tell me

💭 [ Децентра́ция — это способность человека выйти за пределы собственной эгоцентрической позиции, умение воспринимать ситуацию с разных точек зрения, учитывая взгляды, чувства и мотивы других людей. ] 💭

🎧🧝‍♀️🎶

09.06.2025

07:20am

Великолепие ночи разбилось лучами назойливого рассвета. Да, сегодня рассвет именно назойливый — его едва ли ждали и уж точно не встречали. Проснувшиеся птицы только давили на уши, а поток машин, везущих своих хозяев на работу, увеличил дорогу до дома вдвое. Алишер так и не понял, куда делись несколько часов после того, как он сцепился с обидчиком. Казалось, до утра тогда была целая вечность, кровь только-только разлетелась по вермишельной футболке, а сама она только-только разошлась по шву... И вот, по-хорошему, уже наступило время завтрака. Кусок в горло лезть даже не пытается. Шансов ноль. Многокомнатный номер встречает тишиной, запахом чистого белья и розовым полумраком. Алишер пересекает порог первым; за ним волочатся сонные Азиз с Андреем. Все трое навьючены вещами из машины, которую они только что сдали в агентство — сегодня они планировали пересесть на внедорожник и покататься по горам. Но, кажется, сегодня едва ли удастся соскрести себя с постели, какие уж трехкилометровые пики. Состояние такое, будто все трое страшно бухали. — Я тебе еще нужен? — спрашивает Азиз, проверяя запертую дверь. — Нет. Расходимся. Не пересекаясь взглядами, они разбредаются по своим спальням. Алишер остается в гостиной в одиночестве; с полусладкого плеча сползает и шлепается набитый рюкзак. Черные глаза молча смотрят в стену перед собой: от репродукции Моне укачивает. Ну и пиздец. Усталые ноги плетутся в ванную. Футболка сбрасывается на полпути и остается валяться возле белых сухоцветов на комоде. По-прежнему напряженные плечи дергаются под розовым рассветом, а голова, поникшая в машине, задирается только перед зеркалом. Крепкие руки уперлись в края раковины. ...Ну и пиздец. Своей крови почти нет — разве что засохшая струйка из скулы. Последняя, к слову, так и зияет распахнутой настежь. Азиз пытался обработать — в ответ его чуть не загрызли. Так все и осталось засыхать. Засохло страшным образом. Все кудри слиплись. Весь лоб вымаран. Шея превратилась в красную дорожку. Кажется, даже в ушах наполовину этой кровью забито. И вся чужая... — Ужас. Алишер торопится умыться; он пропадает под потоком ледяной воды, неприятно жгущей кожу. Холодные струйки бегут по предплечьям и морозят брюки, прокладывая пути прочь от бешеного тела. Из хорошего: проясняется разум. До умывания Алишер правда ощущал себя пьяным.

🎧🧝‍♀️🎶

— Я желаю тебе мучений и смерти. В следующий миг его уже нет. Он оставляет за собой только громкий хлопок двери и черную пустоту. Алишер не может даже вдохнуть. В носу по пятому кругу щиплет, широко распахнутые глаза пусто пялятся туда, где только что горел, кажется, благодатный огонь. Другого ожидать было глупо. Этому человеку слишком сильно в свое время досталось, так что гнев его абсолютно естественен. В реабилитационном центре Алишеру все прекрасно разжевали. Отношения со Славой там были разобраны до винтиков. Каждый из моментов прошлого, от ревности к несчастной Саше до токсичного каминг-аута и провокации Тимура Ильдаровича, был вывернут наизнанку и холодно прооперирован. Только тогда Алишер оказался способен посмотреть на события под другим углом и по-настоящему признать свои грехи — раньше он делал это, кажется, только для того, чтобы продолжать игру, а не меняться. Глазам открылась их со Славой страшная реальность... Это началось тогда, с ним и только с ним, а то, что потом получили девочки — всего лишь инерция. После понимания раскаяние не заставило себя ждать. Правда, сначала оно было с головой утоплено в чувстве вины — бесполезном и деструктивном для себя самого. Позже, когда началась ступенчатая работа с возмещением ущерба, дурацкая вина стала отступать, но полностью она так и не исчезла. И никогда не сможет, наверное. Слишком сильна любовь. Холод заставляет вернуться к празднику жизни. Стараясь унять мерзкую дрожь, Алишер осторожно прокладывает себе путь к столику. Элджей все еще тут; упившись в состояние, полностью его устраивающее, он лениво бегает глазами по танцующим селебрити и доедает симпатичное пирожное. — Вернулся, — хмыкает Леша, завидев широкий силуэт. — А ты думал, я прыгну? Не успев сесть, Моргенштерн беспардонно выхватывает ложку с кусочком десерта. — Вкусно. С чем? — С коньяком. — Упс. Слава исчез; Алишер какое-то время еще пытается обнаружить его в суматохе спин, но никого похожего не обнаруживается. Что ж, судя по всему, он умчался домой. Ему наверняка очень хочется обо всем забыть. Может, он и забудет. В таком-то состоянии. ...И все-таки он заговорил первым. — Ау-у, — в плечо прилетает удар. — В каких облаках витаешь? Леша возвращает в реальность. Очнувшись, Алишер переводит взгляд на друга. — Мы снова поговорили, — честно отвечает он. — Я уже понял, — хмыкает Узенюк. — Он только-только вылетел оттуда. Я думал, дверь с петель снесет. — Он разозлился. — О чем говорили? — О том же. Что я лицемер и все такое. Разошлись навсегда... — Кому ты чешешь. Долгий молчаливый взгляд глаза в глаза. — Он попросил его не трогать, — противится Алишер, пока предплечья, спрятанные под стол, заходятся дрожью по-новой. — Как я и говорил, я убираю руки. Как бы мне ни хотелось вмешаться... — Знаю-знаю, — отмахивается Элджей. — Может, по трезваку я поверю в это чуть больше. А пока извини. Выразительно покосившись на допитый Макаллан и пожаловавшись на тошноту, Леша оставляет Алишера в одиночестве. Он уходит искать свою любимую Аню, о которой они сегодня говорили раза в три дольше, чем о Славе. Моргенштерн провожает друга улыбающимся взглядом — как же здорово видеть друга влюбленным и счастливым. У него, кажется, получилось по-настоящему отпустить прошлое и пойти дальше. Раз так, то он — живое доказательство и повод верить в подобный исход для себя... — У тебя тоже проблемы со слухом? Я сказал: «угомони свою шлюху»! — гром посреди пьяного неба. Оскорбительное слово оглушает банкетный зал. Алишер узнает голос в тот миг, когда внутри головы затыкается собственный. Он тут же поворачивает голову в нужном направлении, но не видит ничего, кроме едва знакомых пестрых спин и поддатой Ксюши, только что мучавшей вопросами Олега. — Слав, ты обдолбанный? — эти слова долетают в едва различимой форме. — Ты меня с кем-то путаешь. У тебя есть другой обдолбанный друг. Толпа шевелится, будто черви в мясе. Гости один за другим прерывают болтовню в парах и троицах. Вместо этого они предпочитают обернуться на скандал, участники которого только что стали известны всем. «Шлюху»... Про кого он? Неужели про Аню? — Не знаю, чем ты сегодня упоролся, но передо мной не ты. Что же там такое. Алишер сам не замечает, как встает. С разомкнутыми губами и окаменевшими руками он вглядывается в смесь спин, надеясь увидеть происходящее через крошечные сантиметры. — Я. Я! — кричит Славик, кажется, дергаясь. — Это я, нахуй! ...Нужно просто наблюдать. Минуту назад были произнесены слова о невмешательстве — настолько недавно, что вкус этих слов по-прежнему чувствуется на языке. Что бы эти два пьяных лба ни поделили, вмешиваться не нужно. Это самая отстойная затея, которую только можно реализовать. — Тогда что ты, нахуй, несешь? Шаг. Еще один. Еще парочку, чтобы было лучше видно. ...Видит. — Перед тобой человек, который не разменял семью на блядскую кудрявую шлюху! — как бы он ни кричал, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. — Который не предал любимого человека, не связался с урод- Зверская рука Элджея хватает самые трогательные в мире кудряшки.

[ CRACK! ]

Как он только смеет. Ни в чем не повинный незнакомец отлетает прочь от плеча Утренней Звезды, пулей летящей во вражескую голову. Хэдшот! Кровь красным полусладким брызгает на первую попавшуюся скатерть.

