прекрасным во всех своих проявлениях, от А до Я. — Как вам реабилитационный центр? Он изменил Вас? Еще бы. Он не изменил; спас. — Конечно. По мне не видно? — шутит Утренняя Звезда. — Это были лучшие месяцы в моей жизни. Скоро я расскажу об этом публично, но, если коротко... Я наконец-то нашел источник силы. — Силы? Что же это за источник? — Любовь. Любовь и добродетель, — на этой паре слов в животе просыпается парочка бабочек. — Только не говорите мне, что я звучу, как сектант. Я знаю это... — Какая у Вас на сегодня программа? — Кто Вас сегодня сопровождает? — Альбом «Alisher» и вправду Ваша личная история, а не очередной образ? И так далее. В компании оживленного глянца Алишер проводит двадцать лишних минут. Впервые в жизни общение с прессой приносит ему столько положительных эмоций; кажется, пора дать какое-нибудь классное интервью. Теперь, когда в руках нужные инструменты, медийностью можно распорядиться намного умнее. И начал он красиво — с благотворительного концерта. Как же прекрасно жить именно эту жизнь. С журналистами Алишер расстается только тогда, когда те, завидев новых прибывших звезд, сами от него отвлекаются. Передав место под объективами Сене Салуки и его команде, Моргенштерн вклинивается между Азизом и Андреем, и вместе они направляются в гримерку. Коридоры подсобного помещения кишат сотрудниками, танцовщицами, визажистами и фотографами. Яблоку негде шлепнуться; перемещаться приходится в колонне по одному. Незначительный путь до назначенной комнаты занимает втрое дольше времени, чем мог бы — не только из-за заторов, но и потому, что по пути Алишер завязывает с десяток смолл-токов. Так, он долго пожимает руку Егора Крида, уважительно кивает в сторону Басты, хихикает в спину Азиза над деловым до ужаса Айсгергертом и даже внедряется в диалог Ксюши Собчак с Тимуром Ильдаровичем. Последний даже нормально с ним общается. Уму непостижимо. Оказывается, прошло настолько много времени с... Гримерка встречает свежим морским воздухом, журнальным столиком с минеральной водой и фуршетом, бутылкой шампанского в ведерке со льдом, парочкой мягких диванов и пепельницей. — Это кто принес? — Азиз недовольно косится на шампанское. — Они для чего райдер спрашивали? Явно нервничая, он торопится к бутылке, пока Алишер хмыкает ему вслед. — Забей. — Тебе не стоит находиться рядом с алкоголем. — Тут половина уже поддатые. — Алиш- — Заткни мамку, а. Скинув очки, Моргенштерн одним воздушным движением падает на диван. Чуть помедлив, Андрей повторяет за ним, и теперь они на пару таращатся в белоснежный потолок. — Андрюш? — М? — Что по планам у нас? — Саунд-чек начинается. Пойдем знакомиться с группой. Я слышал, один из них прекрасно импровизирует на басе. — Разъеб. — В их расписании, правда, не сказано, после кого мы идем. — Хуй с ним. Пойдем знакомиться. А еще нужно разнюхать, кто тут укладывает волосы... Все это так интересно. Так по-новому. Раньше перед саунд-чеком всегда было выделено время на попойку. Ну, на ее начало. Теперь же, когда на алкоголь и связанные с ним ритуалы больше не нужно тратить времени, пропала та удушливая теснота. Можно поесть, почувствовав каждый элемент любого сложного вкуса; можно еще раз подсесть к Собчак и посмеяться над жили-были; можно даже тиктоки снять, так-то. Красивые, на каком-нибудь разъебном фоне — например, с гигантскими горами, видными здесь из каждого окна. Раньше весь мир был таким пресным... Сейчас же наоборот — наверное, даже слишком яркий. Расправив крылья вместе с футболкой-вермишелью, Алишер хватает в одну руку бутылку минералки, а в другую — плечо саунд-продюсера. Посмеявшись над какой-то глупостью, они оставляют Азиза болтаться в коридорах, а сами отправляются туда, куда Моргенштерна вели все в жизни дороги. На сцену.

🍷🌄🍒

Интерьер громадного помещения практически готов к съемкам; деловитые операторы уже натирают объективы видеокамер. Времени разглядывать хватает; атмосфера чувствуется даже сейчас, когда носишься, как ужаленный. В этом арт-пространстве Алишер никогда не бывал и, кажется, даже никогда о нем не слышал. Стекло, которое здесь заменяет стены, покрыто легкой матовой дымкой, создающей эффект рассеянного молочного света. Все пространство залито непередаваемо прекрасным голубым светом, который, Алишеру казалось, может только присниться. Потолка нет вовсе — на стальной каркас натянута полупрозрачная мембрана из технического шелка, легко колышащаяся от потоков воздуха. Сквозь нее преломляется и рисуется по-новой настоящее небо — великолепное, ничем не заменимое. Рождается любопытная дилемма: ты снаружи или все-таки внутри? По периметру павильона драпированы огромные полотнища из эко-тканей — изумрудный шелк, голубой шифон, сгущенная алькантара. Эти ткани слабо колышатся от спрятанных в полу вентиляторов, над которыми сейчас колдуют электрики. Тут и там рассыпаны искусственные цветы. Сама сцена получилась лучше всего. Алишеру достаточно одного беглого взгляда, чтобы понять — это оно. Под стеклянным полом струится канал со сверкающей водой, в которой отражается небо, создавая иллюзию реального полета. Рассыпанные вокруг столики, покрытые скатертями того же цвета, что и потолок, прекрасно растворяются в пространстве и не создают неприятного ощущения тесноты, как это часто бывает. Великолепно. Целый час проболтав с организаторами под запевания Крида, Айсгергерта и любимого Леши, Алишер всходит на сцену и сам. Заряженный энергией впрок, он бросает взгляд на белоснежные горы — головокружительная высота, на которую он, слава Богу, по сей день вхож. Передвигаясь чуть ли не вприпрыжку от неприкрытого восторга, Моргенштерн оказывается затянутым в настройку оборудования. Ребята, обеспечивающие сегодня аудио — настоящие профи. Андрей быстро находит с ними язык, так что Алишеру только и остаётся, что удовлетворительно кивать на один ползунок за другим. — У тебя в программе только рок, правильно понимаю? — спрашивает тот самый парень, которого хвалят за бас. — Ага. — Прекрасно. Будешь выделяться. — Как всегда, — подмигивает Утренняя Звезда. По-другому попросту не бывает. Новоиспеченный коллектив берется за бакелитовые гитары. Одно из лучших решений в жизни — вернуться в рок. Об этом были мысли еще во времена, прости Боже, трэп-хауса. Парочка не обделенных умом человек советовала ему сделать это намного раньше. Алишер топил за полярные идеи — слишком уж прикипел к коммерческому звуку, так что вообще не торопился вкладывать в свою музыку хоть что-то личное. Ситуация так и не поменялась вплоть до «LAST ONE», вышедшего в октябре 2022 года, в расцвет депрессии, спровоцированной, ну... Кое-какой мелочью. В двойном альбоме, как и в «LAST ONE», были предприняты робкие попытки заглянуть самому себе внутрь. Спойлер: нихуя не вышло. Не екало и не женилось до первого смелого шага — трека «Последняя Любовь». Попало точно в цель. Все чарты вновь были в звездных руках. Но это все еще была коммерция, чего не скажешь о тех треках, которые сейчас кричит Алишер со стеклянной сцены, кричит так, будто перед ним полный стадион, а не Даня с Лешей, жующие твикс. Нет, «ДОМ», «ПОВОД», «КРАСНЫЙ ФЛАГ» — вот, где осталось сердце. Каждый из его потрепанных кусочков. Здесь и только здесь впервые подал голос Алишер, а не Моргенштерн. Забавно, что этот альбом в итоге стал самым популярным за всю его крышесносную карьеру. Талант не пропьешь. Растянув последние аккорды «Пустого вокзала» до такой высоты, что те пофлиртовали с облаками, Алишер удовлетворенно позволяет стойке рухнуть на пол. Наскоро смахнув парочку хрустальных слезинок, он удовлетворенно переглядывается с командой. — Бомба, — на выдохе произносит Андрей, разжимая струны. В попытках отдышаться удается лишь кивнуть. Ядерная.

🍷🌄🍒

Вдоволь насмеявшись в хорошей компании, Алишер оставляет Андрея в компании местных гитаристов, которые так запали ему в душу, и, взяв под руки Даню с Лешей, возвращается в гримерку. Теперь он не только растрепанный, но ещё и взмокший; наверное, не стоило начинать день в парадном. С другой стороны, каждый день нужно проживать, как последний. Кто знает, что судьба готовит на ужин. — Когда же ждать «Комплекс полноценности»? — спрашивает Алишер, то и дело дёргая Даню за волосы и получая справедливо возмущенные шлепки по лопаткам. Леша недовольно закатывает глаза. — Заебали. Скоро. Сам-то планируешь что-нибудь выпускать? — Это вдохновение нужно. — Судя по твоим глазам, у тебя его жопой жуй. — Леш, — Даня отбивает очередную атаку на свои волосы. — Он просто объ-е-бан-ный! Таких счастливых глаз не бывает. Да нет, бывали когда-то. — Я вечный торчок, — довольно утверждает Алишер, хватаясь за ручку от своей комнаты, но не отпуская волосы Дани. — Леша, он меня домогается! Сворачиваясь в один лохматый клубок, парни влетают в гримерку. Чудом не снося столик, они шутливо дерутся, сопровождая каждое движение ласкающим ухо матом. Чуть не споткнувшись об Азиза, тихо сидящего на стуле, Алишер летит к французскому окну — к нему прилип зажатый в угол Даня. — Леша! — кричит маленький Узенюк. — Спаси меня! Элджей только хмыкает, присаживаясь возле Азиза. — Лень. — Эй! — Боишься? — подначивает Моргенштерн. Расправив плечи, он застывает в шаге от мальчишки и щурит, кажется, чернеющие глаза. Лисий оскал; кончик острого языка быстро скользит по контуру губ. — Пиздец как! — истерично смеется Даня, мчась в атаку. Он пытается сделать проход в ноги, но шансов ноль. Алишер слишком много времени провел в спорте, чтобы дать себя тронуть хоть кому-нибудь. Довольно хмыкнув, он перехватывает Даню в полете к своим коленям, и тот уже через миг оказывается перекинутым через огромное плечо. — Эй! — дергается Узенюк, хорошенько отбивая кулаками по широкой спине. — Леша-а-а-а! В ответ от брата лишь одно — заливистый смех, смешанный с дымом арбузного айкоса. — Друзья, — хаос, в котором Алишер принимается крутиться вокруг своей оси, параллельно щекотя Даню, разрывается странным тоном Азиза. Только сейчас влетевшие обращают внимание на определенную замкнутость, навалившуюся на телохранителя. Растерявшись, Алишер перестает крутиться, а Даня обмякает на его плече, перестав придавать значение своей странной локации. — Что случилось? — ведет бровью Моргенштерн. — Тут такое дело, — начинает Азиз. И молчит. — Ну? — первым не выдерживает Леша; недовольно фыркнув, он перекрещивает флюоресцентные ноги. — Че такое? — Я... встретил Славу в туалете. Ой. Ой-ей. Три красноречивых взгляда немедленно летят в алишерово лицо. — Он со мной не поздоровался, — загробным тоном договаривает Аминович. — Так, — на лице Алишера рождается рассеянная полуулыбка. — И дальше что? — В смысле? — округляет глаза Азиз. — Он. Со мной. Не поздоровался! Не знаю, заметил ли... Блять. Моргенштерн возвращает Даню на землю и недовольно фыркает. — Слушай, зачем пугаешь? — бурчит Утренняя Звезда, падая на первый попавшийся пуф. — Он здесь, — тихо тянет Даня, шагая к брату ногами, вдруг заходившими ходуном. — Он всё-таки пришел! Я писал ему, он говорил, думает... — Ну да, — ничего не понимает Алишер. — Он был на афише. Логично, что он пришел. Что с ебальниками? — Мы это... Думали... — Да что вы там такого думали? Цирк какой-то. Алишер откидывается к окну и упирается в стекло мокрыми кудрями. Азиз не открыл Америку. Америка была открыта несколькими днями ранее, когда Алишер сел покопаться в списке участников, и впервые за о-очень долгое время нашел рядом со своим именем его. SLAVA MARLOW. — Мы... За тебя переживаем, — до ушей доносится ответ Элджея. — А что, есть какая-то опасность?

