Помогите Эмме

Изабелла тихо входит в свою комнату, отперев ключом, чтобы найти укрытые одеялом и раскрытые на середине книги с плотными большими страницами и чересчур мелким шрифтом для такой маленькой девочки на полу. Разложены они полукругом, в оборонительную стену. Стул, как наблюдательная башня, обнесён подушками, беспорядок на письменном столе, и нет никаких признаков присутствия Эммы. Форд пуст, кровать пуста, под столом никого нет. Мама осторожно ступает вперёд и ловит в руки рыжий вихрь, вооружённый книгой на манер двуручного меча — многостраничный том с грохотом падает на пол, поднимая в воздух пыль. Девочка спряталась у двери в тайную комнату и теперь изо всех сил отбивается от прижавшейся к ней Изабеллы. Раздался тихий смешок. — Поймала. Книга рубанула острым уголком по шее, и будь в детских ручках чуть больше силы — план мог бы сработать. У Эммы влажные глаза, покрасневший нос и щеки и отчаянная злость; сорванный голос от криков и воя, синяки от ударов детских кулачков о пол и толстенные фолианты, и замазанные кровью от укусов на ладошках. Растрепанная, заплаканная, начавшая отчаиваться не понарошку. Эмоция эта не осталась более не постигнутой детским существом. Эмма почувствовала её всю, выпила до дна мертвецкую воду, проглотила разъедающий слизистую яд. Пепел, наполняющий все существо мамы, разбросанный истлевшими холодными углями, обдает столпом крошечных искр. «Мне есть, чем развеять твои страхи, есть, чем утешить. Все будет хорошо, Эмма, моя Эмма! И это не ложь, впервые — не ложь!» Изабелла прекрасно знает, такого больше не повторится, и все её остальные дети закончат на вилках аристократов. — Мама, случилось что-то хорошее? Изабелла смотрит в глазки, светящиеся любопытством. Удивительное дитя — может пытаться её убить и спрашивать, почему в лиловых глазах появился блеск, от которого на языке не горько, как от переслащенной жирной микстуры, когда сахара в ней столько, что хочется немедленно выплюнуть и запить послевкусие водой. С рождения любить прижиматься к маме со всей любовью и советовать умереть в детстве. — Если я скажу сейчас, сколько попыток ещё будет избавиться от мамы и сбежать со скотом? — лукаво интересуется Изабелла, улыбаясь. — Так нечестно! Эмма прячет лицо и бьёт кулачками. — Нечестно! Нечестно! Нечестно… Голосок срывается — последнее девочка шепчет. Мама тихо напевает, укачивая ребёнка на руках. Зелёные глазки слипаются, и Эмма расслабляется в нежных маминых руках. Фиалковые глаза смотрят на открытый том софистики. — Эти книги написала ты? — Нет, золотце. С чего ты взяла? — Ни слова… Ни слова об ориентировании по звездам. А Норман говорил, это очень важно, и он не может никак найти эту книгу, об оружии ничего нет и об охоте тоже. Нет о том, как ловить рыбу, как спрятаться от демона, как перелезть через стену… — с каждым словом все тише бубнит, цепляясь ручками за мамину шею. — А ты не задумывалась, Эмма, почему, если книжки написала я, любящая вас всем сердцем, в них нет того, что ты так хочешь найти? Как думаешь, Эмма, что вас ждет за стеной? Моих чудесных детей в мире страшащих монстров, проглатывающих вас вместе с волосами? — Изабелла успокаивающе шепчет на ухо дрожащему ребёнку. Тихий щелчок отвлекает маму, и она ставит Эмму на подкашивающиеся ноги. — Уже девять. Иди в кровать. Изабелла было проходит мимо стоящей на коленях тихо ревущий девочки, но со вздохом опускается на корточки и, крепко обнимая, несёт до кровати обмякшее тельце. — Тшш, маленькая, это тебя не касается. Их судьба… Знаю, будет больно, но ты переживешь, милая. Слова не доходят до неё, и Изабелла болезненно прикрывает глаза — Мне надо взять письмо, а затем мы поговорим, о чем захочешь. В конце концов, это твоя последняя ночь на ферме. Изабелла подходит, открывает железную дверцу и ножом для писем аккуратно вскрывает конверт. Бегло проходится по ровным строкам, и все та же улыбка едва тронула алые губы; бумага отправляется в камин, тупой нож — обратно на железный подол. Эмма смотрит, как белую бумагу с черными прописными буквами пожирает оранжевое пламя, и щурит глаза. Мокрые ресницы похожи на языки, проглотившие загадочное письмо; они сделали лицо девочки совсем юным и кукольным. — Мама, расскажи мне о соулмейтах. Только правду! Мне не нужны сказки о принцессах и принцах! Маленькая рыжая