🎧🧝‍♀️🎶

«— Он попросил его не трогать. Как я и говорил, я убираю руки. Как бы мне ни хотелось вмешаться...» Алишер соврал. Ненамеренно, правда, но соврал по полной. Он физически не смог остаться в стороне. Это был самый настоящий инстинкт. Теперь, выйдя из рехаба в реальность и нос к носу столкнувшись с последствиями собственных поступков, Алишер все чаще чувствует, как болезненно колет в его сердце. Он больше не играет в игры. Ну, старается. Он не выслуживается, не припадает к ногам и не рассыпается в бездне извинений по второму кругу — на то был две тысячи двадцать второй. Он не строит из себя святого всезнайку и уж тем более не «включает блядского Бога»... Хотя, сука, иногда так хочется. Хочется стать Богом и забрать его боль. Вернуть его злым глазам огонь доброты, горевший несколько лет назад. Научить его заново любить людей и мир, верить в лучшее и не прятаться за ледяной стеной гадкого характера, который его чудесный внутренний мир вовсе не отражает. Но это его уроки, и посланы они ему лишь для того, чтобы он стал сильнее. Он славный мальчик. Ему обязательно хватит ума и мужества эти уроки усвоить. Алишер лишь поможет, только и всего. В ванной холодно и мокро. Стоять все тяжелее — только что был принят душ, и теперь засаднили ранее не дававшие о себе знать порезы по всему телу. Взгляд застывает на разбитых костяшках — опухшие и разодранные, они снова завязывают желудок в волнующийся узел, но пульсируют более, чем удовлетворенно. Сегодня Алишер перегнул, это правда. Но перегнул лишь немного... Алишер лишь поможет, только и всего. Если позволят. Если вдруг случится чудо, и в спину заговорят снова.