🍷🌄🍒

— Пошел нахуй, кто бы ты ни был! На великолепных черных штанах, размером с парочку галактик, распласталось мокрое пятно, которое оставила пролетевшая перед носом Тойота. Теперь этот нос Слава повесил. Сука, блять, нахуй. Ну и говно. Парковка площадки забита до отказа; пришлось изрядно повоевать с администрацией, чтобы впихнуть Рейндж-Ровер. Ну и что, что Марлов опоздал на два часа? Это не отменяет того факта, что за ним должно быть зарезервировано место. И не в самом конце парковки, откуда он не смог прийти, не замарав штаны, а нормальное. Человеческое. Но нет, на человеческих местах стоят какие-то придурские Бентли и Ламбы. Настроения нет совершенно. — Эй, — доносится мягкий голос. — Расслабься, парень. Олег Савченко кладет руку на славино плечо, и только так становится чуточку менее противно. Сегодня Слава без зазрения совести присосался к ЛСП. Он рос на этих треках, и эти треки почти не ассоциируются со всяким неудобоваримым бредом. Собственного сопровождения он так и не нашел: пиар-менеджеры разбросаны по стране и миру, у Игоря и Эльдара горят проекты, а маме с бабушкой задержали загранники. Не вышло. Еще были Узенюки... С ними как-то не захотелось. — Три тысячи баксов, — ноет Марлов, оглядывая пятно с новых ракурсов. — Чтобы случилось вот это. — Странная затея — ехать сразу в парадном. Тебя забыл спросить. Ехать на данное беспонтовое мероприятие, так и еще переть на него сменку — последнее в списке славиных желаний. Сегодня ему не хочется совершенно ничего. Абсолютно. Ну, может, только бокал белого полусухого — это всегда можно. Да он бы и не поехал, если бы сюда, словно тараканы, не сползлись все те, с кем запланированы фиты на выходящем через несколько дней альбоме «Эльф 1». Он нихуя не дописан, если интересно. Отлично продвинут. Несколько отчаянных спин забиты огромными татуировками, полностью смоделирован и отшит узнаваемый мерч, записано интервью с Ксенией Собчак, которое отлично приурочится к выходу, выпущен на площадки трек «Не забыл»... Отлично продвинут, да. Но не дописан. Перо не идет с «Тузика». Лирика это все. Слава никуда не денется и как-нибудь допишет несчастный «Эльф», а сегодня займется промо. Подарит несколько футболок, попросит репост, договорится о парочке коллабораций пост-фактум... Обкатанная схема. Скучно? Да. Дешево? Возможно. Но обещания были розданы, а есть тоже на что-то надо. Видимо, теперь надо и на штаны. Фу. — Идем, — подгоняет Олег, собрав всех своих попутчиков вместе. — Саунд-чек уже заканчивается. Нахуй он нужен. Слава послушно плетется за компанией. Если бы он знал, если бы он только знал о нем чуть раньше... Если бы он прочитал списки сам, а не доверился словам беспечного Сени Салуки о том, что «тут как раз все с «Эльфа» и Егор Крид», подобного столкновения можно было избежать. Но нет же, в компоте звёзд никуда без Утренней. Как всегда. Выпустили из рехаба, он тут как тут. За своим куском славы. Ну конечно. Серо отшив прессу, Марлов просачивается в сумасшедший коридор. Выдавив улыбку Олегу, он добирается до своей гримёрки, куда, слава небесам, принесли правильное вино. Тяжёлый вздох; сумка с глупостями швыряется на диван и тонет в подушках. Если это ебучее пятно сейчас не отстирывается, Слава прямо со сцены посылает весь мир нахуй. Из бутылки вина со свистом выскальзывает пробка. Квартет глубоких глотков прямиком из горла; рука сама тянется в карман за дудкой. Не удосуживаясь вытереть губ, Марлов делает несколько воздушных затяжек и плетется к туалетам. По пути ему попадается Егор Крид. Дурацкие улыбки, дурацкие приветствия, дурацкие разговоры ни о чем и жалобы на то, что Егора не позвали на «Эльф 1». Еще попадается Ксюша Собчак, а вместе с ней — дурацкий Сеня Салуки. — Чувак! Выглядишь бомбово! — Сеня обводит восторженным взглядом лонгслив с татуированными рукавами и звездные цепи. У меня пятно на половину штанины, долбоеб. — Спасибо. Ты тоже ничего. Просторный туалет встречает суматохой из черных спин. Не обращая ни на кого внимания, Славик вооружается свернутым в рулон полотенцем и встает к раковинам. Горячая вода попадает на руки, заставляя чувствовать хоть что-то. Прямой взгляд в собственное отражение. Да уж, так себе. Уголки глаз просятся вниз, губы с какого-то перепуга колотятся, а скулы провалились куда-то в челюсть. На голове происходит сущая сумятица, и только чистота волос спасает общую картину. Ну, тут, вроде, должны работать визажисты. До начала съемок остаётся около часа, так что должно успеться. Сейчас бы пятно отмыть. Задрав ногу, Марлов без тени смущения сует щиколотку в белоснежную раковину. Он спиной чувствует на себе придурские взгляды, и это, в совокупности с вином, которое поступило в организм значительной порцией, начинает вызывать покалывания в сердце. Страшно подумать, что именно за взгляды там, сзади. Каких уебков только этот Свет не носит... ...Возле соседней раковины вырастает гигантская фигура. Реально огромная, нахуй. Огромная черная фигура, которая, походу, парфюм уже шесть лет не меняет. Да быть не может. Слава всеми силами сдерживает истеричный смех. — Э-э, привет... — летит во взлохмаченную макушку. Ну нет. Нет-нет. Не-ет. Быть, нахуй, не может. Мысленно Слава оставляет от своей раковины только осколки. Черная фигура еще какое-то время мнется у раковины; кажется, моет руки раза четыре, а потом, промямлив еще что-то, наконец съебывает. Марлов не удосуживается ни глаз поднять, ни рта раскрыть. Ни в одной из Вселенных. Ни за что. Двадцать минут возни со штанами спасают положение. Ладно, так уж и быть, высылать нахуй всех Славик не будет. Вышлет половину. Усердно умывшись, он бессовестно оставляет полотенце в раковине и торопится назад, к вину и тиктоку. У туалета ловят. Не два метра, пахнущие тройным одеколоном с первых дней работы телохранителем, да и слава Богу. — Слава! Привет! Даня Узенюк стрелой летит обниматься. Едва ли успев сориентироваться, Марлову удается устоять на ногах. Друзья зависают в проходе, вынуждая остальных протискиваться в половину проема. Что-то происходит. Что-то прикольное. Так внезапно почувствовав знакомые прикосновения, Марлов неожиданно для себя тает. Сердцевидные губы улыбаются сами; злые руки добреют и обвивают чужую шею. — Ты как? — ...Штаны стирал. Узенюк отстраняется и с любопытством ведёт взглядом по шароварам. — Э-э... Как? — Вот так. В раковине. Какой-то урод меня забрызгал. Чайные глаза проносятся по другу. Они виделись не так давно, но все равно заметны изменения. Даня прекрасно одет; кажется, он стал еще больше похож на своего брата. Вместо дред-червячков у него теперь что-то в стиле вульф-ката, а лицо полностью перестало быть детским. «Возмужал» — слово не то, но вот «повзрослел» — определенно. — Так как у тебя дела? — повторяет вопрос Узенюк. Вдвоем они устремляются вдоль по коридору. — Нормально, — пожимает плечами Слава. — Я не выспался, так что мне нужен визажист и, пожалуй, отпариватель. — Что, будешь свое разбитое лицо отпаривать? — Ничего оно не разбитое. — Мне виднее, — упрямится Даня. — Ну и ладно. Недолго молчат. — С кем приехал? — пытается разбить лед Узенюк. — С Олегом ЛСП. А ты? Блять. Дурацкий вопрос. — С Лешей и Аней, с кем же еще, — хмыкает друг. — Леша даже здесь решил арендовать Ламбу. Не может он на обычных машинах... Зато красивая. И прыткая. Как он сегодня на ней в повороты... Так вот, кому отдали человеческие места. — Дай угадаю, — перебивает Слава. — Закусился с Бентли? — Ну... — Понятненько. — Слав. Они одновременно замирают, как вкопанные. Даня делает вдох поглубже, а Марлов скучающе ползет взглядом по украшенными картинами стенам. — У тебя точно все нормально? Ты выглядишь грустным. Если ты хочешь поговорить о- — О чем же, м? И снова это резкое перебивание, всякий раз разрушающее попытку построить хотя бы хлипкий мост. День прошел, число сменилось, а продолжения подобных фраз слышать по сей день абсолютно не хочется. Даня, кажется, теряет всякий запал. — Ни о чем, — сдается он. — Слушай, мне, наверное, пора. До съемок всего ничего, а я еще у визажиста не был. Тяжело. Славик сам не понимает, почему в данный момент Даня ему настолько претит. Нового открытия ведь не было: Марлов был в курсе, что за круг общения существовал у Узенюков на протяжении всех шести лет. В другие дни это, как ему казалось, вообще его не задевало... Странный сегодня день. — Хорошо, тогда, ну, не отвлекаю, — жмет плечами друг. — Увидимся в зале, ладно? Поболтаем ещё. — ...Ага. Только бы не. Собрав в кулак остатки приличий, Марлов обнимает Даню еще раз и, расставшись, почти вприпрыжку несется к вину, брошенному на произвол судьбы. Еще пара квартетов глотков — и все точно будет по зубам. Обязано быть.

