Fata Morgana

nightwish — while your lips are still red

      Всё, чего хочет Тэхён, сжимая в объятиях, — чтобы это прошло. Наконец-то закончилось, поставило точку в этом ужасном периоде, где один делает другому больнее, а повороты-события разрушают хрупкую психику до основания своей кровавой жестокостью.       Всё, чего хочет Тэхён, прижимаясь щекой к чужому плечу, — чтобы это прошло. Не то ощущение, что внутри горит диким огнём, не та сила чувства, которая по непонятной причине топит его с головой — нет, не оно совершенно. Но больше всего он желал бы сейчас в полной мере разделить боль того, на кого не плевать, того, кто мучим своим воспалённым, одурманенным болью рассудком.       Тэхён не эмпат. А ещё у него сердца нет. Но почему-то при виде мертвенно-бледного Киллера, который, словно кукла из воска, лежит на мягком матрасе спальни в кремово-белых тонах, в его груди разрываются тысячи бомб, где одна сильнее другой. И не прижиматься он почему-то не может — хочет только, чтобы одному из них двоих стало чуть легче, чтобы один из них точно знал, что от него, теперь уязвлённого, слабого, никто не отступится.       — Ты тяжёлый, — хрипят там, сверху, и Ким отстраняется сразу же, чтобы взволнованно в чужое лицо заглянуть и не найти там ни единой эмоции. Чонгук истощён своей чёрной истерикой и насильно уколот Сокджином ещё раз. Но Учёный дал понять, что дальше будет полный пиздец, потому что столько колоть несчастное тело седативным нельзя: его препараты были куплены на чёрном рынке Сеула, а там мало приятного. Жди припадков — добавил. И пихай в него его колёса, а если вдруг не захочет, как реальной собаке разожми ему челюсть и заставь проглотить. А ещё ожидай протёкшую крышу — напомнил, чтоб, хмыкнув, сказать: «Хотя тебе не привыкать с таким ним справляться».       — Прости, — это то, что срывается с губ, когда он снова машинально убирает с чужого лица чёрные пряди и видит гримасу недовольства на красивом лице.       — Когда ты успел в меня так въебаться? — после короткой паузы интересуется Чон, глядя куда-то в темноту потолка: он снова был без сознания долгое время, и сейчас на дворе почти ночь, но оно к лучшему — по крайней мере, Тэхён на это надеется. Потому что его тело смогло отдохнуть хоть немного. Пережить первичный шок, слегка отойти от него... наверное. Было бы здорово.       — Не знаю, — спокойно и тихо отвечает ему Потрошитель. — Ты так сильно против?       — Это неправильно, — говорит ему Киллер слегка надорванным голосом, и Тэхён незамедлительно подносит к его губам стакан с чистой водой. Сейчас в Чонгуке куда больше сил, чем при первом его пробуждении: он даже умудряется самостоятельно сесть, игнорируя капельницу уже в другой — левой, ведущей — руке, и неловко берёт правой стакан. Впрочем, с управлением байка он справился на десять из десяти, так что и с этим справиться должен — однако Ким всё равно подстраховывает, чтобы не пролил на себя, а когда Чонгук выпивает всё залпом, забирает сосуд.       — Почему? — только поставив тот на прикроватную тумбочку, задаёт новый вопрос.       — Потому что мы просто трахаемся, — замечает Чонгук, вздыхая тяжело-тяжело. — И ты хочешь продолжать это дело. Даже имея ко мне чувства, всё равно хочешь мой член.       — От задницы тоже не откажусь, — ухмыльнувшись, отвечает ему Потрошитель.       — Ты понимаешь, о чём я. У тебя не будет взаимности.       — Ты сказал, что её не будет, пока мы... такие. И вот он я: готов меняться ради тебя. И стараться ради того, чтобы ты изменил ко мне отношение и когда-нибудь ответил на мои чувства своими. Разве это плохо — мечтать о простом?       — В мире, где, по твоим же словам, нет места привязанности? — с насмешкой интересуется Киллер.       — Я ошибался, — спокойно и мягко говорит Тэхён, глядя ему прямо в глаза, — как и любой другой человек в твоей жизни, я ошибался.       