🎧🧝‍♀️🎶

11:37am

— Если что, я все еще хочу тебя отпиздить, — первое, что произносит Леша, занимая самое мягкое место за столиком. По обе стороны от него присаживаются тихие Даня с Аней. На лицах всех троих плещется такое же похмелье, как и на собственном. Одно из лиц, правда, выделяется — хорошенько выкрашено в лилово-бордовые тона. С противоположной стороны стола съежился волнующийся Слава. Волнение свое он старательно прячет за огромным худи и такими же огромными очками. Заказанные в этом ресторане блинчики прекрасно пахнут, но в до сих пор горящее изжогой горло они совершенно не лезут. Единственное, что удается — это цедить уже третий стакан гранатового сока. Они договорились посидеть здесь еще пару дней назад, как только прилетели. Слава уступил сопровождение на концерт Алишеру, так что компромисс нашли в совместном обеде и дальнейшей прогулке. Последняя, кстати, по понятным причинам отменилась — утром позвонил Даня и с тоской в голосе оповестил, что у Леши безбожно саднит колено. Слово за слово, в итоге младшие обед перенесли на завтрак. До разговора с друзьями Марлов все утро считал минуты. Утро вообще выдалось странным. Во-первых, спать вырубило лишь на несчастный час. Слава не мог перестать ворочаться, одеяла одно за другим летели на пол, дудка дважды села, а тело постоянно то потело, то мерзло. Пьяные вертолеты соединяли подушки с тумбочками, тошнило от каждого из запахов, бултыхавшихся в номере. Не помогали ни таблетки, ни вода, ни посиделки в объятиях унитаза. Во-вторых, когда Господь все-таки послал шестьдесят минут беспамятства, Славе немедленно приснился кое-какой придурский сон. В-третьих, сразу по пробуждении произошло кое-что еще более странное. Впервые за, кажется, годы по-настоящему пошло перо. На ноутбуке и первой попавшейся петличке начали перелопачиваться черновики «Эльфа». Все сроки уже давным-давно были проебаны, и Марлов успел с этим смириться. Он подготовил себя к тому, что татуированные во время промо спины соберутся вместе и доломают его собственную. Подготовил себя к тому, что клуб, в котором запланирована премьера, выкатит баснословную неустойку, а сверху нужно будет еще и перед публикой просить прощения. Подготовил себя и к тому, с какими словами ворвутся в его директ все приславшие на фиты куплеты. Короче, подготовился сесть в лужу, хорошенько промочить в ней задницу и остаться мерзнуть. Но у судьбы были другие планы. До крайнего срока отправки альбома на площадки осталось меньше сорока восьми часов, и именно в этот момент в душу постучалось вдохновение. Все пошло как по маслу, но пошло таким бесформенным комком, что все утро было смешно... Смешно было доделывать интро с Ксюшей Собчак. Пиздец, как смешно, ведь ее вертикальные видео со вчерашней ночи, конечно же, гуляют по всем социальным сетям, которые только существуют на день сегодняшний. И конечно же поддатый Егор Крид все пересказал на первом же своем стриме. И конечно же Тимур Ильдарович выложил позорную историю в Инстаграм о своей абсолютной непричастности. И конечно же Азиз заявился в директ с сообщением «Сильно тебя помутузили?». И конечно же одиннадцать раз пыталась дозвониться мать. Мечта. Так что злость лишь разгоралась, правда, то и дело менялся адресат. Тем не менее, как бы все ни было печально и как бы сильно происходящее ни напоминало ужас нового двадцать первого года, факт остается фактом: «Эльф 1» пишется. Пишется в остатки своих сроков, талантливо и, что главное, рьяно. Забавно это — сводить «Большие диски», а через двадцать минут видеть его соавтора, отпизженного твоим же бывшим. — Я не против, — пытается улыбнуться Славик. — Ага. Обязательно. Чтобы Алишер меня сразу застрелил. — Леш, — косится Аня, предупредительно накрывая его ладонь своей. — Не нервничай. — Пива хочу. — Здесь неплохой лагер, — осторожно вставляет Марлов. — Иди нахуй. Что ж, cправедливо. Честно говоря, Слава всю дорогу до ресторана только и думал о том, в первую или вторую секунду ему разнесут бессовестное лицо. На какое-то время позабыв о Славе, Узенюки в прекрасно сочетающемся тандеме выбирают пиво, закуски и салаты. Все время, пока они листают меню, Даня то и дело переглядывается с очками друга, лишенный возможности знать, смотрят ли на него в ответ. Смотрят. И даже виновато. Марлов терпеливо ждет возможности заговорить, пока в голове болтаются дорожки из брошенного в полуготовом состоянии «Я ненавижу этот трек». — В общем, — когда стол заполняется благоухающими кинзой и чесноком блюдами, Слава нервно размыкает губы. — Между нами сейчас ужасная неловкость, надо ее разбивать, пожалуй... — Очки хоть сними. Не у тебя фингалы. — Леш. — Ты меня пиздец бесишь. Славик послушно стягивает очки. Чувствуя, что воздух давит все сильнее, он непроизвольно съеживается и прячет глаза в коленках тонких шароваров. — Короче, — сейчас или никогда, пожалуй. — Не буду ходить вокруг да около. Мне очень стыдно перед вами всеми, ребят. Я виноват. Аня, прости пожалуйста, что набросился на тебя. Я вообще так не считаю. Я не знаю, что на меня нашло. Девушка перестает жевать и неопределенно хмыкает. — Я был очень злой, а потом ты задала дурацкий вопрос... Извини, правда. — Знаешь, — задумчиво тянут в ответ. — Говорят, что в злости люди говорят правду. И по пьяни, кстати, тоже. — Ань! — Даня расстается с наполовину обглоданной хинкали. — Он так не считает! Я-то знаю. — И ты тоже прости, — виновато продолжает Марлов. — Я весь день вел себя, как дурак. И ты, Леш. Прости. Если бы я знал, что все так получится... — А как еще оно могло получиться? — безжалостно перебивают. Голова сама вжимается в плечи. Блядство. — Нет, ты совсем дебил? — Леша нервно глотает лагер. — У тебя реально были варианты других исходов? — Откуда я должен был знать... — Даже, нахуй, не знаю! — Леш, — Аня снова тянется к бойфренду. — Цирк. Какой стыд. Слава молча таранит коленки, борясь с тошнотой. Он чувствует на себе троицу самых разных взглядов и не понимает, как долго сможет это терпеть. Хочется схватить дудку и убежать, не оглядываясь; уму непостижимо — у них с придурком снова есть общие проблемы. — Простите меня, — единственное, что удается сказать без дрожи. Пока Леша презрительно закатывает глаза, Даня первым тянет примирительную руку. — Слав. Лично я на тебя не обижаюсь, — заверяет друг; его доброжелательный тон заставляет поднять голову. — Перепил, перенервничал, с кем не бывает? Я однажды тоже нахуярился так, что угнал лешину машину... Меня потом вся родня ненавидела. Представляешь глаза мамы? — Представляю, — пытается улыбнуться Марлов. — А потом она... — А потом я уговаривала ее выпустить его из-под домашнего ареста, — вдруг смеется Аня. — Представляешь, двадцатилетнего лба закрыли дома! — Мама у нас такая, — жмет плечами Даня. Он находит славину ладонь и берет ее в свои. — Короче, забудь. Друзья? — Ага... — почувствовав тепло на пальцах, Слава чувствует, что бедра и плечи начинают расслабляться. — Друзья, конечно. Прости. — Вот и дружите вдвоем, — бурчит Леша с под завязку набитым ртом. — Тебе просто обидно, что Алишер тебя отмутузил, — фыркает Даня. Старший брат отвечает таким выразительным взглядом, что с младшего вмиг слетает и улыбка, и спесь. — Ладно, — через пару вилок салата Аня тоже тянется к Славе. Ее вездесущие кудри едва ли не попадают в тарелки. — Если ты дашь мне слово, что то, что ты сказал — не твое мнение, то проехали. — Дам, — немедленно отвечает Марлов. — Даю слово. Я вообще ни про одну женщину так не считаю. Никогда никого так не называл, правда-правда. В меня как будто вселился... — Дьявол? Люцифер зовут? — фыркает Леша, пока возлюбленная жмет руку его обидчику. — Белка в меня вселилась, — прикрывает глаза Славик. — Белка. Половину вечера я вообще не помню. Это меня не оправдывает, но у меня совершенно не было намерений тебе навредить. — М. А ему? Сука. Сука. Сука. Спина Славы сама льнет к подушкам, а дудка торопится в объятия губ. — Ты хочешь поговорить о нем? — пресный вопрос, желаемый ответ на который кажется все более фантастическим. — Еще как хочу. — Он ведь тоже перед тобой виноват, так-то. — Напомни, когда это стало твоим делом? Славик потерянно курит. — Может, лучше поговорим об альбоме?.. Я «Большие диски» почти доделал. — Большими дисками я мечтаю тебя нахуй переехать. — Я не против. — Зачем ты устроил ему качели? О как. Вопрос из рубрики «топ-10 