🍷🌄🍒

До начала съемок осталось двенадцать минут, так что в общей гримерке практически пусто. Десяток трюмо брошен в творческом беспорядке; на полу сплелись в косички провода дюжины фенов и не выдержавшие напора силиконовые резинки. Их осталось трое — сбивающаяся с ног визажистка, угрюмый Славик и недовольный звукорежиссер с горстью бумаг. Муссовый запах забивает нос подчистую, вынуждая то и дело чихать. Тональник, грамотно разложенный на лице, просится прочь. Местный бальзам почему-то не увлажняет губы, а наоборот сушит. Все не то. Еще и орут сверху. — Что значит «не буду исполнять»? — пыхтя, возмущается звукорежиссер. — То и значит. Этих треков не будет. — Люди ждут именно их! Ладно люди, у меня группа готова к ним, в первую очередь! И ты мне говоришь это за двенадцать минут? — Я- — Мало того, что ты не пришел на саунд-чек, и твоими треками занимались третьи лица, — причитание только разгорается. — Так ты еще и убираешь половину времени, на тебя выделенного! И что ты представишь? Трехлетнего «Тузика»? Заебало. — Нет, хорошо, допустим, мы выбросим из программы «Запретить», — прыгающий голос смешивается с сухим пыхтением Дайсона. — Но «Я не могу тебя найти» — ты совсем с ума сошел? Это еще и саундтрек! Люди его знают! Люди его любят! А ты просто... — Слушайте, — кое-как сглотнув крик, доведенный до грани Слава поворачивается к звукарю. — Я сейчас вообще не выйду, и все. — Как это? — округляются противные губы. — Каком кверху! Ну, немного крика все-таки осталось на языке. Куда без этого. Этой злостью, поселившейся в организме много лет назад, пропитана каждая мышца, связка и косточка. Склока продолжается ещё какое-то время, и в итоге звукорежиссёр убегает ни с чем. Может, он бы и смог продавить Марлова, если бы пригрозил чем-то в роде включения плюса этих треков или типа того... Однако ему просто приходится убежать, когда до начала остаётся пять минут. Тем лучше. Добившись своего, Марлов становится чуть более спокойным. Он перестает возиться в руках визажистки, и та наконец подбирается к погустевшим прядям на лбу. Прикрыв глаза, Славик молча катает в голове мысль о том, что в свое время сподвигло его не только написать подобные треки, но и решить с ними выступить. Все воспоминания какие-то размытые... Минувшие годы смешались в некую массу со странным запахом и привкусом. Вчерашнее кажется столетним и наоборот, а все, что когда-то казалось определенным, автоматически поддается сомнению. Воспоминания о треке «Запретить» сами собой связываются с воспоминаниями о Карине. Странно вспоминать ее вот так, в Грузии под белым вином. Они уже год с лишним не вместе, а для медийки еще дольше. Ох, как же тогда летали тарелки. Это ж надо было, сходиться пять раз. Даже пытаться жить вместе, надо ж было. Думать, что Карина семья — надо ж было... Как же хорошо, что прошлое не может вырваться из головы в реальность. — Извините! А не будет лака? Я в третий раз растрепан...

[ CRACK! ]

В самую блядскую дверь в этой жизни вихрем врывается самая блядская в мире фигура с самым блядским в мире голосом. Самым. Блядским. В мире. Голосом. Этот голос, звучащий настолько ярко и судорожно знакомо, выбивает кислород из лёгких подчистую. Марлов коротко дергается под плойкой — та соскальзывает и больно ужаливает лоб. Сука. Сука. Сука. Пока визажистка буднично подсказывает, где найти нужный спрей, Слава стискивает зубы до неприятного скрежета и вжимается в кресло настолько, будто в вагончик роллеркостера сел. Сука. Сука. Сука. — Две минуты до старта, а я снова как черт выгляжу, — смеются там, за спиной. — Прекрасно выглядите, Алишер, — улыбается визажистка, оборачиваясь туда, к нему. Сука. Сука. Сука. — Спасибо! Вы тоже безукоризненны. Побегу. Миг, и эта блядская дверь оглушительно хлопает. — Вы слишком низко, — жалуется визажистка, возвращаясь к делу. — Я не дотягиваюсь до Вас. Сглотнув полный рот ядовитой слюны, лопатки Славы затравленно ползут вверх по креслу. Лоб просто отвратительно жжет. И сердце. — Вы меня обожгли. — Боже, простите! Где? Вы просто не сказали... Ну вот. Как всегда виноват он.