девочка смотрит на освещенную всполохами женщину. Очертания её горят огнём, как гореть могут, только стоя над адским котлом. Она ужасна, эта женщина совершенно чудовищна. Исчадие ада, монстр, догрызающий чью-то лодыжку. И когда поворачивается к ней и привычно улыбается — на подоле заметна кровь. — Тебе как раз и нужны сказки, Эмма. Милая, ты отправляешься в настоящую сказочную страну. Белла медленно подходит к лежащий по середине кровати малышке и садится рядом. — Там такие маленькие умные девочки уже учатся в школе и, возможно, милая, ты даже сможешь учиться в своей любимой американской школе. Правда, пока младшей. Мама гладит по мягким волосам, замечая, как девочка упорно держит открытыми слипающиеся глазки. Изабелла откидывается на подушки, смотрит в потолок, думает, что сегодня ляжет спать прямо в форме, раз она так расчувствовалась — руки свои протянет девочке и будет ждать, когда Эмма сдастся и подползет под бок, уткнется носиком и будет слушать маму. У девочки же планы — смотреть на костёр и кулаками тереть влажные глазки. Когда глаза начинает жечь от пламени, Изабелла жмурится и, резко поднимаясь, хватает поперёк грудной клетке ребёнка, ложась вместе с ней. В глазах Эммы желание кричать и отбиваться, и это первый раз в жизни, когда они потухают, тая за своей стеклянной отрешенностью грандиозные планы, и девочка позволяет себя обнимать. — Мама, а демоны могут любить? — с детским любопытством спрашивает Эмма. — Я не знаю. Блекло-фиолетовые волосы приманивают своим цветом бабочку, лёгкая умиротворяющая мелодия от перебирания струн пальцами всякому живому существу дарит спокойствие и умиротворение. — Демоны с нами не говорят, помимо упаковщиков товара и интенданта. Мальчик улыбается мягко и тут же вскрикивает, прикрывая голову от летящих прямо в лицо листьев от чьего-то смелого прыжка. Выкрикивает родное имя дорогого сердцу человека. Одна девочка до сих пор в это верит. — Это уже другая песня! — Я планирую сделать альбом, но не знаю, как назвать. — Когда не знаешь, называй «любовь». Людям очень уж это слово нравится, и они его везде пихают. — Мамочка, он был твоим соулмейтом? Изабелла опешила, что эту браваду протараторила вслух. «Какое незрелое, ребяческое поведение, какой постыдный для мамы проступок — вещи нужно называть своими именами, когда вы наедине с собой, мои девочки, иначе ваш рассудок пошатнется, и вся моя работа насмарку», — слова бабушки отдаются набатом в голове. — Нет, у меня не было ни соулмейта, ни ханахаки. Все это не приветствуется на должности мамы. Чуть погодя, Эмма задаёт другой вопрос, мучивший её весь сегодняшней день, поселившийся в хорошенькой головке. Она уже задавала его, но ответ девочке не понравился. — А ты видела Льюиса? Какой он? «Может, он сможет меня полюбить?» «Нет, Эмма, не сможет. Эмма, он ужасен, сломает тебя. Нет. Будет ломать целую вечность, постепенно, косточка за косточкой, хрящик за хрящиком, сухожилия, мышцы, жировую ткань раздирать, пока ни одной частички твоей души не останется не растоптанной и ты от отчаянья не сойдешь с ума. Будь такой охотник у Белоснежки, моя милая, от неё не осталось бы и милого платьица — Белоснежка забила бы им свой пищевод вместо отравленного яблока, сожрала под его чутким контролем. В отличие от большинства демонов садизм он сберег ещё с тех времен, когда скот пасся на свободе и умел обороняться от хищников. Своими копытами затаптывать львов и века в праздности, умопомрачительной роскоши и звонкого человеческого смеха, скрытого за веером чудовищной пасти». Изабелла лежит на боку, живота касаются подтянутые к подбородку коленки, и нежно перебирает рыжие пряди в приглушенном жёлтом свете, рассеивающем мрак. Зелёные глаза того и гляди закроются и провалятся в сон. Девочка сладко зевает. — А я не буду кашлять ромашками, если влюблюсь в Льюиса? Ответ звучит где-то там, над толщей воды, в которую, наконец, проваливается девочка. — Нет, ты будешь кашлять виидами, — Изабелла в последнее раз проводит рукой по мочке уха, чувствуя под пальцами уплотнение, и закрывает глаза. «Я люблю тебя, Эмма», — думает и улыбается, разобрав в сонном бормотании «мама». Волосы выбились из тугой маминой причёски, мимические морщины разгладились, застегнутая на все пуговицы форма служит одеялом, а само оно тем временем стало коконом маленькой девочки.