самых лучших работ в современном искусстве». Бесформенный, лишенный адекватного смысла, издевательский, метаироничный вопросище, который подпаляет фитиль желания запретить алфавит, так уж уебищно в предложении встали морфемы. Лишь бы не закатить скандал снова. — О чем ты? — принимая максимально равнодушный вид, Слава тянется к соку. — А сам ты как думаешь? Странно, что ты тупишь — мозги я тебе так и не отбил. — Не устраивал я никакие качели. Это самая настоящая правда. — Думаешь? — ухмыляется Элджей, вскидывая ужаленный подбородок. — Уверен. — А я вот не очень. Оба молчат, все активнее глотая содержимое стаканов. Кажется, Аня с Даней прекрасно понимали, что разговор выйдет на эту тему: приняв отсутствующие выражения лиц, они активно принимаются за еду. — Если ты вдруг не заметил, — постепенно заводится Леша. — Вчера Алишер был единственным трезвым. Слава равнодушно кивает. — Единственным. Пока ты глушил антисептик и Хельмут Ленг, или что там — не знаю, с чего конкретно тебя так накрыло... Он оставался трезвым. Ну, пусть купит себе отличительный значок пионера. — Если ты вдруг не слушал его речь, то трезвым он остается уже вторую сотню дней, — все с более угрожающим напором продолжает Леша. — Наверное, раз ты себя так отвратительно ведешь, для тебя это пустой звук, но для меня... — Да. — Что «да»? — раздраженно хмурится Элджей. — Да. Пустой звук. Врать и быть удобным Марлов не собирается. Пусть лучше и врежут, и переедут, и обоссут. — А для меня нет, — упрямо давит Леша. — Я был с ним все те годы, пока ты о нем и слова слышать не хотел. Я видел все, что с ним происходило, и сейчас я очень им горжусь. Ясно? Да нет, значка пионера тут будет мало. Пусть надевает кофточку «Почетный гражданин Израиля». — Что же такого с ним происходило? — с вызовом улыбается Славик, скрещивая руки на груди. — Пиздец происходил. — А у кого-то не пиздец? — Ты ведь знаешь, что его выгнали из России. — Жаль, конечно, этого добряка, — хмыкает Марлов. — Но сам виноват. За что боролся, на то и напоролся. Не надо было такие тексты писать. — Его выгнали не за тексты. Элджей выразительно приподнимает брови. Слава сначала ничего не понимает, но вдруг сердце пронзает догадка. Да ну. — Не за тексты? — Доброе утро. Прервавшись на ледяной глоток и переглядку с младшими, Леша с новыми силами развивает тему. — ...Выгнали с Родины. Потом отняли и доход, и дом. Поселили ебанутейшую паранойю. Нам с тобой такое даже не снилось. Мало того, потом и с Эмиратов выперли. По беспределу, как я считаю. Это еще, слава Богу, у него с репатриацией все срослось вовремя. Да и то, только устроился — началась война. Дом дважды отняли, а новый бомбить стали, понимаешь вообще? Ты представляешь, как психика с этого разъебывается? Какая депрессия накрывает... Хули ты лыбишься, придурок? Депрессия стала для тебя смешным явлением? Хорошо живешь, значит. — Улыбнуться уже нельзя? — Молчи, — осаживает Узенюк. — Его искали. Угрожали. Клюшин ушел, соучредители — тоже, люди один за другим его через хуй бросали. Отношения рушились. Все планы рушились. Хоть попытайся представить, насколько это страшно. Сколько панических атак у него было при мне только, я со счета сбился. ...Патетика. Пока Аня с Даней становятся все серьезнее, Славе все сложнее сдержать улыбку. Нервную, но все-таки улыбку. — Я был с ним все эти годы. Я все это видел и знаю, о чем говорю. Рехаб спас его, и тогда я впервые увидел его по-настоящему счастливым, — кажется, Леша вот-вот прослезится, так уж сердечно он рассказывает эту историю с простым припевом. — Впервые с тех пор, как кое-кто бросил его по блядскому телефону. — Было, за что, — бурчит Славик. — Заткнись. Кажется, невнятный монолог подошел к концу. Элджей раздраженно возвращается к еде, как бы давая время своим словам провалиться поглубже. Так и происходит: в тишине, нарушаемой звоном вилок и ножей, Марлов копается в услышанном. Леша рассказал все кратко, но этого оказалось достаточно, чтобы в голове начался аврал. Выгнали не за тексты? Панические атаки? Предал Клюшин? Бомбили? Какие-то соучредители, какие-то разборки, в Эмираты, оказывается, путь тоже отрезан... Впрочем, какая разница? Жаловаться незачем: кто как работал, так и получил. Наверное. — Он реально изменился, — доев, Леша все-таки не угоманивается; обвиняющая вилка указывает Марлову в грудь. — Так что знаешь, что? Не занимайся провокациями в его сторону. Я все понимаю, обида засела в груди и все такое. Но он за это отдуваться не должен. Понял? Леша-Леша... Ты же, вроде как, неглупый человек. Как ты можешь ставить по соседству его и термин «измениться»? Ты что, не застал его сорок две тысячи образов? Он ни разу не присаживался тебе на уши со складной риторикой, которую сам же отрицал через двадцать минут? Он ни разу не предавал тебя, отдавая предпочтение изменяющим сознание веществам и прочим проблемам этого типа? Ага. Как же. — Кто же тогда должен? — риторически ворчит Славик. — Наверное, все его бывшие. Вдруг Леша шлепает по столу. — А ты что, святой? — рявкает он, пока Аня хватает его за плечо. Он еще и возмущается! — Ты хоть знаешь, сколько я с ним натерпелся? — вскрикивает Марлов в ответ. — С тобой мы за последние годы тоже натерпелись. И вчера тоже, — Элджей кое-как разжимает кулак и обводит стол многозначительным взглядом. — Тем не менее, мы здесь. В полном составе. Пауза на сырную палочку. Как же все бесит. — И вообще. Ты сам ему долго все прощал и спускал с рук, — жалит горькой правдой Леша. — Все мы помним тот вечер после каминг-аута. Запрещенный прием. — Вас там даже не было! — отчаянно возражает Слава, пока в голове всплывают ярчайшие образы. Ужаснейшие из всех. «...Алишер смотрит на Марлова широко распахнутыми глазами и до сих пор ничего не понимает. — Разве твоя жизнь не- — Не ты? Вот именно, ты, блять, и есть моя жизнь. Ты забрал у меня все, ясно? Ты поглотил меня. Ты уничтожил меня. Сначала этим молчанием, потом этими наркотиками, потом ревностью, эгоизмом... Всем, всем... Парни не чувствуют друг друга. Такое ощущение, будто они говорят на разных языках. — Ты все испортил, слышишь? — обреченно восклицает Слава, сталкиваясь с тем, что Моргенштерн сейчас абсолютно не осознает масштаб катастрофы. Отношения разбиты. Похоже, они изначально были ошибкой. — Да что тебе объяснять. Ты всегда поступаешь так, как хочется тебе...» И снова эта дешевка. — Не было, — соглашается Элджей. — Но ты ведь все простил! Ничегошеньки я не простил. — Слав, это правда, — осторожно встревает Даня. — Помнишь наш разговор на Новый год? Я тебя отговаривал. Я говорил тебе, что он тянет тебя на дно, а ты просто согласился, и от помощи ты отказался... Сам. — Мы еще долго будем мусолить это грязное белье? Заебали. Слава возмущенно переворачивает остатки сока и снова летит на подушки. — Извини уж, дружище, но ваше с ним белье прилетает мне по ебалу! — раскидывает руки Леха. — Заебись устроились! — Нашего уже пять лет нет! — сжимает кулаки Марлов. — А ты все там, сука! — А где мне еще быть, нахуй, когда ты его сам в то время тянешь, а? — Я?! — округляет глаза Слава, заходясь истеричным смехом. — Ты! — Нихуя подоб- — Только, сука, попробуй его на что-нибудь спровоцировать — я обещаю, тебе пиздец. Элджей ставит жирную точку в пререканиях. Последние слова звучат по-настоящему угрожающе — мурашки сами ползут по загривку. То, как рьяно Леша защищает Алишера, безумно подначивает на язвы — хочется разогнать что-нибудь про «няньку», «фетиш на кровь» и «новую однополую пару» на шахматной доске. Но вдруг становится страшно. ...И чуть-чуть совестно. — Хорошо. Я не буду его провоцировать, — огнедышаще вздохнув, Слава разражается на покладистый кивок. — Я, если что, и не собирался. — Ты со вчера это делаешь, — безжалостно парирует Элджей. — Не думаю. — Ты был в говно, что ты можешь о вчерашнем думать? — Кто бы говорил. — Сука- Прения начинаются по-новой и продолжаются лишний час. Наверное, все и вправду закончилось бы мордобоем, если бы в один момент Даня не вмешался с новой темой, неожиданно отозвавшейся всем — сборная Португалии стала победителем Лиги наций УЕФА, а испанцы благополучно отлетели. Заболтавшись о мячах и бутсах, ребята впервые за завтрак оставляют Алишера в покое, а к десерту Леша даже перестает на Славу фыркать. Напряжение между ними никуда не делось, впрочем, синяки никогда не сходили за миг.