🍷🌄🍒

Тбилисская сцена сияет ослепительными фанфарами уже второй час. Многомиллионные объективы катаются по рельсам в идеальном синхроне друг с другом, то и дело поглядывая на заполненные столики перед выступающими. Смертельно опьяняющий коктейль из музыкальной богемы СНГ постоянно разражается то на аплодисменты, то на оживлённое улюлюканье. Многие треки оказываются спетыми в завораживающий унисон. Громкая музыка жует перепонки; прямо-таки клуб, только не ночной. Пока что. За стеклами уже розовеет. Вкусная еда, которую, наверное, поставили для картинки, за одним из столов бесстыдно уплетается за обе щеки. Алишер прижался плечом к Азизу, который объелся часом ранее, и теперь он наслаждается ангельским пением Аники, параллельно всасывая длинную спагеттину. Объектив одной из камер то и дело ловит его занятную мордашку, и всякий раз, когда это происходит, сидящий рядом гордый Элджей, выпивший уже с пару бутылок игристого, корчит смешную рожицу. Даня тоже здесь, за этим столом. За двадцать минут он в третий раз вернулся от Славы. В третий раз со словами «это пиздец». Остальные пытались расспросить — результат нулевой. Узенюк-младший хранил преданное молчание и тихонько поедал бутерброды с красной рыбой. Странно это все. Не дает покоя. Алишер еще не видел Славу. Так вышло, что Марлов приземлился куда-то за его спину, так что пришлось бы оборачиваться. Сам жест проблемой не был; здесь сыграл азарт. От Андрея, породнившегося с местной администрацией за считанные часы, Моргенштерн узнал, что он выступает сразу после Славы, а сам Слава идет... Ну, минуты через три. После Аники. И все, как в старые-добрые. Слава Мэрлоу, Моргенштерн, Элджей, а за ними Крид с Тимати. В целом-то логично, но... — Даня! — зовет Алишер. Скептически прищурившись, Узенюк-младший все же тянется через стол. — А с кем он сидит? — Кто? Моргенштерн недовольно переглядывается с Элджеем. — Хуй знает даже. Айсгергерт. — Че ты несёшь? — С КЕМ СИДИТ СЛАВА? — орут они с Лешей в унисон. Красная рыба с бутерброда чуть не вываливается в миску с оливками. Даня недовольно щетинится. — Вы чё орёте? Придурки! — Прости. — Один он сидит. Ну, с какими-то секьюрити. Без понятия, кто они. Ой. Как же хочется обернуться. — Ему грустно! — не выдерживает Даня. Шмыгнув носом, он забывает про бутерброд и, схватив стул, переставляет его ближе вместе с собой. — Он выглядит очень подавленно, ребята! Он не хочет со мной разговаривать, а еще постоянно говорит, что я мешаю ему смотреть выступление. Я вообще ничего не понимаю... — Да что тут понимать, — обрывает его брат. Леша вздыхает и, отставив бокал, тяжело опускается на спинку стула. — Как еще-то. Алишер было размыкает губы, чтобы вставить свои пять копеек согласия, но не успевает. Размыкаются другие губы, — ведущего, — и громкий живой голос выражает благодарность Анике. Ребята ненадолго забывают о теме разговора; все четверо вскакивают со стульев и громко визжат и хлопают. Даже Азиз прыгает. Во дела. Когда громогласные аплодисменты стихают, ведущий поправляет галстук и, в очередной раз упомянув спасение цветочков и кустиков, объявляет то самое имя. — Встречайте: без сомнения, один из лучших музыкальных продюсеров в России и странах СНГ — Слава Мэрлоу! Фанфары, визги, вой. Ну, вы знаете. Только не от нашего стола. Нет, за этим столом время замерло. У всех перехватило дыхание, и даже Утренняя Звезда спряталась за черную тучку. Во все глаза компания следит за крохотной фигурой в огромных штанах, рваными движениями выпархивающей на сцену. Ну вот, Алишер наконец-то его увидел. Он по-прежнему самый красивый. Ну, типа вообще. Самый-самый. Са-амый. Улыбка тут же завоевывает мерцающие алишеровы губы. — Ну и штаны, — посвистывает Леша. — На свои посмотри, — тут же фыркает Моргенштерн. — Я хотя бы не гей. — Многое теряешь. — Все сказал? Нервно посмеялись. Сели. Ведущий продолжает болтать о цветах и пожертвованиях, пока Слава, встряхнув облако волос, возится с микрофоном, упиравшимся ему в лоб. Элджей торопливо усаживает Аню возле себя и отвешивает ей целую гору комплиментов, пока Даня, сам того не замечая, почти вгрызается в предплечье Азиза, а Моргенштерн... Забыл про дыхание и теперь просто смотрит. Голубые бабочки скандалят с пережеванными спагетти до кровавых луж. Что же будет, когда он... Звучат первые ноты трека «Я не могу тебя найти». Это что, в реальности происходит?.. ... Нет. Ну конечно, нет. Стоит музыкантам только взяться за струны, как Слава тут же разворачивается. Чудом не уронив стойку, он поднимает руки и показывает огромный крест в сторону группы. Вот как. Растерянно переглянувшись, гитаристы и синтезаторщик послушно затихают. Алишер прекрасно видит, как нервно Славик дергает собственные рукава, как раздражённо он идет в сторону аккомпанемента. Смущённый ведущий занимает не менее смущенную паузу занятной фразой. — Что ж, этот цветок, кажется, пока не распустился. Поаплодируем, чтобы он скорее раскрыл лепестки! ...Он уже распустился. Алишер видел. — Что за невнятная возня? — бурчит заскучавший Леша. Аника недовольно бьет его по плечу. — Ты что, не слушал этот трек? — она театрально закатывает глаза. — Слушал. А что там? Моргенштерн трепетно навостряет ушки. — Ты дебил? Вообще ничего, Леш, — устало фыркает Аня. — Вот ты как всегда! — Да что я? Неужели, правда. — Меняет программу, — многозначительно выдает Азиз. Алишер ведет по нему выразительным взглядом. — Да ну? — до ужаса фальшивое удивление. — Правда? — Ну да. Они начали одно, а потом он сказа- — Азиз... — Да что? Ты сам спросил! Остается только отмахнуться. Тем временем, на сцене заканчивается разборка, а вместо нее рассыпается по головам трек «Я в деле». Мощнейший разгон, смешанный с живыми гитарами... Трэвис Скотт в Монтане, не меньше. Голова сама тянется качаться. — Просыпаюсь каждый день как будто в новом теле... — агрессивное пение Славы неожиданно смешивается с шепотом Азиза. Да ну нахуй. Текста даже Алишер не знает. Да блин... Тут и все Узенюки подпевают. Он один молчит. С другой стороны, а чего от него хотели? Наверное, все сломалось с астрами. Тогда, в далеком двадцать втором году. Кажется, хоронить звезды оказалось плохой идеей — в букет случайно попалось Солнце. Вроде бы, все хорошо тогда закончилось. Поговорили по ебейшим душам. Расставили все точки над i. Все друг другу простили. Закрыли тот самый гештальт. Не самым порядочным образом, правда. Ага. Чтобы Алишер пришел домой после злополучных астровских похорон и обнаружил сначала отсутствие флешки, а сразу следом — себя в черном списке абсолютно во всех соцсетях, что только у Славы были. Очень примирительно. Отлично помирились, на жирную пятерку с плюсом. Алишер тогда немедленно ответил тем же, правда, перед этим выплеснул эмоции в «Се ля ви». Спрятал все за недавним разводом с Диларой. Прокатило. Всегда прокатывало. Одни из вечных вопросов внутри кудрявой головы за четыре года не изменились: в тот роковой день Славик хоть где-то не солгал? Или как? Чего же он тогда все-таки хотел? Не хочется верить, что сделать больно. Ну и вот... До злополучных слов Лизы о «Запретить» руки к творчеству Марлова не тянулись. Ну ладно, разве что немного... Слишком уж сильна была обида на такую жестокую точку. Было вообще ни до чего весь две тысячи двадцать второй год. От отношений как феномена претило в целом. До Лизы. Но там свое ебашило. Там вообще... Боже, вот бы забыть этот эпизод навсегда. Туда даже в голове оборачиваться стыдно, что уж говорить о каких-либо материальных напоминаниях. Огромная эйфория сменилась всмятку разбитыми внутренними органами. А потом, когда эти органы кое-как срослись, начали поступать робкие кусочки информации о нем... Однажды Дилара обмолвилась, что в Карину летали какие-то тарелки. Алишер, конечно же, не собирался верить. Он Карине никогда не доверял, всегда в ней было что-то... Не то. В плохом смысле игривое. Но позже, когда об изменениях в характере Славы заговорила не только Дилара, но и, прости Боже, Булаткин с Джараховым и Узенюком-младшим... Короче, ко дню сегодняшнему трек «Запретить», смешанный в одном стакане с «Я не могу тебя найти» был переслушан примерно сорок два раза по сорок два раза. Были только теории... Робкие теории. Ничем не подкрепленные робкие теории. Ничем не подкрепленные робкие теории, которые не обсуждались даже с Диларой, которой, кстати, сейчас пиздец, как хочется позвонить, потому что спагетти проигрывают бабочкам всухую. — У него на «Тузике» есть трек «Забуду», слушал? — тянется к Алишеру Азиз. — Нет... Трек «Я в деле» сменился на «Снова я напиваюсь». Наглотавшись воды и облившись остатками, Славик встряхивает штаны и залетает на самый въедливый в мире бит с самым въедливым в мире флоу. Сейчас, правда, даже это — услада для ушей. В голове вспархивают воспоминания о дне, когда этот хит был выпущен на площадки. «— Не усну, ты прав... — Славик не успевает поймать взгляд Алишера, потому что тот уже отвернулся и переключил внимание на верхнюю одежду, которую пришло время снять. — Слушай, а ты... не хочешь посидеть вместе?.. Поговорить там, типа того. Ещё месяц назад Алишер бы всё отдал за такое предложение. Он бы схватил инфаркт от счастья, потерял связь с Землёй и, разумеется, блять, согласился. Он целый год, считай, наслаждается обществом Славы. Но теперь, когда... Когда есть прелестная альтернатива получить равноценные, превалирующие над другими эмоции, день сегодняшний и эти тёмные глаза, которые никогда не были и не станут доступными, уже не интересуют. — Я спать. Солгал; я забываться.» Как дешево. Алишер мотает головой, отгоняя порочную пыль прошлого. Взгляд черных глаз возвращается в настоящее, прямо в искаженное эмоциями, знакомое наизусть лицо. Сейчас бы одного. Поймать в свой взгляд его. — Хорошее время было, — смеется Элджей, качая головой в бит, пока восемьсот восьмой потряхивает края скатерти. — Хорошее — и без меня? — шутит Аника, встряхивая дреды возлюбленного. — Без тебя, конечно, не то, — Леша, будто кот, льнет к руке. Алишер слышит странный треск. Без тебя тоже. «Снова я напиваюсь» заканчивается ожидаемым шквалом аплодисментов, и начинается третий трек — «Нет проблем». Нужно сказать, что становится даже весело. Когда малыш врывается со своим куплетом, а малыш побольше принимается скакать по сцене с задранными руками и даже, боже мой, улыбается, сердце Алишера принимается знакомо трепетать вместе с грудной клеткой. Перформанс удается славным — несколько звезд тоже вскакивают со своих мест и принимаются дурачиться под объективы видеокамер. Площадка ходит ходуном; кажется, даже море за стеклом смеётся своим глубоким басом. «Как у меня дела? Как видишь, все в порядке!» Здорово, правда. Лишь бы до сих пор было правдой. Жаль, что это длится всего пару минут. Закончив выступление лучезарной улыбкой, Марлов удовлетворенно возвращает микрофон в стойку. Ведущий что-то шепчет ему на ухо, но Слава мотает головой и, сделав задорный полуоборот, скачет прочь со сцены. — Что ж, — заходится новой аркой ведущий; он принимает заговорщицкий вид и многозначительно стреляет взглядом по лицам присутствующих. — Все мы знаем, кто должен быть следующим. Ой. О-ой. Забыл! — Я? — осеняет Алишера. Через миг в лопатки хорошенько бьет Леха. — Беги! — Кудри не растрепались? — Блять! Беги уже! Вскочив, как ужаленный, Моргенштерн несётся к сцене под, кажется, запрещённые на законодательном уровне слова. — ...Если есть Слава Мэрлоу, то рано или поздно рядом есть он — всеми любимый Алише-ер Моргенште-ерн! Мамочки. Похуй на всех. Лишь бы в них кое-кто затесался. Все эти мысли летят неопределенным ворохом и не задерживаются в голове надолго. Наскоро расправляя брюки и футболку, Алишер пересекает зал по левую его сторону, параллельно пытается вспомнить, в каком порядке он исполняет треки, что именно ему сейчас стоит сказать, ну и... Блять! Чайный взгляд бегущего прочь от сцены мальчика на короткий миг ловит другой, рассеянный черный. Плечи расходятся в миллиметрах. Секунда — большущие штаны улепетывают на метры за спину. Он отдаляется так быстро, будто растворяется, а не уходит. Он только что был в миллиметрах... Сцена. Фанфары поджигают копну волос и острые скулы. Аплодисменты даже не приходится заслуживать — весь зал заходится в них в момент, как первый кроссовок касается ударопрочного стекла. Талант не пропьешь. Улыбаясь, Алишер уверенными шагами сокращает расстояние между ним и ведущим. Теплое приветствие; этот парень знаком с прошлой поездки в Грузию. Славный малый. Да все сейчас кажутся самыми славными. В отличие от большей части выступивших звёзд, Моргенштерн отмалчиваться не собирается. Ему всегда было, что сказать, а теперь — подавно. После рехаба он загорелся идеей того, чтобы как можно больше донести. Выдать. Отдать. И раз в его руке есть рупор — он обязательно будет использован. Так что, приосанившись и подмигнув Андрею, Алишер терпеливо поднимает стойку с уровня ключиц, и заговаривает. — Ну что, всем огромный привет, друзья... Обводит взглядом зрителей. Крид с Тимуром подозрительно довольно улыбаются, Ксюша Собчак снимает происходящее в вертикальном формате, а Олег Савченко активно переговаривается о чем-то с Васей Бастой. Свой стол в лучших традициях хомячит и нажирается. Леша, похоже, дошел до состояния, в котором он уже и Дане льет (Дане уже двадцать два, но Леша по-прежнему запрещает ему алкоголь. Пытается). А вот за родным столом... Родные глаза спрятались в бело-лунном экране айфона. М. Ну ладно. — Я очень рад всех вас видеть, — слова льются из сердца. — Как вы знаете, с вами у меня теперь свидания ограничены. Сами понимаете... Видали, короче, как я дал по съебам. То ли ностальгирующий, то ли тоскливый смех из зала. — Много воды утекло, в общем. Чего только не было. Я увидел много стран, много людей и много мероприятий... Скажу вам честно: некоторые из них мне очень понравились. И все же... Неожиданно в горле появляется предательский ком. — И все же ничего лучше этого у меня не было. Сегодня... Сегодня пошел пятый день с момента, как я покинул реабилитационный центр. Его заслуженно перебивают аплодисменты. — Спасибо. Спасибо, правда, — взгляд становится смущенным и прячется в пол. — Я чист уже вторую сотню дней. Полностью. Чист от той дряни, в которой искал ответы на одни и те же детские вопросы. Да ну нахуй. Он поднял чайный взгляд. — И я чувствую себя прекрасно! — воодушевленно продолжает Утренняя Звезда. — Мне говорят, что я неплохо выгляжу, — эпатажно крутится вокруг своей оси. — Надеюсь, и вы это видите. И сегодня... Сегодня для меня будет большой честью принять участие в этом благотворительном концерте. В конце концов, природа — тот ещё источник дофамина, если отбросить моральные банальности про жизнь и еду. Дофамин и витамин Д — обожаю, нахуй. Чайные глаза снова плюхнулись в айфон. Эх. — ...Альбом «Alisher» был записан здесь, в Грузии. Обожаю эту страну! Был счастлив узнать, что концерт будет записываться именно тут. Так что, ну... Лучшее, что можно сделать — это хорошенько под этот альбом разъебаться. Согласны? И снова хор млеющих хлопков. — Ехала. Дайте-ка мне гитару! «КРАСНЫЙ ФЛАГ», «ДОМ», «ПОВОД», «АНТИДЕПРЕССАНТЫ». Эти треки один за другим, в приятной хронологической последовательности разносят концерт-холл в щепки. Трещит фундамент; если бы у помещения была крыша, она бы рухнула на головы. Каждая строчка от «В доме тихо, вечер будто вечность» до «И больше не надо, не надо, не надо...» бьют и в собственное сердце, и в миллионы чужих. Наивно полагавший, что слез в теле уже не должно было остаться, Алишер сопровождает этими самыми слезами каждый трек. Иначе быть просто не может: альбом чрезвычайно личный. Мало того, что сегодня он выступает перед теми, кто застал так много его эр... Он обнажает душу. Это разъеб, но, определенно, никакой не перформанс. Это вся его жизнь, завернутая в несколько коротких минут. «Антидепрессанты» заканчиваются с ослепительным визгом гитары в руках Алишера. Склонив голову к земле, он принимает очередной шквал аплодисментов, а сам пытается разглядеть кое-что сквозь промокшие насквозь кудри. В телефоне ли чай. К сожалению, ничего не видно; любимый стол из придурков решил встать в полном составе и, как следствие, намертво Славу загородить. Моргенштерн, конечно, несказанно рад тому факту, что Азиза пробило на детский трепет и слезы, но, сука... В рок-голове сияет знак вопроса. Исполнять ли «Пустой вокзал». Возможно, это своего рода шиза. Возможно, это чрезвычайно притянутая за уши теория заговора. Возможно, это даже отголоски алкогольного нарциссизма из былых времён. Но все же: почему Слава не исполнил свои два свежих трека? Чисто гипотетически. Максимально гипотетически. Не может ли быть такого, что два трека, в которых нет женских местоимений, которые без всякой на то веской причины оказываются проигнорированы Марловым в последний момент, которые сами по себе искрят гигантской душевной болью и, что главное, обращениями на «ты» оказываются проигнорированы потому, что их кое-что роднит с «Пустым вокзалом»? Кое-какая история. ...А может, все это и бред. Алишер вдруг смеётся с мысли внутри забитой чувствами головы: забавно было бы сейчас сказать что-то в духе «Этот трек посвящается любви всей жизни...» Было у них одно мероприятие в таком стиле. Плавали. Андрей хватается за первый аккорд «Вокзала», и тогда Алишер принимает решение окончательно. Как бы что ни было, эта песня близка не только ему, но и людям. Было бы безумно печально узнать, что кто-то не услышал свой любимый трек на столь крупном мероприятии. В конце концов, этот трек накладывается на миллионы разных историй так же хорошо, как на ту самую... Пальцы все быстрее бегут по струнам, а кровь — по венам. В грудной клетке становится совсем тесно, и в реальность происходящего становится верить все сложнее. Две тысячи двадцать пятый год. Я трезвый и пою тебе «Пустой вокзал» со сцены. Любимый припев подхватывается хором дрожащих голосов. Фанфары вдруг потухают, и вместо них остаётся лишь россыпь мобильных телефонов с горящими вспышками. Люди на глазах превращаются в звёзды — вот, оказывается, на что способна музыка. Улетая в космос от тех эмоций, что бурлят в теле стоградусным кипятком, Алишер падает на колени. Гитарный гриф протягивается к небу; туда же просится душа. Потерянный рай. Две раскаленные слезы сбегают под футболку, пытаясь, кажется, стереть те самые тату. Не выйдет. Сколько ни своди, навсегда останутся шрамы. Свобода. Именно она расцветает в этот миг, на этом прекрасном благотворительном концерте. Свобода стоять на коленях перед кем угодно, зная, что на эти колени ты выбрал упасть сам. Свобода петь о любви, любви прекрасной и вечной, в которую иногда так сложно поверить. Свобода разрывать голосовые связки на уродливые жгуты, отдавать их в аренду собственному сердцу. Свобода видеть. Свобода чувствовать. Свобода дышать. Ну, самому. Без ядовитых помощников. Когда «Пустой вокзал» заканчивается, аплодисменты прилетают вперемешку со всхлипами. Бедный Азиз, судя по всему, совсем уж расчувствовался, потому что Алишер успел заметить его, обнимающего Лешу и Даню одновременно. Что уж говорить, даже Тимати обратил взгляд к небу. А ведь помнит, что к чему. Пока Моргенштерн утирает слезы, к нему подходит сначала Андрей, а потом и восхищенный ведущий. — Невероятно, — кричат в микрофон. — Это было нечто! — Спасибо, я очень рад, — быстро кивает Алишер, не переставая прочесывать взглядом толпу. Азиз уже когда-нибудь сядет или как? — Алишер, ты и вправду очень изменился, — заключает ведущий. Его рука ложится на взмокшее плечо. — Знаешь, — продолжает он. — У нас немного урезалась программа, так что мы подумали... Может, есть настроение исполнить что-нибудь из предыдущих альбомов? Ой. — А что вас интересует? — мурлыкает Алишер, когда к его губам подносят микрофон. — Ну... Тебя окружили два твоих прекрасных компаньона — до тебя был Слава Мэрлоу, после тебя мы ждём Элджея. Это ли не легендарное трио? — этот тейк сопровождается восторженным визгом со столов. — Может, вспомним про еще одно «Как дела?» То самое... Алишер чудом не теряет улыбку с лица. Это что за рузик. Он что, новый две тысячи двадцать первый в коронавирусном бункере встречал? И почему все визжат-то? ...Да ну нахуй! Азиз сел, и наконец-то можно что-то, сука, увидеть! И видит Алишер пару чайных глаз, устремленных прямиком на ведущего; пару глаз, горящих таким характерным огнем, что все тут же становится ясно. На другое было странно рассчитывать. — Знаете, — Моргенштерн уже сам тянется к микрофону. — Идея, безусловно, прекрасная. Интересный был бы опыт. Но, пожалуй, оставим это на будущее. Знаете, что я бы вам предложил? — Что же, Алишер? — У вас найдется стул и акустическая гитара? Выкрутился истинным чудом. В общем, «Кадиллак» так и не звучит, а вместо этого по огромному залу эхом гуляет акустический «Янг Хефнер» — первое, что пришло в голову из трэп-дискографии. Он понравился публике еще пять лет назад, на МТС-лайве, так что прекрасно подходит и сейчас. Медленный напев и нежное звучание акустики успокаивают дьявольски бурлящую кровь. Три минуты своеобразной медитации — миссия сегодняшнего вечера, кажется, выполнена. Откланявшись в пол с десяток раз, Алишер забирает трепетное рукопожатие дебила-ведущего и уступает пьедестал пьяненькому Лехе. Ставшие ватными ноги бредут вдоль столов к нужному.