***

Колокол звенит в ушах вместе с голосом малышей где-то вдалеке, и Эмма открывает заспанные глаза и трёт их кулачками. — …ма, вставай, завтрак проспишь. — Ты можешь лечь после него. Мама тебе разрешила! — Норман? Рей? — Поздно заснула? Я принесу тебе горячего шоколада. — Ты опять разольешь на себя горячее. — Да, я сбегаю сама! Заодно и тебе принесу! — И мне захвати, раз уж идешь. — Три сразу? — Эмма комично вскидывает перед собой руки и корчит рожицу. — Нет, Эмма, это сли… — пытается тихо сказать Норман, но не тут-то было… — Я СДЕЛАЮ ЭТО! — горящие зелёные глаза служат ему ответом. Девочка спрыгивает с кровати, застилает её на скорую руку и бежит к выходу, но из-за невнимательности попадает маме на руки. — Смотрю, тебе уже лучше, — Изабелла улыбается, держа рыжую проказницу. — Мама, отпусти, мы не увиливаем от завтрака, я бежала за кака… — внезапно глаза темнеют, а улыбка меркнет, зрачок сужается до едва заметной точки, и из горла вырываются тихие хрипы, дыхание спёрло. — Успокойся, Эмма, ты же не хочешь, чтобы все так закончилось? — Изабелла шепчет на ушко девочке. Как же все-таки легко манипулировать детьми, ее маленькими ангелочками — покажи им ядовитую конфету, и они перебьет свои ручки и ножки в попытках до неё дотянуться, щепотка сахарка на любимый пирог фейри, и они уминают его за обе щеки. Изабелле даже не надо дёргать за ниточки, лишь сохранять теплоту улыбки, пока смотрят мальчики. — Какао. — Ты все ещё неважно себя чувствуешь? — сочувствует мама. — Норман, Рей, принесите малышке какао, пожалуйста, пока я померю ей температуру. Мальчики переглянулись. Эмма казалась вполне здоровой, но болезнь бывает очень коварной. «А что, если она чувствует боль своего соулмейта?» «Смешанный тип, их не больше одного на пять тысяч — слишком оптимистично. Скорее, это ханахаки, а мама не хочет нас расстраивать». «А это слишком пессимистично. Ханахаки — не самое страшное заболевание, и мама никогда не скрывала, если им кто-то болеет, а начинала искать усыновителей. Или ты знаешь то, чего не знаю я о ханахаки?» Норману и Рею всего лишь нужно смотреть друг другу в глаза, чтобы проделать это. Многие дети думают, что они соулмейты, но оба просто используют выученный по книжке язык жестов и мастерски играют в сломанный телефон по глазам оппонента. Эмма же, выучившая его быстрее всех, совсем им не пользуется, предпочитая так громко спорить, что антенна подпрыгивает. Норман отводит взгляд, Рей лениво усмехается, показывая клыки, и они поворачиваются к двери, напоследок оглянувшись на прятавшуюся голову в изгибе маминой шеи девочки. — Поправляйся скорее, Эмма! — Да, выздоравливай. — Угу, — вздрогнув в стальной хватке нежных рук Изабеллы, хрипло добавляет, — обязательно. Когда мальчики уходят, прикрыв за собой дверь, женщина и правда достаёт аптечку и оттуда градусник, ставит его, одернув расстегнутую на две пуговицы блузку. — Ложись, тебе надо отдохнуть. Сегодня я позволю вам побыть всем вместе и опоздать на завтрак. Ну что тебе не нравится в пряничном домике? Эмма смотрит на неё, и стеклянные глазки разбиты вдребезги, сколы и трещины покрывают окружность, а царапины её не оставляют ни одного чистого, прозрачного места, но быстро прерывает зрительный контакт и лезет под одеяло. — Норман, как всегда, насыпал тебе полкружки. Думает, это поможет тебе поумнеть. Первым заглядывает Рей и ставит свой бокал на прикроватную тумбочку, пока Норман вручает Эмме её переслащенный напиток. Всё, как она любит, и та до шеи покрывается нежно-розовым румянцем. — Спасибо, Норман, — Эмма искренне улыбается так открыто, радостно и светло, впервые с того злополучного момента, как мама рассказала о метке. — И, Рей, я не тупая, у меня высший балл! — Эмма показывает язык и отпивает сразу полкружки, — так вкусно и совсем не горячо. — Да, вы угадали с температурой молока, — Изабелла делает вид, что отпивает, и, чуть погодя, встает, поправляет передник, одернув складки, и берет с собой какао, уходит, наказав детям не проказничать и отвести Эмму в библиотеку, чтобы не мешать в общей комнате. — Ну мам, в библиотеке пыльно, и Рей вечно притаскивает самые скучные книги, которые только может найти. Пойду, только