🎧🧝‍♀️🎶

Заполненный новыми фактами всклянь, Слава возвращается в номер и сразу же падает за ноутбук. Голова так и трещит, тошнота никуда не уходит, но вместе с ней не уходит и вдохновение — пресловутые события цветут самыми яркими цветами и заставляют бесконечно чихать на дорожки. Трек за треком. Раз-два, раз-два. Почему же все в нем так уверены. Он снова везде, и Слава, кажется, даже начинает с этим смиряться. Он настроил себя на то, что этот период не продлится долго; скоро Интернет все забудет, а пока что нужно взять от периода лучшее и пустить в дело. Это не очень легко, когда Азиз пишет уже пятое дурацкое сообщение, Собчак зазывает к себе, чтобы задать дополнительные вопросы к готовому интервью, а концертный зал, принимавший гостей накануне, выкладывает триста сторис, нарезанных из материала вчерашних видеокамер. Одно радует. Он не пишет. «Я ненавижу этот трек» дописан, Марлов взялся за «Манию». Семимильными шагами движется. Дело особенно хорошо идет, когда на телефоне включен режим полета, а на ноутбуке закрыто все, кроме необходимых инструментов. Сейчас не мешает даже отсутствие сносного оборудования, которое Слава так любит: два года назад он исполнил свою мечту — открыл в Алматы собственную студию звукозаписи, доверху заполненную винтажными драгоценностями из мира нот, тембра и ритма. В любой другой день на несчастном ноутбуке не родилось бы ничего больше плоского наброска — в любой другой, но не сегодня. Сегодня во главе дома искусство и его содержание, а форма вторична. За несколько долгих часов маленький балкон номера хорошенько прокуривается; пальцы болят от тысяч кликаний, в ушах прописался глухой шум будто из-под воды. Взгляд на рожденные треки становится все более замыленным, но в неровно бьющемся сердце царствует вдохновенное удовлетворение. Взявшись за девятую сигарету, Слава упирается в раму распахнутого окна и молча смотрит на великолепный Казбек. Этот пятикилометровый гигант сегодня виден прямо из столицы, а происходит такое нечасто — обычно мешают осадки и пыль. На ветру вспениваются прыткие волосы, огромная футболка превращается в парус маленькой яхты. Пахнет медом и свежей зеленью... Что ж, порой даже в этом беспросветном дерьме можно найти что-то по-настоящему прекрасное и успокаивающее. Белоснежные горы, искреннее творчество, вкусные сигареты — все это даже заставляет улыбнуться. А потом и выключить режим полета. Черт с ним. Шторка тут же заваливается новыми уведомлениями, но Слава не обращает на них никакого внимания. Вместо этого он пишет дистрибьютору, который дал ему сорок восемь часов, и в очередной раз говорит о том, что успеет. Все треки уже собраны, осталось лишь свести на приличном оборудовании, которое есть на каждой мало-мальски приличной студии, куда Славик как можно скорее отправится. Но перед этим... Одна рука тянется за десятой сигаретой, пока вторая вызывает абонента, пытавшегося дозвониться десятки раз. — Алло. Привет, я не слышал, спал- — Ты где? — орут так, что приходится немедленно отстранить айфон, чтобы не оглохнуть. — Ты где? С ним?! Началось в колхозе утро... — Нет. Я в номере, один. Спал, потом музык- — Не ври мне, Артем! Позвони по видео! Боже. Психотерапевт же, вроде как. Знает ведь, что только хуже будет. Чем больше надавит — тем сильнее будет рикошет. — Еще чего, — шутливо отвечает Слава, затягиваясь сигаретой все глубже. — Я, может, голый. — Ты с ним, да? Скажи мне правду! — Да не с ним я! Еклмн! — Что происходит? Мама почти плачет, так еще и бабушка на задворках носится: ее причитания доносятся прерывистым эхо. — Ничего, — жмет плечами Марлов, бесцельно наблюдая за изгибами дыма. — Я просто спал и был занят. — Что вчера произошло? Что за видео? Ты снова с ним связался, да? Артем! Я же тебе говорила! Самое ироничное, что Слава совершенно с ним не связался; между ними ничегошеньки нет и не будет, но всем, от близких до далеких, это практически невозможно доказать. Гнусная ирония: раньше, до того самого новогоднего эфира, ситуация была обратной... «— Нет, знаете, я говорю хуйню. Скажем так: моя единственная благодарность адресована не себе и, тем более, не вам. Мне хочется поблагодарить только одного человека. Своего первого и единственного парня.» — Алло! ТЕМА! — Да-да, здесь-здесь, да, — просыпается Марлов. Кажется, он пропустил мимо ушей парочку ласковых. Тем лучше. — Мне подруги присылают страшные вещи, — все сильнее причитает мама. — Что-то на балконе, какая-то страшная драка потом! Я не узнала ни тебя, ни Лешу! Вы что, употребляли наркотики? Ты там такой... Сам не свой! Я подумала, это нейросети... Но тебя я с нейросетью не спутаю... Что же это такое... Тема! Тема, поговори со мной! Расскажи мне... Голос, превращающийся из грозного в жалкий, вдруг провоцирует шмыганье. — Мам, перестань, пожалуйста, — просит Слава, дергано вдыхая новую порцию дыма. — Все нормально, мы с Лешей уже помирились. И я ничего не употреблял. Просто не с той ноги встал, ну, ты же знаешь, иногда такое бывает... — Ты был таким злым! Я тебя не узнала! Не узнала... — Мам. Я имею право позлиться. — Что он тебе сказал? Как он тебя обидел? Сука. Сука. Сука. Марлов медленно закрывает глаза и втягивает носом шквал воздуха. — Мама. Послушай, — отрывисто выдавливает Слава. — Внимательно. Он меня не обидел. Он не способен меня обидеть, ты это знаешь. Мы просто поздоровались и перекинулись парочкой фраз. — Каких? Каких? — Каких надо, — упрямо отрезает сын. — Потом мы поссорились с Лешей. Факт. Я не смог себя проконтролировать, он вступился за свою девушку. Алиш- Марлов тут же давится. — Что? — ...Он, в общем, просто влез в разборку. Никто не просил его. Потом мы просто разъехались по домам. По разным. На разных машинах. И больше не общались. Ну вот, оправдался. Оправдываться Слава ненавидит, но мама — исключение. Если с ней скандалить, она всегда приведет прения к тому, что ему как можно скорее нужна гештальт-терапия, двойной самоанализ с парой долек Атаракса и регулярная дыхательная гимнастика. Вообще, мама у Славы классная. Очень. Она несколько раз спасала ему жизнь... Случались моменты, когда они даже жили вместе, будто в детстве. Ее ласковое слово и заботливые поступки могут вселить надежду в те самые моменты, когда кажется, что все кончено и лучше уже не будет. Ее рассудительность и сочувствие могут залечить любые раны. Ее советы иногда могут разрешить самый вечный вопрос... Но все это никогда не распространялось на Алишера. В отношении него в маму будто вселялся бес. Прилетает еще несколько одинаковых вопросов и, кажется, Славе наконец-то верят. — Неужели так сложно отвечать на звонки? — сетует мама. — После всех этих видео мне нужен был детокс. — Ты мог бы написать. Одно несчастное предложение: «все в порядке, я спать, позвоню позже». Я бы поняла! — Я не обязан уведомлять тебя о своих планах уже восемь лет. — Зачем ты упрямишься, а? Не думай, что если ты переписал на меня квартиру, я от тебя отстану. Вместо ответа Марлов снова затягивается. Спорить сейчас бесполезно. — Мы взяли три путевки в санаторий и завтра уже прилетим, — новость, от которой челюсть сама тянется к полу. — Чего? — Если бы ты проверял переписку со мной, то обнаружил бы, что заграны дали. Мы едем. Мечта. Окурок улетает в направлении нижней челюсти, а лоб устало натирается докрасна. — Я отсюда уезжаю через три дня, — недовольно тянет он. — Если не раньше. — Артем! — И в санаторий я не хочу, — недовольство перерастает в детское нытье. — Я там обгорю как обычно, потом все чесаться будет, и эти дурацкие кислородные коктейли... Давайте я куплю вам «ол-инклюзив»... — Во-первых, мы еще в прошлом году договаривались на санаторий, — безжалостно чеканит мама. — Во-вторых, мне нужно передать тебе твои документы, потому что они будут нужны тебе в консульстве... Они с мамой занимаются получением визы в Израиль, потому что еще с двадцать второго года подумывают о репатриации — кто знает, что может случиться. От фамилии и родственников нужно брать все. — В-третьих, мы ведь договаривались провести время вместе! Кто знал, что визы задержат? Что ж, спорить по-прежнему бесполезно. Мама беспощадно права. Осознав это, Славик понуро кивает, и этот кивок как-то добирается до телефона в Новосибирске. — Я, кстати, «Эльфа» почти дописал. — Здорово. Думаешь, успеешь до пятницы? Как знать. Отдав маме знатную долю вдохновленной энергии, Слава устало шлепается на пуф у французского окна. Губы сами преломляются в надутом выражении, а маджонг под пальцами вдруг не помогает, а наоборот раздражает. В шторке продолжается хаос. Тут и Азиз рилс высылает, и Дилара предлагает созвониться, и Эльдар намеревается приехать, отвлечься и провести время вместе, и мама фотографию спатифиллума направляет... А когда две плитки с бабочками взаимоуничтожаются, на их месте вдруг появляется третья. (morgen_shtern) привет! извини за беспокойство, не могу не скину... Сука. Сука. Сука. А с какого такого поползла тупая улыбка? — Это что такое? — нервно смеется Марлов, обращаясь то ли к сердцевидным предателям, то ли еще к кому-то. Ну вот. Разблокировал пару месяцев назад исключительно потому, что знакомый знакомого спрашивал про сведение татуировок, потом, кажется, забыл назад заблокировать... И вот, свершилось. — «Привет, извини за беспокойство», — хмыкает Славик, подбирая ноги. — Он извиняться умеет? Такими темпами придется идти не только за сигаретами, но и за вином, несмотря на то, что вчерашний алкоголь еще даже наполовину не вышел. — Придурок. Ладно, хуй с ним. Выждав примерно сорок две минуты, сбегав за сигаретами, новой дудкой и ледяным энергетиком вместо вина, Марлов возвращается на насиженное место. Расправив тонкие шаровары в идеальные изгибы, он заходит в дурацкий директ. привет! извини за беспокойство, не могу не скинуть тебе это ахахаахаэаэ. сила интернета впечатляет ) И рилс. На нем автор соединил вчерашние лопатки с допотопным видео из-за угла клуба в Гарлеме, у порога которого Алишера доебывал недоделанный сутенер, а Слава суетился за его спиной. «— Я... просто хочу купить косяк, — эту фразу Моргенштерн уже договаривает в руках чернокожего парнишки: тот злостно хватает Алишера за грудки и заглядывает своими прокуренными глаза в черные омуты напротив. Марлов, видя это, тут же пытается вклиниться между нападающим и возлюбленным. К сожалению, его с силой отталкивают в сторону. — А вы откуда такие деловые-то? Если хотите что-то купить, хули перетираете с прошмандовками, а не с пацанами? — Я просто- — А может ты просто пойдешь нахуй? Моргенштерн было вырывается, а его опять хватают, крича что-то нецензурное. Он пытается что-то сказать, перекричать музыку и голоса, а ему уже чуть ли не под куртку лезут деньги искать, чуть ли по лицу не прописывают, на съежившегося Славу косо смотрят. И смеются, много смеются. — Погодите, я знаю его. Ты тот парень, который Айс выпустил? Моргенштерн, трижды попрощавшийся со своей драгоценной жизнью, не может нормально дышать, просто смотрит на вышедшего и хлопает глазами, приоткрыв рот. Слава не теряется — тут же хватается за ситуацию обеими руками. — Трек Айс! Да! Моргенштерн! — мальчик принимается жестикулировать дрожащими руками, делая шаг вперед. — Хит из тиктока! Эти цепи на мне-е эту суку так ма-анят...» А потом начинается трек Айс в бассбустед. Сука. Сука. Сука... Слава заливисто смеется, как ребенок; чуть не давится паром, чуть не роняет только-только отпитый энергетик, чуть не вдыхает мошку, залетевшую через форточку. Ладно, надо признать. Надо, сука, признать. Надо, сука, признать. Надо, сука, признать...