🍷🌄🍒

...Почему он решил, что нужный стол — это мой? Стоит Славе только заподозрить, что Алишер, наваливший отборного мелодрамного позора со своим «Янг Хефнером», сейчас минует своих горячо любимых друзей — это немедленно происходит. Во второй раз, сука, мысль материализуется! И в ком? В этом придурке! Да, он определенно идет сюда. Надвигается светлой, но всё-таки тучей: мокрый насквозь. Его укладка превратилась в сверкающее нечто, футболка вцепилась в рельеф мышц, будто в родную мать, а руки стали, кажется, еще более крепкими, пусть они и дрожат. Марлов на миг дает блядскую слабину. Он не мог даже предположить, что этот придурок будет настолько хорош вблизи. Так хорошо он не выглядел никогда в жизни... Какая, нахуй, разница! Проснувшись, Славик торопится спрятаться в маджонг айфона, а рука сама тянется к бокалу с белым вином. Вместе с первой парой плиток разрывается и воздух. — Эй, привет. Пошел нахуй. Слава даже бровью не ведёт. Он упрямо продолжает тыкать на плитки, пусть и абсолютно перестает в них попадать. — Сяду? — Э! Ладно, отмолчаться не выйдет: Алишер позарился на стул и уже успел в него вцепиться. Марлов требовательно сует на стул свою шароварную ногу, а потом собирается с силами и заглядывает в бессовестное лицо. — У тебя четыре свободных стула, — пытаются пошутить дурацкие губы. — Или это у тебя концепт какой-то? — Че тебе надо? Фух. Кажется, удалось сказать это без дрожи. Алишер осекается и отпускает спинку. Заводя руки за спину, он расправляет плечи, пытаясь, кажется, выглядеть увереннее. — Да я... Поздороваться хотел. — Привет, — суше вина. — Привет, — бессовестный Люцифер улыбается чуть шире. — Как дела у тебя? — Слушай. Марлов вытягивается в струнку и, освободив руки, упирается в край стола. Он смело смотрит в черные глаза, пытающиеся где-то его наебать, и разражается на реплику, которая только что прострелила мозг. — Налить тебе, м? Алишер осекается вновь. Наконец-то он теряет свою лицемерную улыбку. Наконец-то. — Что? — Могу отдать хоть всю бутылку. Для тебя ничего не жалко. И пока Леша Элджей носится по сцене с «Розовым вином», чайные глаза пытаются разбить черные на как можно больше кусочков. — Я не пью больше, Слав. — Ты? Заливистый смех. — Сказочник. — Я просто пришел поздороваться, зачем ты- — Привет, нахуй. А теперь исчезни, пока я тебя этим стулом не убил. Марлов отводит взгляд. Всем видом показывая, что точка поставлена, он снова берется за вино и маджонг. Боковым зрением Слава еще недолго видит тот самый силуэт, но спустя несколько секунд он растворяется в порозовевшем зале. Так ему и надо. Придурок. В носу щиплет в пятый раз за последние шесть песен.