И между ними двумя тишина повисает, потому что Чонгук не дурак и понимает прекрасно, что признание своих ошибок конкретно этому лидеру Нижнего общества совершенно несвойственно. И то, что сейчас происходит между ними двумя... удивляет обоих, наверное. Возможно, Ким и сам не был готов к тому, что подобное сорвётся с губ совершенно естественно.       Но оно действительно таковым и является. Просто понимание очевидных вещей, что обличено в простые слова — диалог, который строится между двумя (в теории) зрелыми личностями, потому что пока ты не озвучишь то, что ты чувствуешь, другой тебя никогда не поймёт, не считает.       — Где подвох? — задаёт Чонгук ровный, безэмоциональный вопрос.       — Его нет, — получает честный ответ из тех, когда глаза в глаза глядя и с новой тягучей паузой после.       Тэхён Чонгуку смотрит в глаза прямо, без страха — скрывать ему больше нечего, он перед ним весь как на ладони: со своим чёрным прошлым, шатким, разбившим их всех настоящим и непредсказуемым будущим, окрашенным в красный и с отдушкой металла. Но он здесь и никуда не уйдёт, как обещал — не оставит, не бросит, будет рядом держаться, чтобы помочь дорогому ему человеку пережить всю тяжесть постигшей их всех трагедии, горечь которой теперь, наконец-то, ощущает сполна.       Тэхён смотрит Чонгуку прямо в глаза. А потому видит, когда в них что-то меняется: напряжение сменяется на уязвимость, упорство — на тянущую за душу усталость, а стержень характера из нержавеющей стали рассыпается на составляющие, оседая на постель между ними.       А потом Чонгук шепчет беззвучно:       — Поцелуй меня, ладно? — и Потрошитель враз застывает.       Он знает, почему Чон его просит об этом. У него, как и у самого Тэхёна, много психологических травм и заёбов. Подсознательно сейчас Чонгук даже больше ищет защиты, чем стремится защитить кого-то самостоятельно — у него на второе нет внутреннего ресурса, он истончён и измотан. Обычно так происходит, что он сам ведёт, но даже ведущему иногда нужно чувствовать себя в безопасности. Быть хоть когда-то ведомым, не боясь, что его за это осудят или унизят.       То, что он сейчас раскрывает себя с такой стороны не кому-либо, а именно ему — тому, кто всегда испытывал его нервы на прочность, Ким очень ценит. Потому что даже если сам Киллер об этом не думает, то Тэхёну этой просьбы достаточно, чтобы понять — шанс завоевать чужое доверие у него точно есть. Да, позже. Да, через боль и отторжение, которое будет, что очевидно.       Он готов к этому. Он все усилия приложил для того, чтоб заслужить нечто подобное, и это в скором времени будет его проверкой на прочность, потому что подчинить себе пса — это проблематично весьма, а вот починить человека — сложнее в тысячу раз.       И если Чонгук сегодня нуждается в том, чтобы разрушиться в его крепких руках, чтобы проявить рядом с ним определённую слабину в плане эмоциональной защиты, Тэхён не будет это высмеивать — он это сохранит там, где когда-то был орган, что качал кровь по венам, и будет беречь.       — Конечно, Чонгук, — шепчет негромко, подаваясь по кровати вперёд и застывая напротив, чтобы огладить пальцами чужую острую скулу.       И это первый их поцелуй, который случается просто. В нём нет ни страсти, ни ненависти, ни хоть какого-либо намёка на то, чтоб соперничать — всего лишь касание, которое поначалу кажется до неловкого робким, будто они никогда не делали чего-то подобного до. Хотя так у них действительно не было: здесь сейчас ничего, кроме обещания сберечь и не исчезать, а само движение языков кажется тягучим и нежным.       Тэхён даже подумать не мог бы, что умеет так целоваться. И уж тем более никогда бы не догадался, что простой поцелуй без соития или какого-либо увечья сможет доставить ему удовольствие куда большее, нежели всё то, чем он привык заниматься. Возможно, дело в Чонгуке и в том, как отчаянно (но всё-таки слабо из-за упадка физических сил) тот сминает ткань его майки, а может быть, и, собственно, в том, сколько эмоций Ким сейчас сам ощущает просто от движения губ по губам.       — Мы не будем?.. — слегка отстранившись, Чонгук сухо сглатывает — и, отстраняясь немедленно, Потрошитель снова даёт ему стакан с водой: тот пьёт уже намного увереннее, а яркий румянец по скулам резко контрастирует с нездоровой бледностью кожи — но хоть глаза заблестели призраком того, что обычно называют просто словом «живой».       — Заходить с тобой дальше сегодня? — интересуется тактично Тэхён, наблюдая за тем, как он жадно пьёт. Чон, не отвлекаясь от дела, ему только кивает. — Могли бы. Но ты всё ещё чертовски измотан. Не хочу тебя истощать ещё больше. Тем более, судя по твоему виду, ты сейчас снова заснёшь. А я...       — ...будешь рядом, — кивает Чонгук, подавая ему обратно стакан.       — Если ты хочешь, — это опасно. Он сильно рискует, потому что если до этого подавал свою готовность поддерживать как нечто само собой разумеющееся, то сейчас даёт Киллеру право на то, чтобы выбрать.       А зная Чонгука и его иногда столь неуместную категоричность, тот может легко отказаться в силу своих убеждений и внутренних психологических аксиом. Так что теперь настал черёд второго из них внимательно в чужие глаза смотреть, что-то в голове тщательно взвешивая.       А после — только кивает, осторожно ложась.       — Хорошо. Оставайся, — и, неловко перевернувшись набок, закрывает глаза, подставив ему беззащитную спину. А Тэхён, сзади прижавшись, ему руку кладёт поперёк сильной груди, к чужому дыханию прислушиваясь очень внимательно.       И только тогда, когда оно становится глубоким и мерным, наконец, тихо шепчет своё:       — Спасибо, Чонгук. За доверие и шанс на шанс.

«Он будет искать отмщения и, возможно, погибнет в процессе». «Когда ему снесёт башню, ты должен быть рядом».

      И Тэхён обязательно будет. Всенепременно.       Ведь он и ему обещал, и себе.

*** 2scratch — afterlife

      Чимин бережёт. Ровно настолько, как может беречь самое ценное — то, по чему мысли сбиваются, словно запнувшись о кочку.       Хотя ему сложно судить, потому что у него никогда не было подобных эмоций к кому-либо. Таких — это когда с тлеющей ноткой сносящей предохранители страсти, но вместе с тем желая хорошо позаботиться. Он до безумия нежен сейчас — но только сейчас, в тот самый момент, когда его пальцы крепко сжимают ягодицы чужие, широко их раздвигая, а язык, точно знающий, как стоит доставлять удовольствие, с силой проталкивается сквозь уже постепенно расслабляющийся под его натиском сфинктер.       Он для Оружейника слюны не жалеет: на нежном участке кожи чертовски влажно и даже пульсирует, потому что Конструктор хорош. Чертовски хорош, не скупится на то, чтобы хорошо раздразнить большого сильного парня, который сейчас жалобно в подушку мычит, в неё уткнувшись щекой в попытках удержаться на дрожащих коленях.       Чимину он таким нравится до поросячьего визга — это тот самый случай, когда хочется доводить ещё и ещё до исступления, до жалоб и мольб и даже тогда не пресытиться. Намджун сейчас перед ним чертовски открытый и чувственный, а его хорошо промытая задница ощущается блядской вкусной наградой за столь мучительный путь прямо к сердечку. Но он всё равно слишком долго тянул. Слишком долго Пак ждал, когда Оружейник поборет своих внутренних демонов — и за это Ким получает звонкий шлепок вперемешку с негромким и вязко урчащим:       — Это за то, что делал вид, что не понимаешь намёков, — он уверен, что Намджун пускает слюну прямо на наволочку, когда он произносит эти слова: по подбородку вкусно течёт, а язык непременно устал бы вылизывать этого парня, если бы Конструктор был человеком. Но он лишь только отчасти, и по этой причине он может играть с ним столько, сколько захочется.       Пока тот не будет измотан. А потому Оружейник второй шлепок получает незамедлительно — с пояснением, ну разумеется:       — А это — за то, что словил пулю и заставил понервничать, — и снова широко проводит по ещё пока тугим мышцам. — Не делай так больше, — говорит, нежно прикусывая чувствительную кожу меж ягодицами. Намджун всхлипывает и подаётся назад, пытаясь вслепую насадиться ему на лицо.       