ахах

Хватит ему. Алишер читает сразу же. Слава заставляет себя выбросить телефон и улетает на подушки спиной. Болтая во рту энергетик, он пялится в потолок балкона и пытается выровнять дыхание, сбившееся из-за смеха. Ладонь ложится на солнечное сплетение; 140 би-пи-эм сердца передаются в подушечки пальцев. Пилик. Пилик-пилик. На этот раз выждать удалось примерно сорок две секунды. я в ахуе как люди такое откапывают и додумываются до такого вообще ты меня разблокировал 🥳 Марлов снова выбрасывает телефон. В тело будто вкалывают жидкий азот. Хороший энергетик купил, видимо — невероятно бодрит! Все тело наливается какими-то прикольными мурашками, в голове и животе порхает что-то, похожее на бабочек — но не они, конечно же! Конечно же.

меня просто попросили

кое-что глянуть

ааа, понял Эй. … И все? А где пилик? В теле все больше странных ощущений. Наглотавшись энергетика до мелких отрыжек, Марлов возвращается в спальню. Оставив телефон на столе, он предпринимает попытки занять себя полезными вещами — комната со вчерашнего дня погружена в беспорядок, петличка разрядилась, отпаренная одежда так и лежит у входа, в ванной промок пол. А еще пора искать студию. Часики безбожно тикают. Где-то между грязными носками, тряпкой из дорогущего полотенца, изумрудным яблоком и голубыми шортами телефон еще несколько раз пиликает, но пиликает совершенно не по-придурски. Даня, мама, менеджеры, журналисты и их желтушные полосы... Прикольно, конечно. Порадовался, что не в блоке, но больше ничего не пишет. — Ну что это такое? — и снова этот безответный вопрос. Завершив поверхностную, но вполне эффективную уборку, Марлов возвращается на балкон с остатками энергетика. Сегодня это какое-то место силы. Место молочного солнца, которое раздражает лишь немного, место запаха зелени, от которой лишь парочка чихов, место очень странных разговоров... Ладно, студия. Вооружившись картами, Слава принимается выискивать что-нибудь сносное. Он внимательно разглядывает картинки, приложенные к карточкам заведений, подмечая качество оборудования, атмосферу и дизайн. На картинках оно все классное, все пять звезд. А в жизни? Что скрывается за картинкой? Будет ой, как не прикольно приехать и обнаружить, что желаемое не совпадает с действительным. Бизнес — дело такое... Все хотят нажиться! Поэтому мир и его качество спасет сарафанка. Эх, был бы кто-нибудь, разбирающийся в местных студиях. У Славы ведь никого нет здесь. Ну, местного. Никто из друзей здесь не писался и не собирается. Блин. Блин, как жаль-то: похоже, придется идти на крайние меры. Блин.

слушай а ты случайно не знаешь нормальных студий в тбилиси

Пилик. я только в своей работаю

м

а что такое?

да ниче

свести надо

хочешь, можешь у меня все сделать тебе когда нужно? Ага. Прямо-таки мечтаю у тебя все это делать, придурок. Вечно ты в синдроме Бога — думаешь, что я без тебя никто, что я соглашусь на твою студию и даже не пикну. Ага.

не думаю что у тебя оборудование нужного качества

Так-то. Слава деловито скрещивает ноги и наблюдает за печатанием, разделываясь с остатками энергетика. можешь подъехать и посмотреть не знаю, что для тебя нужное — Ага, волосы назад, — насмешливо фыркает Марлов, хватаясь за клавиатуру.

фотку скинуть не судьба?