если сама буду их выбирать! — Я не намерен тратить день на чтение глупых сказок. — Уже сдаёшься, Рей? — Мне не пять лет, чтобы брать меня на слабо, Норман и Эмма, — он кивает и думает уходить, как девочка сметает его с ног и буквально виснет на нем в придачу. Рей смотрит удивлённо, щеки покрыты детским румянцем, и мальчик не совсем понимает, что ему делать, но рыжая девочка так тепло улыбается, когда стихает громкий детский смех и возмущенные вопли, мальчик в порыве хватает её ладошку, маленькую и горячую, крепко сцепляя их пальцы, и с точно такой же беззаботной улыбкой обнимает их обоих, не забывая дразнить забавно краснеющего Нормана под одобрительные возгласы Эммы. — Да, пойду, пойду я в вашу библиотеку, только отпустите. Ты слишком больно делаешь крапиву для слегшего с простудой человека, Эмма. Правильно было написано, что идиоты не болеют. Эмма замирает и смотрит на них так, будто видит в первый раз. Руки её опускаются, девочка сглатывает. — Мы же собирались в библиотеку, да? Пойдём, у нас всего час остался на супер-мега-посиделки троих лучших друзей! — Эмма, что-то не так? Тебе плохо? Может, лучше останешься в постели? Я принесу тебе своё одеяло и подушку для форта. — Нет, все в порядке! — Эмма улыбается, чувствуя на губах солёные капли. — Всё хорошо, просто ресничка в глаз попала! — Эмма… — Норман стоит напротив тихо плачущей без всхлипов девочки, беззвучно открывающий рот, как рыба в безуспешной попытке вздохнуть. Рей же, чей силуэт, в котором мерещится понимание и жалость, расплывается от влаги. Жалость была не брезгливая, какова она бывает припасенной для плачущих детей, не снисходительная к оторванным крыльям бабочек, нет — она другая, горячая, обдает жаром этой особенной жалостью, жалящего спину до холода и крупных мурашек, дрожи и мандража, отдающегося в полусогнутые коленки и трясущиеся пальцы. И Эмма, не знающая, что делать, крохотная девочка решает для себя, что за этот день она обязательно-обязательно, точно-точно, сможет быть маминой идеальной малышкой, куколкой, а они, когда не знают, что делать, копируют живых детей. Ну, это если красивые фарфоровые куклы открывают стеклянные глаза в обрамлении жёстких искусственных ресничек, такая если и попадёт в глаз, оставит следы на радужке и белке, тоненько разрежет зрачок — становятся повторюшками! Вот и Эмма встает ровно как мама — прямая осанка, расправленные плечи, но донести до тех хочет только заботу и терпение, сказать: «Я защищу вас, мои любимые дети». Смотрит на все со стороны, спокойно и без всяких там глупых девчачьих переживаний, как Рей. Улыбается тепло, обаятельно и с парочкой снежинок на губах, как Норман; его же взгляд такой тёплый, но вместе с тем проницательный, гениальный, искренний, как утренняя прохлада и капельки росы на травинках, застывших в сверкающем морозной радугой инее. — Я… Я просто… Я не… Совсем не… Не хочу уезжать, не хочу! Норман, Рей, Гильда, Дон, маленькая Конни и остальные. Почему, почему нельзя их забрать всех с собой? — Эмма кричит, закрыв влажные глаза, тяжело, загнанно дышит. Столько расписалась о миленькой правильной игрушке, да что там куклы — дети! Детям свойственно копировать и подражать взрослым, а все они лучше, умнее и взрослее Эммы, даже плакать не может перестать! — Тебя удочеряют, Эмма? — Угу… — И ты не хочешь уходить? — Угу… — Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем, чтобы остаться всем вместе. В конце концов, у нас есть целый день! — Норман ободряюще улыбается и нежно, аккуратно обнимает девочку. Он тёплый, сквозь прохладную рубашку там, где не так плотно касается тела. Позволяет опустить ей голову на плечо и трепетно перебирает рыжие непослушные локоны, не обращая внимания, как пачкается его форма. Рей смотрит сквозь эту милую картинку невидяще на самом деле, но мальчик не может позволить друзьям это увидеть. Сбывается его худшее опасение той самой секунды, как мама несла безмолвную Эмму на руках. Эта идиотка, чересчур любопытная, взбалмошная и непослушная, узнала секрет, и теперь им троим нужно бежать. Вот только как троим беспомощным детям, слабым, мягкотелым и таким глупым, тепличным, неприспособленным — обречённым это сделать?