***

Благотворительный концерт закрылся традиционными грузинскими танцами и песнями. Камерамены отсняли последние пролетки, каждая из звёзд в последний раз сказала свое слово на столь важную и трепетную тему, как защита природы. Пришло время для долгожданной афтер-пати. Довольные и заряженные на продолжение праздника звездные гости плавно перетекли в здание отеля, где их уже ждал великолепный банкетный зал. Настоящий оазис посреди вечернего побережья, он стал местом, где высокие идеи экологии обрели форму. Интерьер пропитан абсолютным уважением к стихиям. Вода, свет и гористый пейзаж переплелись в единое целое. Посреди помещения находится колоссальный панорамный аквариум, который становится пульсирующим произведением искусства. Его бирюзовые переливы создают своего рода гипнотический эффект, как бы напоминая о миссии вечера: красота океана тоже нуждается в защите. Под хрустальными облаками люстр, струящихся по потолку, будто капли дождя, расставлены столы с белоснежным бельем. Ох, как же скоро его замарают. Логичное и великолепное продолжение пространства — переход из хрустальной тишины в стихию открытого воздуха. Веранда встречает крышесносной панорамой и массивными колоннами, на которых сияет статусное «PARAGRAPH». На закатном небе уже виден почти идеальный круг Луны — не хватает крошечного клычка. Откололся. — Я беру вторую бутылку-у-у розовог-о-о-о вин-а-а-а! В хрустальные двери залетает упитый вусмерть Егор Крид, рассевшийся на плечах Тимура Ильдаровича и незнакомого представителя секьюрити. Из огромных колонок сдавливающим шумом струится та самая, любимая русская попса. Огромная коробка для пожертвований значительно заполнилась зелёными и розовыми купюрами. Помещение ходит ходуном уже третий час. Пьяный Сеня Салуки носится от стола к столу, утаскивая с собой в танец симпатичных девчонок. Довольный Олег Савченко намертво заболтался с автоблогерами из его родного города. Егор Крид, кубарем свалившийся с чужих плеч, несётся в круг блогеров и стримеров — их наконец-то пустили на мероприятие. Девушки в идеальных сверкающих платьях заняли танцпол, и где-то среди них потерялся поддатый Даня Узенюк. Айсгергерт тоже где-то там; там же пропала горячая Аника и, кажется, Азиз. Алишер с Лешей снова разделили стол. Первый снова объелся, — на афтер-пати подали национальную кухню, от которой отказаться никогда не получалось, — и теперь цедит свежевыжатый гранатовый сок. Второй перевернул несколько ледяных рюмок Макаллана и выкурил какое-то неприличное количество арбузных стиков. Друзья припали друг к другу плечами, кажется, целую вечность назад. Они беззаботно болтают, параллельно наваливая в Инстаграм смешные истории. — Ну как, не тянет пить? — заботливо интересуется Леша. — Не-а, — глоток сока. — Что, кстати, пиздец, как удивительно, потому что от тебя воняет, как от ликеро-водочного. — Извини уж, ебать. У меня полгода не было нормальных выходных. — Не парься. — И что, даже айкоса нет в планах? — Походу. — Я в ахуе. — Я тоже. Смеются. Элджей наполняет рюмку в пятый раз, Моргенштерн тянется за жемчужной гроздью винограда. — Знаешь, а ты реально похорошел, — замечает Леша, косясь на профиль друга. — М? — наклоняется к нему Алишер. — Похорошел, говорю. Выглядишь раз в пять лучше, чем по фейстайму. И раз в сто, чем раньше. Кудри эти... Твое. — Ты ко мне подкатываешь? — шутит Утренняя Звезда, игриво пихая чужое плечо. — Ебанулся? За тебя. Макаллан улетает вниз по сайонара-горлу. — Спасибо, — отбросив шутки, Алишер с благодарностью кивает. — Пиздец приятно понимать, что становлюсь лучшей версией себя. Ты тоже неплохо сохранился для своих лет. — Мне всего тридцать один. — «Всего». — Нахуй пошел. И снова льется Макаллан. — Какие планы вообще, Алишер? — Ну и вопросы у тебя. — Мы полгода нормально не общались, мне интересно. — Ну... Пока останусь в Грузии, — доев виноград, Моргенштерн тянется к черешне. — Хочу еще что-нибудь написать на той студии. Собрать своих ребят как тогда. Это было очень круто. — Тоже, что ли, что-нибудь новенькое записать, — ерзает Леша в облаках собственного дыма. — Можно фит. — М. Второй «Кадиллак» делаем? — Ага, — усмехается Алишер. — Только Кадиллака нет. — И трэп-дома. — И Славы. Но есть Азиз и пейнтбольная пушка. — Ну и все. Он нам бит и напишет. Хохот танцует с шутливым рукопожатием, горят смешинками довольные взгляды. — А со Славой-то что? — наконец спрашивает Элджей. Он наверняка хотел задать этот вопрос раньше, но, видимо, осмелился только после значительной порции Макаллана. — А что с ним? — Можно вопрос задам? — Нет. — Иди нахуй. — Вопрос будет? — «Пустой вокзал» — про него? Читаемо. Громко вздохнув, Алишер берет на язык черешенку и запрокидывает голову к потолку, позволяя пьяным волосам протянуться игривыми спиральками. — Нет. Про Даню. — Моего?! — дергается Леша, чудом не расставаясь с креветкой в тарталетке, которая притаилась в его руке. — Ты даун? — Алишер, нахуй! — Про него, про него. — Так ты шутишь ил- — Про Славу. Угомонись. Смешно это, оказывается — быть единственным трезвым. — И что, — оправившись от внезапной паники, Элджей берется за тарталетку. — Ты его до сих пор, типа... Почему-то на душе так легко. — Естественно, — теперь на языке крутится косточка. — И-и... — И что? — А Лиза? Дилара? — Ты издеваешься или настолько набуханный, Леш? — Да погоди, нахуй. Заметно заинтересованный, Элджей принимается отодвигать ставшие ненужными тарелки. Освободив на скатерти достаточную область, он вооружается фруктовой миской. — Давай по порядку, — приосанивается он. — То есть... Он выкладывает кусочек киви, дольку лимона, кружок банана и шарик черешни. — Сначала была Дилара, — к дольке лимона подкатывается банан. — До него. — Ну. — Ты ее любил. — Ну. — И она тебя. — Так. — Потом вы расстались, — банан печально откатывается куда-то к одинокой рюмке. — И появился он. К лимону щемится кусочек киви. — В твоей схеме не хватает сотен девчонок, с которыми у меня были контакты, — замечает Алишер. — У тебя в кармане семечки не завалялись? С Новосиба-то. — Иди нахуй. Его ты любил. — Верно. А почему в прошедшем времени? — Так ебать, а потом мы что имеем? — ничего не понимает Элджей; он отодвигает киви и подтаскивает к лимону черешню и многострадальный банан. — Потом ты женился на Диларе. Ты мне говорил сто раз, что это любовь. Сто раз! — Не пизди. Раза три. — Сойдёмся на полтиннике, — отмахивается Леша. — Но мало того! Потом вы развелись, но ты ушел нихуя не к нему. Ты сошёлся с Лизой. — Она кто? Черешня? Элджей кивает, и Алишер тут же съедает эту ягоду. — Э! — На нее вообще забей, — жует Утренняя Звезда. — Это одна большая позорная история. За нее еще придется расплатиться... По-любому. — Ладно, хуй с тобой. Ты посмотри, сколько в твоей жизни Дилары. Зачем ты вернулся к ней, если... — Затыкал дыру, — просто отвечает Алишер. Они недолго молчат. — Жестоко ты о ней. — Зато честно. — То есть ты хочешь сказать, что Слава все ещё... — Ну конечно. Но между нами ничего не будет. Подозрительно сильно спокойно. Нет, правда. Фруктовый салат даже не поджёг ничего в сердце. Может, все было вылито парой часов ранее, на сцене. Сейчас Алишер даже не ищет его глазами, настолько хорошо сидится с другом. — Я подошел к нему, когда ты пошел на сцену, — вновь размыкаются сладкие губы. — Поздороваться. Парой слов перекинуться. — Так? — Он предложил мне выпить и выслал куда подальше. Моргенштерн тихо смеётся, наблюдая за тем, как брови Лёши всплывают вверх по лбу. — А поподробнее? — Это буквально все, что мне сказали. — Ебать. — Ну, его право. И понять его вполне можно. — Ага. Сам помирился, сам свинтил с флешкой, сам понаписал треков о непонятной любви непонятно к кому... — загибает пальцы Леша. — А понять можно. Лично я ничего не понял. — Знаешь, об этом нет никакого смысла сидеть и думать. Я это в рехабе понял. — Ну-ка. Макаллан снова стремится в рюмку; видимо, сейчас будет тост за этот самый рехаб. — Если коротко: нет никакого смысла лезть к человеку, если он в тебе не нуждается. Даже если ты виноват, даже если хочешь что-то ему дать, если тебе есть, что дать... Нет запроса — нет смысла. Поэтому я, как говорится в Большой Книге, убираю руки. Я не буду его спасать, да и вредить, конечно, тоже не буду. Понимаешь, о чем я? — Звучишь, как сектант. — Знаю. Пей уже, на штаны проливаешь. — Кого спасать не будешь? — по правый бок вырастает запыхавшаяся намертво фигурка Дани. Алишера она даже умиляет. — Тебя, придурок. Набегался? — Там такая классная нефорша в Рик Овенсах! — Карамбейби, что ли? — выдает Леша вперемешку с отрыжкой. — Долбанулся? — возмущается Даня, падая на соседний от Алишера стул. — Я с бывшими друзей ни-ни! Тем более с ебанутыми! И снова воздух пропитывается практически бессмысленными разговорами, арбузным дымом и ароматным шашлыком из мраморной говядины.

