Fata Morgana

linkin park — krwling (feat. aaron lewis of staind)

      Юнги в свои восемнадцать всегда улыбается: никому никогда не отказывает, может быть серьёзным, когда того требуют обстоятельства, и очень заботливый — ни за что не пройдёт мимо того, кто нуждается в помощи, всегда поможет своему старшему брату или отцу с делами для поселения, маме — с готовкой, а сестре объяснит очередную тему по физике из потрёпанных жизнью учебников.       Юнги в свои восемнадцать потрясающий друг: он подъебёт Джексона, а потом, стукнув того в сильное, забитое полностью плечо, скажет ему что-то вроде: «Чувак, ты же знаешь, к кому обратиться, если тебе нужна будет помощь, ведь так?», и непременно окажет поддержку. Он будет разговаривать с Чонгуком часами, рассказывая о его невероятной пользе и важности, невзирая на то, что Чон считает проклятьем. Он будет воровать из Сеула предметы, которые можно подарить по итогу, заставит людей улыбаться, дурного слова не скажет и помогает всей семье Чон с добычей таблеток от определённого недуга, потому что больше всего он не хочет, чтобы Чонгук страдал сам от себя.       Юнги в свои восемнадцать потрясающий бойфренд: он таскает цветы своей девочке, он её пальцы нежно целует, всегда обнимает, словно хрустальную, и говорит: «Что ты ещё бы хотела, малышка?». Он к ней всегда так: «малышка» и «солнышко», «любимая», «самая», а ещё — «смысл» и «нежность». Он к ней со всей безграничностью, а о ней — «моя королева». Уюн всегда этого чертовски смущается: к такого рода заботе никогда не привыкнуть, конечно, потому что он каждый раз сердце насквозь пробивает, это же Юнги. Он чистый и искренний, добрый безумно, он открыт весь душой, и поразительно, что в неё ещё никто не плюнул пока... хотя он может за себя постоять. Вот такая вот концентрация силы и нежности в одном человеке.       И теперь он... отец. Чонгуку очень неловко видеть лучшего друга в его восемнадцать и свои — на год меньше, потому что когда хён ему так широко улыбается — дёснами — и произносит негромкое: «Уюн намаялась с ней, поэтому я тут пока, хочешь на неё посмотреть?», это выглядит настолько интимным, что... а, к чёрту: Чонгук с любопытством заглядывает в маленькую детскую колыбельку, чтобы увидеть её — спящую, крошечную в своём розовом чепчике, с пухлыми губками и совершенно очаровательно толстыми детскими щёчками.       — Привет, Мин Союн, — улыбаясь, шепчет Чон. Чёрт, она так похожа на своего отца, пусть ещё совсем-совсем маленькая. — У вас похожие щёки!       — Я не могу перестать их целовать, — с негромким смешком произносит Юнги, неловко почёсывая тогда ещё темноволосый затылок. — Уюн сказала, что я сумасшедший папаша!       — А ты разве нет? — и Чонгук давит в себе приступы хохота, чтобы не разбудить маленькую, когда видит, как кровь топит бледные скулы его лучшего друга. Всё всегда на лице, смутить — проще простого. — А если она захочет сделать тату?       — Никаких тату, — хмурится Мин. — Терпеть не могу их, для меня они символизируют боль.