А для Чимина этой ночью это лучшая музыка. И лучшие повороты событий.       — Хочешь попрыгать на мне? — и снова кончиком языка — туда, к нежным стенкам, чтобы нежно и влажно их очертить и отстраниться. — Говори: да или нет? — и Оружейник жалобно хнычет, снова подаваясь назад, а Чимин же, негромко смеясь, отстраняется, прикусывая его теперь за ягодицу. — Не хочу тебя мучить, сладкий, — и смеётся негромко, — ведь ты у меня так ранен серьёзно.       У Намджуна член налит кровью и ужасно текучий. Он хорошо растянут для него одного — и Чимин постарался его раздразнить таким образом, чтобы тот расслабился и отдал себя ощущениям, зажиматься даже не думал в тот самый момент, когда Конструктор проталкивает в него смазанные пальцы, цепляя простату и заставляя снова скулить.       Он же всё ещё бережёт. Кусается, дразнит, шлёпает — но бережёт, пытаясь сдержаться. В конце концов, он чертовски влюблён в этого парня с миллионом тараканов в голове, окрашенной в насыщенный фиолетовый цвет, и понимает, как тому сложно впервые хорошенько потрахаться спустя столь долгое время, тем более с пулевым в плече.       И, натянув резинку на член, входит в него медленно, нежно, развернув на спину, так, чтобы лицом — прямо к себе, и заставляя смотреть прямо в глаза.       — Я чертовски влюблён в тебя, глупый, — замерев внутри и давая привыкнуть, говорит хрипло, едва-едва не касаясь губами чужих искусанных губ. Намджун в ответ стонет хрипло, обвивая ногами его поясницу — непременно бы вцепился пальцами в чужие плечи в вязи тату, но больно.       — Да, — слегка задыхаясь, — я знаю.       И после этого Чимин спускает себя с поводка, заставляя Оружейника на следующие тягучие минуты забыть своё имя.       ...— Тараканы, — он голый. Красивый и до ужаса эстетичный в своей наготе, когда сидит в кресле, закинув на ногу ногу и ни черта не смущаясь, курит по старой привычке и смотрит прямо в упор. Расслабленный и едва не урчащий, а у Намджуна под перевязкой пульсирует, и Сокджин наверняка их убьёт утром за то, что они потревожили рану. Но Чимин помог ему принять душ так, чтобы не намочить бинты, и сейчас, лёжа в пропахшей сексом постели, Ким ощущает себя... счастливым чертовски. Потому что кое-что отпустил. Потому что позволил себе.       — Тараканы? — он был громким сегодня. Достаточно громким, чтобы сейчас говорить хрипловато и тихо, глядя на Конструктора из-под прикрытых век.       — Твои тараканы, — отвечает Пак, чтобы затянуться со вкусом и, задержав дым в неживых лёгких, выдохнуть его через ноздри. — Я хочу всё о них знать, чтобы быть в курсе, как с тобой строить что-то серьёзное.       — Ты хочешь серьёзное? — Намджун удивлён. Нет, без шуток: возможно, он полный придурок, но действительно в данный момент слегка поражён тому, что такой парень, как тот, что сидит сейчас у открытого окна в кресле и курит, в этих невыносимых условиях хочет попробовать с ним куда чувственней, глубже, чем трах. Ведь просто секс — это рациональнее. Проще. Без страха потери.       — А по мне не заметно? — Чимин не обижается. И колебания эти тоже хорошо понимает — по его взгляду видно отлично. — Да, Намджун. Я хочу встречаться с тобой. И за тебя сдохнуть, если потребуется. Уверен, что ты не дурак и давно это понял, но до последнего не делал шага навстречу, и теперь я хочу знать причину.       — Она кроется там же, где и у всех, — отвечает Оружейник, глядя в полумрак потолка. — В голове.       — Проясни, — спокойно просят его.       — Ты же знаешь, я не похож на жильца. Не похож на того, кто действительно имеет все шансы на то, чтобы выйти из грядущей мясорубки живым.       — Чушь, — фыркает Пак. — Я не позволю тебе поиграть в самоубийцу.       — Не в самоубийцу, а в слабого. И мне не нужно играть в эту игру, потому что для меня это реальность.       Чимин вздыхает, хотя ему вовсе не нужно этого делать. А потом, глядя аккурат на него, встаёт, тушит сигарету в стакане и, подойдя к кровати, ложится с ним рядом, чтобы аккуратно обнять поперёк груди, не тревожа ранение, и положить на чужое плечо розоволосую голову.       — Нет, Намджун-а. Я так не считаю. Ты не слабый, а наоборот, сильнее духом, чем многие.       — Я лишь человек. Я боюсь, я могу умереть, истечь кровью и... испытывать чувство вины за то, что чувствую то, чего чувствовать был не должен, — говорит после небольшой заминки, но закрывая глаза.       — И чего ты не должен был чувствовать? Расскажи поподробнее.       Намджун жуёт губы, подбирая слова. Но ни одно не кажется ему достаточно верным — и, если честно сказать, ни одно и не будет, потому что то, что он как-то ощутил после ряда произошедших событий, оправдания не может иметь.       А потом, наконец, говорит еле слышно:       — Облегчение. Мне стыдно за то, что я чувствовал облегчение в один не самый простой период в своей жизни, Чимин.       — Когда забрали Тэхёна или когда забрали Хосока? — он слишком хорошо его выучил.       Возможно, этого тоже следует бояться. И той слабости, которую Намджун испытывает к этому прозорливому парню, что голосом не выражает ни осуждения, ни даже злобы — только лишь понимание, тоже стоит бояться, потому что Ким не привык, что его понимают и с его чувствами кто-то считается.       Он же привяжется. Так сильно, что не отодрать будет, он себя знает — недолюбленный старший ребёнок, которому слишком рано пришлось почувствовать на руках кровь, тем более что та принадлежала родным. Намджун действительно очень устал от того, что бегает от себя самого в первую очередь, а ещё — от собственных чувств, которые давит в себе.       Потому что в их жизни испытывать такое — неправильно. И речь сейчас вовсе не о прекрасном чувстве влюблённости, которое испытывает в адрес Конструктора.       Он же привяжется. Просто потому, что его кто-то пригреет, заставит поверить в себя и понять, что он действительно важен и нужен, то, что он действительно имеет право на то, чтобы ощущать нечто отличное от слепого поклонения целям Нижнего общества. А он уверен — Чимин на такое способен.       Он же привяжется.       А терять будет больно. До невыносимого больно. И он вовсе не пессимист, просто живёт в суровой реалии, где каждый лишний вздох на счету.       — Оба, — бросает в пространство.       — Ты стыдишься того, что испытал облегчение вместо чувства глубокого горя, когда твоих лучших друзей забрали андроиды?       — И да и нет, — произносит Намджун. — Я был сломлен потерей близких друзей, я больше чем уверен, что у меня даже был период депрессии или вроде того, потому что я... был разбит и закрыл на замок своё сердце. И был одинок. Да. Когда ты остаёшься один в этом аду, в нём действительно холодно. Но одновременно у меня будто камень упал с души от понимания, что именно Механика и Потрошителя у руля больше нет. Ты понимаешь?       — Удивишься, но да, — и Чимин его сжимает в объятиях чуточку крепче. — Знаешь почему?       — Почему?       — Потому что ты живой человек, который постоянно живёт в стрессе, Намджун. И исполняет ту самую волю, которой бы никогда не хотел. Ты же никогда не тронешь без надобности и не убьёшь без причины, ведь так? И это нормально — испытать облегчение, когда понимаешь, что есть все шансы попробовать жить... как все. Вдали от всего этого, потому что палач может позволить себе избежать расправы — ведь казнить его некому.       — То есть ты предателем меня не считаешь? — он удивляется. Искренне. Оружейник действительно не мог бы даже подумать, что найдёт понимание в этом векторе своих дерьмовых эмоций.       — Да, — просто отвечает Чимин, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь так мягко и нежно, что сердце заходится. — Потому что уставать — это нормально. Поэтому давай мы с тобой будем жить нормально, когда это всё наконец-то закончится? Давай у нас будет серьёзно?       Глупый-глупый Намджун, который смотрит на Конструктора прямо сейчас, широко распахнув веки. Он же привяжется.       Или же... нет.       Уже привязался.       — Да, хорошо. Давай у нас будет серьёзно.