мне сейчас не особо удобно делать двадцать тысяч фоток Э. Э! Слава тут же хмурится и обиженно цокает. Это чем он таким занят?

ты разве не там?

неа я в зале М. ЗОЖ. Верим.

а как я тогда могу там записаться

азиз может подъехать и открыть тебе срочно или нет? Я еще не согласился!

сорок два года ждать не буду

тогда напишу ему он тебе позвонит

ок

Придурок. Больше ничего не отвечая, Славик раздраженно встряхивает некрасиво сбившиеся волосы. Ну ладно. Ла-адно, так уж и быть. Можно глянуть эту студию. Все равно Алишера там нет, Азиза можно потерпеть и перестать замечать, а дело, в свою очередь, сдвинется с мертвой точки. Это, конечно, не расклад мечты, но хотя бы прожиточный минимум. Подскочив в одно прыткое движение, Марлов мчится к отпаренным шмоткам. Нужно выглядеть прилично. Мало ли он... Мало ли мама позвонит по видео, короче. На моменте вправления маечки в бежевые шаровары телефон пиликает вновь. слушай, а можешь там зелененькую и голубенькую гитары найти если азиз затупит, я их мб заеду захвачу

м, выдумываешь гитары чтобы оставить за собой последнее слово

м, ну как придешь и увидишь выдуманные гитары, сложи их, пожалуйста, у входа.

🎧🧝‍♀️🎶

Огромный мега-холл чем-то напоминает то ли стадионную площадку, то ли муниципальную школу. Высоченный потолок, разделенный массивными деревянными балками, гасит лишнее эхо и создает интересное пространство для того самого живого звука. Мягкий теплый свет струится из гигантских бра, расставленных по периметру, заливая помещение золотистым свечением. В центре возвышается мощная барабанная установка с раскрытыми тарелками и системами микрофонов, повернутыми на ударники. Вокруг расставлены стойки для перкуссии. Небольшой рояль в углу напоминает оный из «Кайфа». Первое, что видит Слава, как заходит — Азиз мнется в дальнем углу в компании выдуманных гитарок. У его ног валяется изящная зеленая, а рядом с ней, чуть правее, притулилась ярко-голубая модель, похожая на осколок полуденного неба. — Привет, Слава! — эхом летит с расстояния, кажется, пятнадцати метров. — Здарова. Стараясь не пересечься с Азизом взглядами, Марлов бегает глазами по стенам в поисках комнаты звукозаписи. Если здесь ее нет, и все оборудование установлено в этой огромной раковине — это катастрофа. Фух. Дверь найдена. — Как... Дела? — смущенно спрашивает Азиз. — Нормально. Студия там? — Славик указывает в дверь углом ноутбука. — Ага... Пока. Газ в пол. За дверью почти Рай. Стерильно чистая комната, полностью изолированная от любых вибраций, включает в себя все, что нужно — консоль, усеянную сотнями фейдеров и цветных регуляторов, мониторы, закрепленные на специальных пружинных подвесах, аккуратно уложенные пучки кабелей, подключенных к позолоченным панелям. Большое прозрачное стекло с видом на помещение с инструментами зашторено плотным блэк-аутом. Пахнет дорогим пластиком, электричеством и еще чем-то, отдаленно знакомым, но никак не узнаваемым. — Вперед, — напутствие самому себе под нос. Но стоит только усесться, выложить из рюкзака энергетик и дудку, подключить ноутбук и наушники, разобраться с парочкой незнакомых кнопочек, закинуть ноги на стол в самом удобном, сука, положении — естественно, в дверь ломятся. — Слав? Закатив глаза, Марлов все же крутится в сторону Азиза. — А? Аминович мнется в проходе. Кажется, он стал раза в два меньше со вчерашнего дня. Странная иллюзия. — Ты это... — Ну что? Я занят. — А... Э... Не знаешь, какие гитары Алишеру нужны? Он тебе не писал? Он издевается? — Их всего две, и они обе валялись у тебя под ногами, — холодно отвечает Слава. — Да?.. Азиз смущенно чешет затылок, отводя взгляд и нервно улыбаясь. — Что-то заработался, совсем летаю. Не вижу ничего. Кофе, наверное, надо выпить... Ты не хочешь? — Нет. — Ты ужинал вообще? Там, если что, парочка темак осталась... С красной икрой. Я не доел... Могу принести. — Нет, спасибо. — Ну, как хочешь. Молчат. — Ну... В общем, я пошел тогда, — наконец Азиз отворачивается и закрывает за собой дверь. Слава, нахуй, Богу. Выдохнув, Марлов снова натягивает наушники и выкручивает громкость на полную. К оборудованию он привыкает быстро: многое оказывается знакомым с две тысячи двадцатого года. Да уж, а вы говорите «люди поменялись». Алишер, походу, эти колонки из трэп-дома припер, если не из Уфы. «Техно фм», «Большие диски», «Я ненавижу этот трек» — все постепенно приводится в порядок. Начинается большая стирка — наконец-то удается услышать реальный бас и низкие частоты и, соответственно, убрать из них грязь; прекрасно выходит избавиться от шипения и призвуков губ; с головой затягивает в отношения с реверберацией и проверкой на моно-совместимость. Треки звучат все лучше и лучше, так что Слава уходит в них настолько, что забывает о чем бы то ни было еще. В голове всплывают образы татуированных спин, которые так его впечатлили, первые сниппеты, фотокарточки гламурной Москвы, которые в свое время бесповоротно вдохновили. Восторг. ...Трек «Мания» получился особенно классным. Так что он орет по третьему кругу в наушниках, а сам Слава, уже два часа не отрывавшийся от своего кропотливого дела, довольно допивает энергетик и качает головой в такт. И что-то так хорошо становится, что аж страшно; к этой комнате он привык удивительно быстро — в ней уже есть что-то родное. Наверное, это оттого, что здесь он впервые услышал свой альбом в достойном качестве. Ужасно хочется въебать его в клубе. Микро-клуб можно сделать и тут. Довольно вскочив, Славик принимается туда-сюда скакать по небольшому помещению. «Мания» начинается по-новой — единственный сольный трек на альбоме оказался самым классным. Как говорится, хочешь сделать хорошо — сделай это сам. — У меня ма-ни-я-я! — то и дело напевает Марлов, почти не вытаскивая дудку изо рта. — Хочется вни-ма-ани-я! Весело, как в детстве. Недолго думая, Слава заскакивает на кресло и протягивается к потолку. Дрожащие руки пытаются дотянуться до звезд, огромные штаны сползают вниз по талии, а мундштук дудки чудом удерживается губами. Еще и танцевать удается — коленки скачут в такт кику. Ужасно весело. Правда. Впервые за столько дней! Восторженно пискнув от новой идеи, Марлов толкает коленом в край стола, чтобы раскрутиться, как юла. Вжу-ух! СУКА! И конечно же за спиной уже неведомое количество времени стоит он. Марлов застывает с задранными руками, чуть согнутыми коленями и ужасно растрепанными волосами. На него смотрит пара чудовищно теплых черных глаз. — Привет. Веселишься? Вот, что залетает в уши, как только с них слетают наушники. Широкая спина и острые плечи обтянуты идеальной рубашкой благородного голубого цвета. Эта рубашка не слишком большая и не слишком маленькая — правильная. На груди из-под нее выглядывает белая футболка и тонкая, но не слишком, цепочка. Ноги он спрятал в прямые графитовые брюки из податливого материала, а стройные кроссовки сменил на большие, но именно эта их громоздкость оставляет на образе тот самый желанный поцелуй. От него не пахнет никаким ароматом, но это, это и встормошенные шоколадные волосы — последний блядский аккорд. Все, как надо. Он снова это сделал, и даже рассеченная скула со всем этим поженилась. На его лице и вправду рана. Это все-таки был не сон... — Ты совсем ахуел? Выйди! — громогласно возмущается Слава. Придя в себя, он, подгоняемый волнами стыда, спрыгивает с кресла. — Нахуя в крысу стоять за моей спиной? — проснулась родная злость. — Позвать не судьба? Алишер неопределенно хмыкает. — Так я звал. Три раза. Блять. Слава сжимает руки в кулаки и с вызовом вскидывает молочный подбородок. — Че надо-то? — Хотел спросить, со всем ли разобрался. — Кто из нас саунд-продюсер? — У этих наушников, — Моргенштерн кивает на его шею. — Проседает бас. В беленьких лучше. — Нет тут никаких беленьких. — Вон, на кронштейне висят. Слава нехотя оборачивается и сразу находит единственное белое пятно в черной аппаратуре. — Ладно, — бурчит Марлов, освобождая шею. — У тебя все? Он вынужденно возвращает чайный взгляд Алишеру. Они стоят на расстоянии жалкого метра; в животе завязывается предательский тугой узел. — Ага. Не буду отвлекать, — кивает Утренняя Звезда, продолжая улыбаться так, будто таблетку экстази под языком прячет. — Отлично. Молчат. Стоят. Смотрят. — Ты уходишь или как? — театрально вздыхает Славик. — Убежал. Подмигнув, Алишер изящно разворачивается и легко, будто птица, оставляет студию за спиной. Эта легкость, ощущаемая сегодня даже сильнее, чем вчера, провоцирует воспоминания об утренних прениях с Узенюками, о маминых горячих фразах, о вчерашнем...