***

      Они покидают магазин ближе к полуночи — спустя долгие тяжёлые часы нежелательного тесного соседства и раздумий о будущем, где Чонгук не хотел ничего знать о двух андроидах, с которыми ему предстоит ехать в машине, но очень много желал бы выведать об этом парне — Намджуне. Человек в сговоре с двумя беглецами (что уже само по себе странно: чтобы машины бунтовали против своих же? Он никогда не слышал о чём-то таком, однако вряд ли андроиды бы допускали массовое распространение подобных проблем), должен покинуть город, работу и, как показалось, обычную серую жизнь, раз из важного в ней был только манчкин, которого забрала к себе бывшая после того, как они расстались. Чонгуку куда больше интересно другое: Намджун не похож на того, кто хочет бороться, но и сдаваться, очевидно, совсем не намерен, раз уж собрался бежать. И он явно не тот простой рубаха-парень, которым показался сначала: одно только резкое высказывание в адрес Юнги, что тот пересказал лучшему другу, говорит о продавце как об умелом притворщике, который раскрывает себя только в нужный момент.       Компания, да, потрясающая. Юнги, почёсывая татуировку на шее, перебежками ведёт их по тёмным улицам города к припаркованной тачке, крутя головой в разные стороны и не отпуская чонгукову руку. Пару раз Чон ловит насмешливый взгляд карих глаз этого парня — Тэхёна, но тот, сталкиваясь с ним глазами, только ухмыляется гаже, не говоря ничего, но ему и не нужно: тот самый случай, когда молчание красноречивее любого, блять, слова.       Чонгук не подросток. Он не будет ничего доказывать абсолютно левому андроиду, о котором забудет уже через несколько дней, как хотел бы забыть один из тех самых кошмаров, что преследуют уже шесть грёбаных лет. Но отделаться от мысли, что когда-то тот был кому-то сыном, другом или, может быть, братом и бойфрендом, почему-то не может: наверное, это так... странно и больно — осознавать, что перед тобой стоит человек, которого ты когда-то любил, но понимать вместе с тем, что нет, абсолютно не он. В такие моменты, как бы грустно то ни звучало, он даже рад, что его родители и вся семья лучшего друга погибли в пожаре три года назад, потому что, он знает, меньше всего все они хотели бы оказаться в стане андроидов, убивая тех, с кем раньше боролись за свободу и право на жизнь.       А через два с половиной года после их смерти случилось самое страшное, за которым последовал самый сильный эпилептический приступ. Он был из тех, когда Юнги на полном серьёзе подумал, что сердце Чонгука не выдержит: того разбивало так долго и сильно, как никогда раньше — он прокусил чёртов жгут и в итоге потерял сознание снова. Бесполезный. Ненадёжный. Опасный для общего дела, как и всегда.       Поэтому, когда они притормаживают возле угла очередного старого здания, Чонгук, не выпуская руки лучшего друга, смотрит на высокомерного бунтаря с микросхемами вместо мозгов и цедит:       — Ты сопротивлялся? — тот, в свою очередь, дарит рваную улыбку того, кто привык биться — и это даёт ответ раньше, чем сам Тэхён рот открывает, чтоб:       — Я пробил карты памяти двум из них, когда меня забирали. Меня в стальном городе хотели казнить за то, что я в буквальном смысле убил двух андроидов, но директор Департамента технического развития нашла меня уникальным и всё равно, как там, у них, говорят, «эволюционировала».       Там, у них. Юнги резко поворачивается в сторону главного в этой разношёрстной компании, сканирует взглядом, а потом задаёт только один вопрос:       — Как?       — Как я обошёл программы, которые делают андроидов порабощёнными машинами без толики собственной воли, если смотреть с точки зрения людей, или как я убил двух из них до того, как меня забрали в Сеул? — и Тэхён широко улыбается. — Ты уточняй, человек, потому что нам, бездушным машинам, для отлаженной работы нужны чёткие цифры и коды. То бишь — конкретизация. Знаешь о таком слове?       — И то, и то, — спокойно проясняет Мин, но андроид только низко и хрипло смеётся, чтоб подмигнуть после:       — Слишком много полезных ответов ты хочешь от меня услышать, Мин Юнги. Мы с тобой не друзья, но мы можем сотрудничать с выгодой для обеих сторон, — и Чонгук замечает, как Чон Хосок брови насупливает, а потом незаметно одёргивает друга за полы белой майки. Что это значило — чёрт его знает, но Чон не собирается заморачиваться над этим: не здесь, не сейчас, не интересно, потому что между Юнги и Тэхёном в эту секунду пробегает разряд, и, блять...       — Нет, хён, ты не должен! — выходит громче, чем он бы того хотел: — Шанс слишком мал, слышишь? Тебе это не нужно, пожалуйста! Ладно? Не нужно.       — Обсудим потом, — отрезает Мин, а после кивает на дом, где они с Чонгуком сняли квартирку на втором этаже. Тачка должна быть уже за углом — и они ускоряют свой шаг, чтобы за него скорей повернуть, и...       — Какого, блять, хуя?!