🍷🌄🍒

На третий час афтер-пати в Славе бултыхается примерно тринадцать бокалов вина. Дурацкое число. Нужно хотя бы четырнадцать. Марлову порядком осточертело тут торчать, но это с одной стороны. С другой стороны, сейчас, когда он заметно пьян и перегружен эмоциями, оставаться одному совсем не хочется. У него годами так — вроде бы тянет к уединению, но всякий раз оно чудесным образом превращается в одиночество. Так что он шляется здесь, в толпе таких же пьяных, как он сам, селебрити. Он здесь каждый угол обнюхал... За исключением одного. Самого дурацкого угла, в котором засел Ублюдок Тагирович. Ядовитый угол. Пусть в этом углу и остается. Закончив обсуждение техно-рэпа с Олегом Савченко, Слава стихийно приходит к танцполу. Среди обилия женских голов он выделяет Даню — друг уверенно двигается под Скриптонита и, кажется, невероятно кайфует. Ну вот, он наконец-то без своего брата, который, видимо, решил якшаться с придурками по полной. Самое время нормально провести время! Алкоголь плещется в мозгах, будто рассол. Расквитавшись с четырнадцатым бокалом, Марлов прокладывает путь к Дане. Тот замечает его не сразу, но как замечает — лицо его заливается восторгом, а руки сами тянутся в нужную сторону. — Ты вспомнил обо мне! — орет Узенюк, пытаясь перекричать казахов. — Я не забывал! — Что, — хитро улыбается Даня, поочередно отводя плечи. — Развеялся? Повеселел? Ох, сколько же раз за минувшие годы он задавал этот вопрос. — Вроде бы, — как бы доказывая свои слова, Марлов тоже играет плечами; серебристые цепочки сверкают под маленькими прожекторами. — А ты как? — Без тебя — отвратительно! Рассмеявшись, они пускаются в бессмысленный танец, параллельно носясь взглядами по знакомым и не очень попам. Ой, Собчак. — Слав! — А? — Почему ты программу поменял? Пару бокалов назад этот вопрос бы выбесил. Сейчас, вроде бы, вполне похуй. — Не захотел минора, — хмыкает Слава, взбивая непослушные волосы. — Захотелось смешного! — Честно? Как знать. — Конечно! Думаешь, я тебя обманываю? — шутливо возмущается Марлов. — Иногда ты очень скрытный! — обиженно сводит брови Узенюк. — Особенно последний год! Знаешь, всякого можно надумать, когда твой друг тебя сторонится! — Я тебя не сторонюсь! Я просто стал меньше общаться с людьми в целом, — то ли объяснения, то ли оправдания. — Ты перестал приезжать к Леше- — Потому что твой Леша- — Что он? Славик застывает с открытым ртом. Бо-оже. Что за пиздец чуть не вылетел. — Ничего! — Эй, расскажи мне! Ага. Обязательно. Хрупкий мостик к веселью снова рухнул. Все, сука, как обычно. Затошнило. — Давай потом, ладно? — пятится Марлов, потерянно озираясь. Даня не собирается сдаваться; он хватает славино предплечье и не позволяет отшатнуться. — Ты куда? — На воздух. — Пойдем вместе! Покурим, поболтаем! — Дань. — Слав! Может ты уже перестанешь врать, что с ним сегодня ничего не связано? Сука. Сука. Сука. — Отъебись от меня! — Марлов со всей дури отталкивает друга, так что тот почти сносит с ног ни в чем не повинную девчонку. Ошарашенные глаза Узенюка таранят чайную ярость. — Ты чего... Ответа не будет. Хорошенько проматерившись под нос, Славик разворачивается на сто восемьдесят и улепетывает прочь. Он торопится к веранде, которая сейчас, спустя пару часов, перестала пользоваться популярностью — поднялся ледяной морской ветер. Маленькое тело скользит мимо знакомых и не очень смеющихся плеч, а в голове царит такая неразбериха, что хочется раз и навсегда высморкать мозг. На террасе кружат вальс улетевшие со стола салфетки и языки скатертей. За один из пустых столов, самый невзрачный, спрятанный от выдуманных глаз, Марлов и падает. Фу. «Может ты уже перестанешь врать, что с ним сегодня ничего не связано?» Подобрав ноги, Слава съеживается в крошечный шарик. Он прячет лицо в костлявых коленках, а руками с удовольствием затыкает уши. Тишина. Темнота. В пьяный мозг, разумеется, приходит он. Оборачиваясь назад в этот блядский отрезок жизни между астрами и днем нынешним, Слава вообще не может понять, что с ним такое. Он выучился ненавидеть, кажется, за одну ночь. За ту ночь, когда дал слабину и отдался уроду. А до этого все шло нормально. Нет, правда, он хорошо держался после пресловутого расставания. Хорошая девушка рядом, на фоне — свадьба дурака-бывшего и его бывшей. Дедовская Нексия, выкуп с рублевыми монетками. Красота. Правда, они там разок поцеловались... Было и было. А сейчас... Прошло столько лет. Валяется он в черном списке и валяется. По большому счету, на все это с высокой колокольни плевать, капитально похуй... Альбомы пишутся, проекты создаются и восхваляются. Прекрасный «Гараж», прекрасная квартира, прекрасный Ровер, прекрасный «Тузик»-тур. Полный шкаф вещей в по-настоящему своем стиле, полный холодильник любимого вина и льда, любимый пёс, который, правда, у бабушки... Все правда нормально. Да, Слава стал немного жёстче. Да, он столкнулся с парочкой неприятных откатов. Но с кем не бывает? Во Вселенной виноватых нет. Не шагнешь назад — не получишь больше. Да. Нечего грустить. Это все вино и тошнота, только и всего. Кое-как собрав себя в кучу, Славик отстраняет лицо от коленей и устремляет покрасневший взгляд на ошеломительную горную панораму. А дальше — чистой воды пьяный бред. Вот прям бредятина на уровне дурдома. У прозрачных перил стоит он. Стоит в одиночестве, спиной к происходящему на афтер-пати хаосу. Одна его рука упирается в поручень, другая прижала телефон к уху. Вытянулось в струну ужасающе идеальное тело, блядские кудри отпряли назад и обнажили такую же блядскую линию челюсти. Он правда стоит тут. Стоит один и разговаривает с кем-то по телефону. — Здесь очень красиво, Диль, — ветер приносит с собой не только холод, но и бархатный голос. — Тебе все-таки нужно было ехать. Все в желудке поднимается и встает под неправильным углом. — Я? Я в порядке. Смотрела эфир? Если нет, то пошла нахуй. Дебил. — А что с ним? Все в порядке. Красивый, как всегда. Штаны смешные носит. Уебок. — Никто его не трогает и не собирается, — он еще и смеется. Смешно ему. — Если бы я хотел его тронуть, я бы и бухал вместе с этим. Придурок. — Ты меня уже второй раз не замечаешь, — возмущается Слава в открытую спину. ...По большому счету, на все это с высокой колокольни плевать, капитально похуй, но, сука, как же обидно. Алишера человеком считать не хочется. Эмоций на него тратить не хочется. Есть, конечно, ма-аленькие подозрения, что он где-то в треках проскользнул. Случайно. В «Эльфе» такому не быть! Ни за что. Что? «Не забыл»? Это не про него. И вообще, текст в треках ничтожно мало весит. Это глупые фанатки находят в нем отсутствие женских местоимений и делают такие же глупые выводы. А петь о нем нечего. О нем все спето. Что? Рехаб? Изменился? Смешно. Давайте еще в плоскую Землю поверим. Слава не скучает. Не ждет и не вспоминает. Просто презирает до глубины души и не верит ни единому слову. Лейблы, контракты, разводы, уголовки, браки, отношения, руки, крики, стоны, спальни, — как же похуй. Этот урод больше никогда до него не доберется. Жаль, что добрался на этом несчастном благотворительном концерте, но обещание притащиться было дано до того, как его придурское имя появилось на афише... Но почему же, сука, Слава сейчас это сказал. Почему. Алишер оборачивается на голос. Бросив Диларе короткое «перезвоню», он медленно прячет айфон в карман брюк и так же медленно переносит вес с ног на холодный поручень. Сука. Сука. Сука. — Второй? — ведет бровью Утренняя Звезда; его голос звучит настолько спокойно, что хочется выть от злости. — О чем ты? Внимание получено. — Ясно, — небрежно фыркает Марлов. — Как обычно, ничего, кроме собственного сияния, не видишь. — Знаешь, тебя сегодня сложно заметить. Ты буквально одно маленькое черное пятно. Молчат. — Что это было? — и снова губы опережают рассудок. Пьянь. Ладно, этот день можно попробовать записать в кармические. Иногда полезно пересечься с Люцифером, чтобы задать ему парочку неудобных вопросов, загнать в угол, хорошенько отпесочить и жить дальше. — Что именно? — мурлыкает Алишер. Когда, сука, и где он научился так ужасно мурлыкать? Слава прячется в смехе. — Зачем ты устроил этот спектакль с «Янг Хефнером», а? Весь такой проработанный, выздоровевший Алишерка решил поиграть на гитарке. Ты Макс Корж или кто? Пауза на затяжку из одноразки. — А ты — Славик Дудкин? — добродушно ухмыляется Моргенштерн. — Заткнись, а, — шерсть на загривке немедленно топорщится. — Лицемер. Стоишь и говоришь, что что-то понял, что стал здоровым и вся эта ебатория, чтобы засесть играть первый трек, который был между нам- Ой. Сука. Сука. Сука. Осознав очередную ошибку, Марлов чувствует, как чешется череп. Сердце хуярит под сто пятьдесят. — Чего? — прилетает от Алишера. Выражая искреннее непонимание, он отстраняется от перилы и принимается наступать. — У меня и в мыслях не было ничего такого. Ты чего? Я просто не хотел неудобной ситуации, в которой мы будем под «Кадиллак» скакать, как долбоебы. А ты что подумал? — Ага. Верим всем селом. Хочется язык показать. Но не к лицу, да и не эффективно. Скрестив руки на груди, Марлов с вызовом опрокидывается на стул, который становится последним оплотом безопасности. А блядский Алишер делает ещё один шаг навстречу. — Ты хочешь сказать, — он прячет руки в карманы и чуть наклоняется, чтобы заглянуть в злое лицо. — Что тебя больше напряг «Янг Хефнер», а не «Пустой вокзал»? Может, у тебя есть что сказать на тему этого трека из моей дискографии? Он издевается сейчас, да? Думает, раз он трезв, все остальные пьяны. Ага. Как же. — Все знают, что он про Лизу, — высокомерно вздергивается молочный подбородок. — Ага. Про Лизу, — хмыкает бывший. — Ага. — Почему ты не исполнил «Я не могу тебя найти»? Нельзя такие вопросы задавать. — Тебя это ебать не должно, — рычит Славик, чувствуя, как закипает по-новой. Этот блядский попутчик с чего-то осмелел. От стола он, значит, сдулся, будто перекати-поле, а теперь решил повыебываться. Ну давай, try me. — Я слушал этот трек, — и ведь пробует. — Знаешь, что? Я не нашел там женских местоимений. Лиза, кстати, тоже. И в «Запретить» не нашел. А еще на днях у тебя «Не забыл» вышел. Там тоже... Сука. Сука. Сука. Он все-таки слушал. — Ты че до моих треков доебался? — единственное, что остается — атака в лоб. — Что, не можешь спуститься с небес? — О чем ты? — Ты еще и тупой. — С каких, блять, небес? — разводит руками Алишер. — Ты никогда с них спуститься не мог, — голос подскакивает сам, без разрешения. — Ты всюду ищешь себя! Конечно, без Моргенштерна жизни нет! Планета останавливается. Солнце не всходит, и все горько плачут. Знаешь, что? Про тебя ничего лучше «Запретить» и не напис- Да ебаный рот этого казино. И конечно же этот придурок цепляется за неловкую фразу. — То есть, все-таки про меня? — Конечно нет. — Уверен? — Ты долбоеб? — потеряв всякое терпение, Марлов вскакивает на колотящиеся ноги. Между ними поместилась бы их прежняя студия звукозаписи. Ну, из трэп-хауса. И примерно пятнадцать букетов астр. Молчат. В организме определенно что-то сбивается с курса; мало того, что тошнит только больше, так ещё и голова кружится. Чудовищно хочется курить. Чудовищно хочется рухнуть на землю. Еще хочется провалиться сквозь тупую плитку и под ней же сдохнуть. И еще что-то, только вот понять не выходит, что. — Ладно, извини, — разрывает тишину Алишер. — Тебе виднее. Тихо вздохнув, он пытается улыбнуться и делает примирительный шаг назад. Какая нелепица. В доме стоит холодильник, а еды нет. — Вот именно, — раздраженно вторит Марлов, то и дело шмыгая. — Мне ебать виднее. А ты никогда дальше своего носа не в- — Что случилось? Как же ты заебал перебивать. — Че? — рявкает Славик. Теперь он уже сам подается вперед, не представляя, что будет с ним после следующей такой космической фразы. — Я вижу кое-что, — осторожно отвечает Утренняя Звезда. — Мою ненависть, надеюсь. — Ты потерял свет. Боже. Ну вот, вот же оно. Рехабная риторика. Конечно же. Куда без нее. Забыв о совести, Слава заходится самым презрительным смехом, на который только оказывается способен. Он с неприкрытым удовольствием отводит взгляд к Луне и надеется, что ей сейчас смешно не меньше. — Поверил в себя, — болтает со спутником. — В проповедники записался. Какой же стыд. — Вовсе не стыд. — Да? — Ты сам завел со мной разговор, вот я и развиваю. Без этого я бы тебя не тронул. — Ты меня в целом давным-давно не трогаешь. Пора заканчивать этот цирк одного и того же актера. Марлов бросает болтовню с Луной и, задрав руку повыше, театрально от Алишера отмахивается. — Не продолжай. — Хорошо, — эти слова Славика провожают. — Я был рад поговорить. Знай, что если ты попросишь у меня помощ- Да когда ты уже, сука, заткнешься? Судорожный поворот на сто восемьдесят. — Нахуй мне твоя помощь не нужна! — возмущению отныне нет никакого предела. — Что, ты, блять, несешь? Думаешь, я жалкий, да? Думаешь, у меня проблемы? Выключи блядского Бога! Шаг. Еще шаг. И еще. Обвиняющий палец целится в бессовестное солнечное сплетение бывшего. — Никогда в жизни не поверю, что ты завязал, — шипит Слава, корча полную ненависти гримасу. — Никогда в жизни не поверю, что ты изменился. Ни-ког-да! Ты конченный ублюдок, ясно? — Эй, мы ведь даже не поговорили нормально. — Знаешь, — истеричный смех смешивается с великим русским языком. — Мне, нахуй, куда интереснее будет поговорить с Василенко. Задать парочку вопросов о том, прошла ли она что-то похожее на мой с тобой ебанутый опыт. Что-то мне подсказывает, что ответ будет положительным, и мы соберем три в ряд! Когда Дилара рыдала после развода, угадай, на чьих это было коленях? — Слав... — Я желаю тебе мучений и смерти. Точка. Слава почти выбегает с пресловутой террасы. Не дай Бог он услышит от этого человека еще хоть одно слово.