🎧🧝‍♀️🎶

10.06.2025

08:18am

— А что непонятного? Он не спросил, как у меня дела! А я у него спросил! — Ты уже третий день звучишь, как пмсная малолетка. — Да блин! Алишер! Вдвоем с Азизом они быстрым шагом пересекают живописный тбилисский квартал. Good morning, rise and shine! В руке пара стаканчиков с кофе на альтернативном, над головой золотое Солнце, на ногах великолепные кроссовки, в душе веселая песня, под боком Азиз. Они торопятся на студию, куда совсем скоро залетит любимая группа. Как прекрасно собраться здесь снова, в том же составе, что и в то время, когда рехаб был только в зародыше. Как прекрасно снова поиграть со звучанием и придумать что-то сердечное. Как прекрасно поболтать о музыке, зарядиться энергией сполна, а потом еще и заработать. Сказка. Осталось Азиза угомонить. — Что я ему сделал? — причитает Нуриллаев. — Скажи мне. Ладно, он хотя бы поздоровался, но это все! Даже не сказал «спасибо» за то, что я приехал и открыл ему студию! — Отстань уже от мальчишки, — смеется Моргенштерн, задорно толкая чужое плечо своим. — Я просто не понимаю... — Поговори с ним. — Я боюсь! — Приехали! — еще громче смеется Утренняя Звезда. — Блядский хуй, ты что, тоже в него влюблен? — Ты совсем дурной? — Это ты у нас дуришь. На том и сошлись. Поболтав с консьержем, они заскакивают в лифт и отправляются к звездам. — А он сейчас там? — спрашивает Азиз, копаясь по карманам джинс. Алишер только плечами пожимает. — Не писал. Ключи я ему оставлял. — Значит, либо уехал, проснулся и вернулся, либо уехал и еще спит, либо уехал, проснулся, но не вернулся. Либо еще там. Такие четыре варианта. Моргенштерн выразительно на него косится. — А существуют еще какие-то? — Ну... — Азиз, нахуй. — Да что опять? Доехали. Помещение оказывается открытым. Большой зал встречает любимой пустой прохладой, и для полной картины не хватает парочки любимых гитар, которые сейчас на попечении Андрея. Есть, конечно, другие — черненькие, беленькие, красненькие. Но тоска сильна по тем. Окно в студию по-прежнему зашторено. Изнутри не доносится ни звука. Двое озадаченно переглядываются. — Рискнем здоровьем? — шепчет Алишер, улыбаясь. — Если что, я тебя прикрываю, — хмурится Азиз, расправляя плечи. — Ага. Надеюсь так же эффективно, как с Лехой. Шутливо потрепав макушку телохранителя, Моргенштерн направляется к студии. Кофе Азиза остался у него, так что, может быть, сейчас тот лишится его вовсе. Ну, если звезды сойдутся. Сначала Алишер, предварительно постучав и ожидаемо не получив реакции, все-таки заходит внутрь и вообще никого не замечает. В голове вспыхивает недовольство: Марлов свинтил отсюда, оставив открытой дверь, ведущей к десяткам миллионов рублей. Неужели настолько увлекся? Впрочем, зная его нынешнее отношение, он наверняка сделал это намеренно. Однако, пройдя глубже, Алишер все-таки его находит. Слава спит на столе, спрятавшись за большой спинкой компьютерного кресла. Спит, кажется, давно: одна из его щек, удостоенная чести быть прижатой к пэду, заметно порозовела. И как он только спит в такой позе? Голова лежит на столе, руки обнимают грудь, ноги поджаты под бедра. Выглядит так, будто его в масштабе сжали. Вокруг него уснули и его вещи. Дудка с киви, заряжающаяся от ноутбука, полупустая пачка ментоловых сигарет, полностью и наполовину пустая банки с энергетиками, наполовину схомяченный кит-кат, айфон, то и дело пиликающий и засвечивающий обои с кадром из очередного аниме... Вот его инвентарь, и весь он разбросан по периферии. Сбитое сонное дыхание, перемешанное со шмыганием, вдруг трогает. Алишер ставит кофе на стол. Стараясь не шуршать штанинами, он медленно опускается на табурет, пустующий совсем неподалеку от кресла. Черные глаза зависают на ничем не обремененном лице, погруженном в безмятежную спячку. Славик. Милый. Молясь, чтобы Азиз, испугавшись тишины, не залетел в студию с ноги, Моргенштерн молча разглядывает давным-давно выученные наизусть черты. Впервые за долгие годы он делает это, не пинаемый в задницу вербальными уколами. Время будто застывает; в изолированной тишине начинает казаться, что эта комната улетела с планеты Земля, и теперь они висят в открытом космосе. У него теперь такие красивые волосы... Даже лучше, чем на фото. Пушистые, густые, лоснящиеся, на сладкую вату похожи. И цвет почти такой же, как собственный. У него теперь такие смешные шмотки. В разы смешнее, чем были тогда: бесконечные шаровары, нефорские маечки, ботинки размером с две его головы. У него теперь другие духи. Не Хельмут Ленг — наверное, он тоже не нашел, где их сегодня купить. ...А все остальное — то же. Те же мягкие скулы, тот же точеный подбородок, те же грустные щенячьи глаза, не похожие на другие даже тогда, когда закрыты. Те же ровные брови, которые раньше так часто подскакивали от наивного удивления. Те же худые руки и плечи. Те же потресканные сердцевидные губы. Когда он спит, он не отличим от себя старого вовсе. Опьянение бьет в грудь; поджав губы, Алишер осторожно поднимает руку с колена. Не позволяя себе даже дышать, он медленно-медленно тянется к лохматой макушке. Касается. Господь всемогущий. Марлов никак не реагирует, и тогда смелость смешивается с сумасшедшим трепетом. Расслабив ладонь, Алишер осторожно, сантиметр за сантиметром, ведет пальцами по податливым волосам, а потом по виску. И ниже, ниже и ниже, по маленькому уху, щеке, линии челюсти... Бархат и тепло сливочной кожи сносят голову. Коротко всхлипнув, Алишер двигается ближе и наклоняется. Он ложится на стол в непозволительной близости; кудри шлепаются на щеку и лоб. Во все глаза Утренняя Звезда разглядывает каждую из родинок на носу, которые всегда умиляли. Во все уши он слушает прерывистое дыхание и короткие всхлипы, которые постепенно смешиваются с собственными. Рука бесстыдно остается лежать на родной щеке. Слезы бесстыдно катятся из уголков печальных глаз. Шквал воспоминаний царапает горло. Губы размыкаются сами. — Я тебя люблю. Все внутри дрожит и скулит; ленточки разных мыслей завязываются в узлы, а потом путаются между собой. Превращаются в одно большое лоскутное полотно, у которого уже не найти кромок. Все больше тяжелеет тело, все больше становится все равно на то, что находится и происходит за стенами этой крошечной каморки. — До сих пор очень сильно люблю. И помню все... И первую директиву помню, — нежный шепот карамелью течет по столу. — И тот клуб помню. И тот дурацкий поцелуй помню, в отличие от некоторых. И то, что ты пауков боишься. Тут они, кстати, бывают, но если что позови меня, я разберусь. Всхлип. — Мне так жаль видеть, что с тобой происходит. Друзья говорят, они тебя не узнают. Но ты не думай, лично я тебя ни с кем не спутаю. Такой ты мне тоже нравишься, пиздец как. Я люблю тебя, ну, любым, ты ведь помнишь... В следующий миг молочные веки дергаются; приоткрываются заспанные чайные глаза. Ой! Испугавшись до ужаса, Моргенштерн рефлекторно отнимает руку и застывает. Если дернется — будет, кажется, только хуже. В чайных глазах не прибавляется бодрости. Мелькает белоснежный блик; Слава смотрит в черные омуты и размыкает губы. — Алишер? — сонным голосом зовет он. Боже. Боже. Боже. — Славик? — еле слышно шепчут в ответ. Мальчишка медленно закрывает глаза. Коротко шмыгнув, он вяло ерзает головой и плечами, а потом, случайно коснувшись ладони Алишера, к ней же и льнет. — Алишер, — повторяет он так тихо, что собственное дыхание мешает слышать. — Алишер... — Я тут, — растроганный, Моргенштерн отвечает чуть громче и двигается ближе. — Алише-ер, — и снова этот шепот. Сердце разрывается на атомы. Слава, кажется, снова засыпает. Пролежав возле него несколько бесконечных минут, Алишер с внутренним воем заставляет себя отстраниться. Так делать нельзя. Выпрямившись, он остается сидеть на табурете и молча смотреть в любимое лицо. Не хочется ничего, кроме как лицезреть, вспоминать и чувствовать. Переложить бы его на диван, чтобы ему удобно было. Но тогда он, скорее всего, проснется и снова будет рассержен, так что смысла нет. Трогать его не стоит, правда... Остается лишь охранять его сон. И совсем чуточку плакать. — Его нет, да? Дверь распахивается и на полной скорости влетает в стену. На пороге Азиз с надкусанной шаурмой и проводом, который они искали неделями. — Твою мать! — шипит на него Алишер, вскакивая со стула. — Ты че тут расселся? — ответ с набитым ртом. — Я провод нашел! — Заткн- Поздно. Славик подрывается с консоли и, вцепившись ничего не понимающими руками в ручки кресла, затравленно смотрит на виновников своего пробуждения. На его щеке забавные кнопочки, но на этом забавы кончаются. Чайные глаза горят знакомой яростью. — Вы... Ахуели? — щетинится Марлов, чуть ли не скрипя зубами. — Ой... — Азиз предусмотрительно отшатывается, пока Алишер выставляет примирительные ладони. — Вы нахуя меня пугаете, дебилы? Ебанулись совсем? Конченые! Яростно оттолкнувшись, Слава катится на кресле в дальний угол. Стараясь сделать вид, что он совсем не заспанный и не потерянный, он бегает глазами то по комнате, то по придуркам. — Прости, — мягко начинает Алишер, прожигая взглядом телохранителя. — Он не знал, что ты тут. — Вы долбоебы? Входная дверь не закрыта! Я что, по-вашему, совсем не але? — Откуда я знал, что ты спишь? — округляет глаза Азиз; его рот набился только больше. — Алишер зашел и пропал на полчаса! Я думал, тебя ту- Да он угарает, нахуй. Моргенштерн со всей дури толкает Азиза в плечо, пока по собственному телу прокатывается мощная волна стыдливых мурашек. Слава смотрит на него таким взглядом, что становится даже страшно. — Что? — Так. Я объясню. С этими словами Моргенштерн отправляет дверь в ебальник виновника переполоха. Хорошо, что тот отшатнулся: размазался бы по ней вместе с шаурмой. Алишер возвращается на табуретку. — Я не полчаса тут сидел. Слава молчит. — И даже не пятнадцать минут, если что. Я просто зашел, увидел, что ты спишь, и решил подождать, пока проснешься. Вот. Остается только нервно поправить кудри и ждать пиздюлей. Ровные брови Марлова предсказуемо ползут вверх. — Ты пялился на то, как я сплю? — Дурацкое слово. Я не пялился, просто наблюдал. — Я тебе че, мартышка в зоопарке? — Нет... — Придурок. Ты че, плакал? Закатив заспанные глаза и показательно цокнув, Славик катится обратно к столу. Первым делом он тянет в рот дудку и проверяет телефон, а затем будит свой ноутбук и тянется к энергетику. — Он выдохся, наверное, — рискует заметить притихший Алишер. Слава косится на него из-за банки. — Есть латте. — Я не пью молоко. — На кокосовом. Марлов мотает головой и упрямо делает глоток теплого энергетика. Впрочем, сразу после этого он морщится, да так, что все становится понятно. Пользуясь моментом, Моргенштерн подсовывает ему под руку один из стаканчиков. — За твои деньг- — Это Азиз купил. Чайные глаза смотрят так, будто Алишер хомячит свое же дерьмо или что-то из этой оперы. Джекпот! Дудкин принимает подгон и даже выдавливает «спасибо». Они недолго сидят в тишине, нарушаемой клацанием по клавиатуре ноутбука. — Много тебе осталось? — спрашивает Моргенштерн, осторожно заглядывая в чужой экран. Отвечают не сразу. — Я почти доделал. Последние штрихи, отправлю дистрибьютору и уйду. — Да я не к этому вопрос задал. Слава только плечами пожимает, но, кажется, он готов на хотя бы какие-то ответы. Кто не рискует, тот не пьет шампан... Гранатовый сок. — Ну, как тебе студия? — Алишер закидывает ногу на ногу, позволяя бедрам обняться. — Похуй, пойдет. У меня в Казахстане, конечно, куда круче, — сухой ответ. Позволив себе усмешку, Моргенштерн тянется за своим кофе. — И чего ты не в Казахстане-то? — Чтоб ты спросил. — Не дуйся. Молчат. Слава сосредоточенно копается в дорожках, то и дело потягивая кофе. Ужасно интересно наблюдать за рабочим процессом: за годы он стал еще более захватывающим. И вдруг Марлов возобновляет тему. Сам. — Я просто не хочу терять вдохновение, — жмет плечами. — Пока долечу до Казахстана, сменится настрой, и альбом не допишется. Сроки жмут. Мне нужно выпустить его к пятнице. Вдохновение... Алишер задумчиво крутит на языке молочную пенку. — Можно вопрос? — улыбаясь, он склоняет голову, пока кудряшки барахтаются в воздухе, смешанном с битом, кажется, «Мании». — Ты и так задал. — Еще один. — Попробуй. — Ты сказал про вдохновение. Что тебя вдохновило? Слава задумчиво облизывает губы и даже перестает клацать по клавиатуре. Хорошенько затянувшись паром, он упирается головой в спинку кресла и пускает взгляд под потолок. — ...Горы, — наконец отвечает Марлов. — Казбек. В Алматы они такие же красивые. Горы, значит. Как сказал бы Леха, этот малой что-то чешет. — Почему же тогда в Алматы дело не шло? — задает вполне логичный вопрос Алишер. Уголок сердцевидных губ медленно ползет вверх. — Что, — пренебрежительно хмурится Слава. — Хочешь услышать, что меня вдохновил ты? — Я хочу только- — Хорошо. Факт. Это связано с тобой, — перебивают. — Вчера я сильно разозлился, эмоции ударили в голову, и на этой злости получился тот самый драйв. Как раз он и был нужен этому техно-альбому. Ой. Бабочки. Алишер делает вкусный глоток и довольно лыбится. — Я ударил тебе в голову, — нараспев мурлыкает он. — В голову ты ударил бедного Лешу, — тут же осаживает Славик. — А мне ты просто потрепал нервы. Сам знаешь, ты в этом мастер. Можешь считать комплиментом. Он снова возвращается к работе. — Спасибо. А чем именно потрепал? — пользуясь моментом, Алишер пододвигается на пару сантиметров ближе. Фух. Кажется, не заметили. — Оставлю это твоему воображению, — бурчит Марлов. — Оно у меня прекрасное. — Знаю. Иди уже, мне работать надо. Эй. Нормально же болтали. Впрочем, гитарами тоже пиздец, как пора заниматься. Смирившись с вводными, Алишер приосанивается и собирается вставать, но зависает взглядом на одном из комбоусилителей. — Давай кофемашину куплю и на комбик прихуячу, — шутит Утренняя Звезда. И снова в ответ цокают. — Давай я тебе в бит напержу и нарыгаю. — Мне? Я за это даже заплатить готов. Сколько хочешь? — Все сказал? — Почти. — Договаривай и пиздуй. Алишер неторопливо поднимается на ноги. Потянувшись, он с удовольствием делает глубокий вдох и прикрывает выспавшиеся глаза. В голове уже начинают соединяться аккорды; кажется, Господь поделился вдохновением и с ним. — Я на все готов, вот что, — послушно договаривает Моргенштерн, забирая свой кофе. Марлов непонимающе задирает голову. — Ты о чем? — одни глаза находят другие. — Ты понял. — Что, прости, я должен был понять? Алишер снисходительно улыбается. — Ты понял. Марлов недолго разглядывает его лицо, кажется, подмечая для себя что-то. — У меня осталось совсем мало времени, чтобы доделать и успеть все отправить, — он устало отводит взгляд. — Я тебя прошу, не пизди мне, сука, под руку. — Без меня ты бы вообще все проспал, — довольно парирует Моргенштерн. — Алишер! — Прости. И правда, пора. Надо уйти на хорошей ноте, а то мало ли, по какой причине может рвануть этот зачаток безумия. Блин. Ну последнее скажет, и уйдет. Правда. — Просто так необычно, мы в одном городе после стольких лет, — мечтательно тянет Алишер, удаляясь к выходу. — Такого давно не было, я благодарен судьбе. Иди ко мне- Договорить не дают; в секунду кресло разворачивается на сто восемьдесят, а чайные глаза горят, будто коньяк. — Что, блять? — взвинчивает Слава, оскалившись. Что такое? Алишер искренне ничего не понимает. — И дико мне, говорю, — уже тише повторяет он. — Что ты здесь... На этой студии, где я «Пустой вокзал» писал. И снова странно: дослушав, Слава расслабляется и быстро, почти смущенно приглаживает шерстку. — Ясно, — дрожащим голосом отвечает Марлов. — И правда дико.