***

      Первая чонгукова вылазка приходится в тот самый момент, когда многоуважаемой принцессе Мин Союн уже исполняется целых полгода, и это самый милый и некапризный ребёнок, которого Чон когда-либо встречал (не то чтобы у него был опыт в общении с маленькими детьми, но дочь Юнги правда чертовски милая и нет, дело вовсе не в том, что она ему словно младшая сестрёнка или племянница, просто она правда улыбчивая, нежная и ужасно тактильная, несмотря на то, что ещё совсем-совсем маленькая). Факт того, что ему наконец-то, спустя столько лет, решили довериться, будоражит кровь, разгоняя адреналин по кровеносной системе, и, чёрт, да, это страшно — проникать в Сеул по заброшенному канализационному ходу, но перспектива того, что его вновь разобьёт приступом, пугает сильнее: идя рядом с Джексоном как можно тише по гулким коридорам, где уже даже ничем не воняет, кроме затхлости и сырости, впервые за всю свою жизнь Чонгук ощущает себя действительно значимым для их общества. Он обязательно украдёт одежду для Уюн, непременно захватит с собой пару игрушек для маленькой и, возможно, новые ботинки для папаши с фамилией Мин: в последнее время, кажется, они все настолько сроднились, что он для Союн становится ещё одним членом семьи — она его узнаёт, ручки тянет всегда, и он, как и Юнги, не может перестать целовать толстенькие детские щёки, что так похожи на папины. Принцесса. Их принцесса, действительно: хён не устаёт повторять, что, когда она вырастет, он будет заплетать ей лучшие косички, у неё будут самые красивые платья и что она будет задыхаться от той любви, что они будут дарить с её мамой друг другу — и ей. Здоровые отношения посреди адского пекла. Островок счастья в окружении океана с кровавыми водами — Союн будет жить так счастливо, как это только возможно, так долго, сколько Юнги сможет её защищать, а он, Чонгук видит, за дочь готов умереть и убить.       Чонгук, в общем-то, тоже. И за Уюн, хрупкую, добрую сердцем малышку Уюн, которая оказалась потрясающей матерью.       — По сторонам не смотри, не выдавай себя, иди прямо за мной, — говорит ему Джексон тем временем. — В случае, если нас обнаружат, не беги в сторону широких улиц: прячься за зданиями, ищи мусорные баки, всё что угодно, что может тебя укрыть или спрятать, ты меня понял? Геройствовать даже не смей: в такие моменты мы порознь, обо мне не думай, спасай свою шкуру.       — Понял, — хрипло отвечает Чонгук.       — Мы сейчас поднимемся на окраину одного из крупнейших районов Сеула — Мёндона. Там больше всего магазинов. Бери то, что нужно, не пялься, не тормози, и мы будем в порядке.       — Услышал тебя.       И на этом, в общем-то, всё. Они поднимаются наружу по ржавой, видавшей виды лестнице, и Чонгука бьёт по лицу ночным Сеулом во всей его красоте: нержавеющее железо и сталь, холод зданий, что пиками устремляются в черноту неба, и... тишина. Джексон дёргает за руку, кивает, молча велит не пялиться и идти за собой, но как тут не пялиться, Господи? Чонгук за всю свою жизнь видел только лишь разбитые временем и постоянной борьбой бараки, похожие на мятые торты, и дома не самого лучшего качества, балки которых догнивают своё, а здесь совершенно в другой мир попадает, где всё будто из книжек: подняв голову, видит, как бесшумно и быстро по воздушным путям проезжает огромный длинный поезд — весь блестящий и гладкий, его потрогать хочется просто до ужаса. Конечно, в больших населённых пунктах он видал поезда: автобусы видел, машины, но не такие, их транспорт всегда отличался завидной старостью, грозясь развалиться на середине пути — мама, например, когда они попадают в города, наотрез на них ездить отказывается, говорит, страшно всё это, вид такой, будто взорвутся в любую секунду. А здесь... безопасно. Но так опасно для них, потому что в жилах кровь течёт, а в голове — не карта памяти, а сложнейший орган, ответственный за работу... всего. И когда Джексон за собой тащит, Чонгук не может смотреть перестать: головой вертит, нарушая все правила, с немым детским восторгом, до первого смешка тихого-тихого:       — Ладно, я понимаю тебя. Когда я оказался в Сеуле впервые, вёл себя куда хуже.       И Чонгук разрешает себе слегка задохнуться. Если запрокинуть голову, она кружиться начнёт — так здесь всё высоко и красиво, и рот сам собой открывается в шоке и изумлении. Это всё... словно слизано с литературных страниц. Взято из фильмов, украдено из самых смелых фантазий, а ещё — напоминает мечту, ту самую, которой сбыться не суждено никогда.       