🍷🌄🍒

Все внутри смялось в самое настоящее пюре. Как будто тело разрезали вдоль, засунули в кишки руки, а потом все перемяли, как белье в тазу, хорошенько посыпали солью и принялись лепить котлеты. Злость. Только она. Больше совсем ничего нет. Чудом не крича от досады на весь зал, Слава бросается к первому попавшемуся бокалу. Он не имеет понятия, чей он, что в нем налито, почему на дне плавает кусочек киви. Бокал переворачивается за крошечный миг; не все помещается в рот, так что два спиртяжных ручейка устремляются по щекам. — Слав! Это мое было, — знакомый смех целует правое ухо. Егор. — Извини, — вытирает губы Марлов. — Давай налью тебе новое, что ты пил? — Забей, — смеется Крид, а взглядом он ведет по веранде. — Что, с Алишером болтали? Нервничаешь? Да вы шутите. Бокал вылетает из руки и чудом шлепается на мягкий стул, а не на пол. Злые сто восемьдесят. Пора домой. Не обращая ни на что внимания, Славик летит прочь, к выходу. Он без понятия, где все его вещи, но они отныне ему нахуй не нужны. Маленькие плечи безжалостно распихивают другие, ни за одним толчком не следует никаких извинений. Прокатывает, но недолго: на полпути толкнул не того. — Аккуратнее, малой, — его задерживает блядский Тимур. — Куда летишь? — Извини, — бурчит Слава, пряча глаза. — Я случайно. — Да ладно, ничего. Убегаешь от ненаглядного? Да вы шутите. Слава зверски вырывается из черной хватки. Теперь он уже просто бежит, устремив расфокусированный взгляд куда-то в кроссовки. Фатальная ошибка. На хорошей скорости он впечатывается сначала в одну из колонн, а потом отлетает в женские руки. Аника. — Слава, боже! Куда несешься? — Домой, — рычит Марлов, пытаясь вырваться. Голову совершенно не вовремя кружит. Пол меняется местами с потолком, так что приходится снова обмякнуть в руках понадежнее. — Стой-стой-стой. Тихо, — успокаивающе сжимает его Аня. — Пойдем-ка воды выпьем. Тихо. Дыши. Трезвый голос заставляет подчиниться. Рвано дыша, Слава все же позволяет взять себя под руку и в странной компании плетется в неизвестном направлении. Люди вокруг превратились в пятна, единственным проводником остались лишь эти женские руки. Усадив Марлова на стул, девушка тянется за графином. — Что такое? Перепил? Наконец-то кто-то не высрал его имени. — Наверное, — икает Славик, забирая стакан. — Дыши. Давай, все нормально. Аня присаживается перед ним на корточки и помогает продышаться. Кажется, становится лучше; сознание возвращается, в голове появляется отголосок ясности. За то время, пока опустошается стакан с ледяной водой, возле Ани появляется обеспокоенный Даня. — Слав? — волнуется его голос. — Ты как? Все в порядке? — Да. Да. Перепад температур просто. И градуса, — икание, шмыгание. Аня и Даня скептически переглядываются. — Он тебя не обидел? — спрашивает Аня. Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он. Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он. Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

Он.

FUCK!

— Меня никто, нахуй, не обидел! — почти плачет Слава, сжимая стакан до белоснежной кожи. — Никто! Вы совсем ебанулись? — Тихо, тихо, не нервни- — Заткнись! — рев начинает привлекать непрошеное внимание окружающих, но на данный момент уже слишком похуй. — Аня, я тебя умоляю, просто заткнись и вообще больше с людьми не разговаривай. — Сл- — Я непонятно говорю! ЗАТКНИСЬ! Он вскакивает со стула, заставляя вскочить и тех, кто с ним нянчится. — Что за крики? За спиной ошарашенной Ани вырастает знакомая до боли фигура Леши Элджея. Пьяный, весёлый, ничего не понимающий. Только его, нахуй, и не хватало. — Угомони свою шлюху, — сплевывает слова Марлов. Чтоб все вы сдохли. — Кого? Ну вот. Теперь Леша просто пьяный и не понимающий. Веселье сдуло ветром. — У тебя тоже проблемы со слухом? — расплывается в улыбке Марлов. — Я сказал «угомони свою шлюху». Последнее слово он с удовольствием выкрикивает. Злосчастная секунда — Леша протискивается между лишенными дара речи близкими и, оскалившись, замирает на расстоянии взмаха крыльев бабочки. — Славик, ты обдолбанный? — Узенюк оскаливается в улыбке, которую Слава еще ни разу не видел. — Ты меня с кем-то путаешь. У тебя есть другой обдолбанный друг. Молчат. Тяжело дышат, пока вокруг собирается все больше ошеломленных женщин. — Эй, ребят... — тянет кто-то невнятный. — Не знаю, чем ты сегодня упоролся, — рука Элджея медленно ложится на маленькое плечо, вызывая странную дрожь от бедер до подушечек пальцев. — Но передо мной не ты. Он тоже пытается продать милосердие. Строит из себя друга. Все одно. — Я. Я! — кричит Славик, судорожно хватаясь за крупные плечи; он пытается затрясти нависшую угрозу, но угроза весит раза в два больше. — Это я, нахуй! — Тогда что ты, нахуй, несешь? — орет Леша, окончательно поднимая суматоху в зале. Да пошли вы все нахуй. — Перед тобой человек, который не разменял семью на блядскую кудрявую шлюху! Который не предал любимого человека, не связался с урод- Чудовищная боль. Озверев окончательно, Элджей впивается в бессовестную каштановую копну, и только в этот миг все тело пронизывает настоящий страх. Нет, нет, нет, нет. Больно, больно, больно, больно. Последнее, что видит Слава перед тем, как в глазах потемнеет от ужаса — рука Леши сжимается в кулак и летит в молочное лицо. Удар. Кровь красным полусладким брызгает на первую попавшуюся скатерть. ...Почему-то кровь чужая. Наверное, Славу этот удар убил. Иначе не объяснить, почему, распахнув ничего не понимающие чайные глаза, он не видит ничего, кроме пары острых лопаток, прячущихся за бежевой футболкой. Они похожи на крылья. Ну, бабочки. Сердце разрывается на атомы. Окровавленная рука, только что нанесшая безумный удар, зависла в воздухе, готовая нанести еще один. Сотни. Кажется, Элджей упал, и теперь он торопливо поднимается на ноги. Приходится опираться только на слух, потому что за Алишером Слава спрятан полностью. Трясет, как будто током бьют. В глазах звёздочки и лопатки, лопатки и звёздочки. В ушах тяжёлое дыхание Алишера, дурацкая песня из колонок и смех подбитого Леши. — Я-ясно, — низкий голос Элджея, полный презренного смеха, физически отделяется от внешних шумов. В глазах блядские слезы. — Красиво исповедовался, а потом прибежал спасать своего малыша. Ожидаемо. Алишер лишь тяжело дышит. — Ты хоть знаешь, за что я его ударить хочу? — Мне похуй. Назад. Господь всемогущий. — Он назвал Аню шлюхой. — Он пьяный. — Пьяные тут все, Алишер. — Назад. Элджей не подчиняется. Уверенный в себе на все сто, он наступает вперед. Слава понимает это по тому, что спасительные лопатки становятся ближе и ближе, а в один момент сами ложатся на маленькие ладони, когда-то выставленные в ошеломленном жесте. В нос бьёт тот самый запах. На ладонях отпечатывается та самая кожа, спрятанная за ничтожной толщиной льна. Непозволительная близость. Руки на миг льнут в ответ. Потом, кажется, парочка ударов... Парочка ужасных слов... Парочка красных капель... Славу оттаскивает, кажется, Олег. А может быть, не он вовсе. Двое катаются по сверкающему полу до тех пор, пока Азиз, пару раз попав под раздачу с обеих сторон, не оттаскивает озверевшего Алишера. Его шоколадные кудри окрасились в бордовый и смешались в одно большое недоразумение, идеальная футболка оказалась замазана всем, чем только можно, а на лице разлилось пресловутое красное полусладкое. Хромающего Лешу уводят в туалет: кажется, он уйдет отсюда со сломанным носом. Музыка затихает; растерянные официанты носятся по залу, пытаясь успокоить гостей. Азиз в третий раз предлагает начальнику подняться с пола — тот рявкает что-то однозначное и остаётся лежать, уронив себя на предплечья. Слава наблюдает за происходящим с какого-то дурацкого стула. Это все сон. Точно сон. ...Почему он не встает с пола?

🍷🌄🍒

Спустя двадцать вечных минут что-то заставляет встать и пойти в запретном направлении. — Ты в осколках лежишь. Его не слышат с первого раза. — Эй. Ты в осколках. — а? — задирается кудрявая голова. У него скула напополам рассеклась. Прямо под смертью. Боже, какие же у него глаза. Боже, какой же он. — Ты в осколках, — шепчет Слава, чувствуя соль в уголках глаз. — Вижу. — Лучше встать. — ...Лучше. Попытка проглотить тяжелейший ком. — Ну так? Встань. — Встану. Нелепица... — Вста-вай, — морщится так и не тронутый нос. — Я не хочу. Теперь уже Слава ничего не понимает. — Когда встану — ты уйдешь, — устало поясняет Утренняя Звезда. Улыбаются окровавленные губы. Придурок. — Шутки шутишь, Алишер. — Подошел ко мне, Слава. — Только из жалости. — Вот как. ...Наверное, это ложь. Они могли бы ещё вечность перекидываться едва понятными фразами, но время не может остановиться надолго. На этот раз его течение возвращает запыхавшийся Азиз, злой до костей Даня, плачущая Аника и Собчак с вертикальной съемкой. Все одно. Ну, почти все. Придурок Алишер, кажется, впервые в жизни не смешал вещества с чувствами.