У Джексона есть отмычка. По его словам, она досталась ему кровью и потом, но отключает сигналку андроидов и даёт преимущество: она похожа на палочку с кучей всяких лампочек, выглядит странно, но, по словам брата Уюн, может закоротить даже камеры. И когда они оказываются в магазине по типу «Тысяча мелочей» или вроде того, коротко замечает только лишь:       — Всё подряд не бери, — кивнув, Чонгук движется вдоль стеллажей из стекла (как он предполагает: пуленепробиваемого), и первое, что на глаза попадается, — это ботиночки. Нежные, розовые, как раз навскидку подойдут малышке Союн. Пробежавшись глазами чуть дальше, он берёт ещё порошок для матери, печенье для Юнги и, повернув голову, видит игрушку — слоника: довольно крупного, размером, наверное, от кончиков пальцев до локтя, совершенно очаровательного, с напылением на щёчках, олицетворяющим румянец, чертовски умилительным хохолочком и в забавном свитере в бело-розовую полоску, который дополняет светло-голубой шарфик. Взяв и его, головой крутит: отец вроде бы как ничего не просил, мамину норму он выполнил, об Уюн позаботится Джексон, а это значит, что, кажется, всё.       — Ты закончил? — и Чонгук на ходу хватает ещё детскую смесь. Лишней не будет.       — Да.       — Давай обратно и в темпе, — и назад выжимает на скорости. Пряча за большими рукавами чёрной толстовки всё то, что не влезло в широкий карман на животе, уже не смотрит на красоты Сеула: мысли разбиваются прямо о череп роем назойливых мошек: а что, если схватят? поймают, а дальше как?       Но не ловят. Они вдвоём аккуратно спускаются вниз, люк за собой закрывают и, выдохнув, снова начинают свой путь по широким затхлым коридорам канализации, только уже обратно до поселения, и Чонгук чувствует... весь спектр эмоций в этот момент: первая вылазка, всё прошло без каких-либо помех, а ещё его не разбило очередным приступом блядской эпилепсии, и он действительно расценивает это сейчас как большую победу, не в силах сдержать рвущийся из груди радостный смех. Джексон, до этой минуты пристально за ним наблюдающий с доброй улыбкой, говорит, наконец, и голос звучит его по-отечески мягко:       — Не так уж и страшно, ведь так?       — Я и не боялся. Волновался немного, — признаётся Чон с нервной ответной улыбкой: — Но не из-за перспективы быть пойманными, а из-за того, что... могу подставить тебя. Ну, ты понял, — и, вздохнув, только глаза отводит, прижимая к груди всё то, что украл.       — Ты взял много для принцессы, да?       — Конечно! Она же родная! — восклицает Чонгук. — А ты позаботился о королеве? — и старший брат упомянутой только смеётся на такое высказывание, чтобы кивнуть:       — Ну разумеется, Чонгук-а. Она всё, что у меня осталось, — и оставшийся долгий путь они проходят в молчании: наружу выходят точно там же, где и зашли, в разрушенном городе недалеко от Сеула, и прыгают в машину Джексона, предварительно откопав её из груды мусора, коробок и железных пластов, которыми прикрыли автомобиль изначально, делая его неприметным для дронов-разведчиков. Они управились быстро: рассвет только начинает обозначать себя на горизонте едва различимой полоской, а воздух прохладный. Чонгук любит это время суток, когда всё вокруг ещё спит, но уже достаточно чутко — даже воздух кажется особо хрупким, а ветерок, что гладит лицо, пока они едут, касается мягко, прохладно, но напоминая, что совсем-совсем скоро уступит место привычной июльской жаре. Говорят ни о чём и обо всём сразу: Джексон считает, что Чонгука надо брать на вылазки чаще, и у того от подобного заявления сердце совсем по-дурацки колотится и улыбаться хочется глупо — если его признал старший брат Уюн, значит, всё впереди. Значит, другие признают: с Джексоном нельзя не считаться — замкнутый, но справедливый, умный и смелый, один из негласных лидеров их поселения в свои двадцать два года, он сестру малолетнюю на ноги поставил и воспитал в любви и относительной строгости. Его все уважают, а Чонгук и Юнги — особенно, потому что невольно с самого раннего возраста его примером считали. — Я поговорю с остальными, — серьёзно тот добавляет. — Мне кажется, тебя сильно недооценивают — ты способен на многое. Неудивительно, что ты сам не веришь в себя: тебе с детства внушали, что твои... проблемы только мешают и вообще что они — ужасный порок.       — А разве это не так?.. — рассеянно тянет Чон, себя руками обхватывая и глядя вперёд, на сейчас тёмную, но навсегда выжженную временем и палящим солнцем жухлую степь.       — Отчасти, — пожимает плечами этот мудрый до ужаса хён. — Но это не твоя вина, так? И это часть тебя. Они любят тебя, так пусть принимают любым, и вместо того, чтобы затравливать чувство собственной важности, лучше бы помогали тебе раскрыться как следует. Ты прекрасный цветок, Чон Чонгук. Ты подрастёшь и станешь очень крутым парнем, — и смеётся негромко. — Круче меня. Круче Юнги. Просто позволь себе распуститься.       А потом они подъезжают к поселению, и их встречает могильная тишина траурной процессии: все вышли на улицу и стоят в ряд к Сеулу лицом, а внутри у Чонгука всё замирает от страха, потому что он знает, что собой символизирует этот немой траур — глаза лихорадочно ищут, чтоб наткнуться в итоге на отца, мать, брата Юнги, его же сестру, и родителей, и на самого хёна, бледного лицом, с плотно сжатыми нитями обескровленных губ.       Какая ирония горькая: пока они забирали у андроидов по незначительной мелочи, те забрали у них человека, чтобы «улучшить» в том месте, откуда они вдвоём только вернулись. Правда, Чонгук, пусть они уже и подъехали, пока не понял кого...       — Где Уюн? — хрипит Джексон внезапно, глядя на скопившихся в ночной тишине людей, и Чон ощущает, как его начинает мелко трясти от страха и неверия в то, что... — Где моя сестра?! — и Чонгук, выскакивая из машины и пробегая вперёд, видит, как Юнги с нечеловеческим воем на колени обрушивается, начиная рыдать громко и сильно, никого не стесняясь.       И даже воздух разрывается от коллективного плача и сумасшествия, где Юнги, улыбчивый солнечный хён, рыдает, трясясь всем телом, словно бы от припадка, а Джексон, самый сильный и такой крутой Джексон, от боли забитый татуировками, Джексон, который теперь всё потерял окончательно, бьётся в агонии, задыхаясь и плача, уткнувшись лбом в землю. Люди плачут, совсем не стесняясь, кто к кому из них разбегаются в попытке помочь, но все понимают, здесь ничто не поможет, ни хрена не поможет.       А Чонгук, находящийся между двумя убитыми горем молодыми людьми, несмотря на все тонкости дружбы, почему-то совершенно не медлит, принимая решение, к кому всё же бежать, людей расталкивая и падая коленями на пыльную землю. Возможно, он неправ совершенно, но ему так сердце подсказывает, он эту страшную боль внезапно чувствует остро настолько, будто сам только что потерял наиважнейшего в жизни человека — даже из-за собственной утраты слёз нет, поэтому, когда прижимает чужую голову к собственной груди, не плачет совсем, а только шепчет на ухо тихое:       — Хей, — и начинает качать, словно ребёнка. — Я с тобой, слышишь? И я всегда буду с тобой. Всегда поддержу, хорошо, хён? — и Юнги, не прекращая рыдать, только кивает, пряча лицо у него на груди. — У тебя есть прекрасная дочка, ты помнишь, хён, да? — и пусть вокруг всё похоже на ад, на них двоих кто-то будто бы надел защитный колпак: Чонгук говорит почти что неслышно, но он почему-то знает — Мин его внимательно слушает, несмотря на обилие шума. — Мин Союн, твоя принцесса, которая обязательно должна стать королевой. Ради тебя. Ради мамы, хорошо, хён, да? — и чувствует задушенный кивок. — А я буду тебе помогать. Договорились? Во всём помогать. Будем воспитывать мелкую и купать в любви, как в ванной, хорошо? Я ей ботиночки взял в Сеуле, хён. И игрушку — слоника в шарфике, он милый ужасно, я тебе покажу обязательно, а тебе взял печенье, я же знаю, как ты любишь печенье, хён, — и чувствует, как губы дрожат, но плакать нельзя, пока он тихо подвывающего Юнги нежно качает в руках, а все вокруг носятся, носятся, носятся, но никто не подходит, все всё понимают.       Уделите внимание Джексону, глупые. Они вдвоём справятся. Его хён до ужаса сильный, не представляете даже насколько, и старший брат той, кто уже никогда не вернётся, тут неправ кое в чём.       Возможно, Чонгук даже со своей эпилепсией станет очень крутым. Но он никогда не будет сильнее, чем один Мин Юнги, который выдыхает прерывисто, резко, а затем отстраняется, опухший, красный, с носом потёкшим, но с невиданной доселе сталью во взгляде.       — Союн, да, — и поднимается на дрожащих ногах: Чонгук резко подскакивает, чтобы протянуть ему руку, но Мин головой отрицательно машет — не надо. — Моя дочь и мой смысл.       — Да, хён. Твоя дочь и твой смысл.       Никогда не будет сильнее, чем один Мин Юнги, у которого во взгляде Чон замечает тот самый стержень из нержавеющей стали, которого доселе не было.