Fata Morgana

hannah fury — girls that glitter love the dark

      Этот город очерчен металлическим цветом: высокие белые здания, что сверкают на солнце, отражают его яркий свет и выглядят совершенно бездушно. Отблески антенных пик на крышах каждого дома нездорово бьют по глазам, застилают обзор — может быть, когда ты находишься в черте этого прогнившего города, это не так сильно мешает, однако же здесь, в отдалении, они ослепляют до рези в глазах, и смотреть на них сложно даже тогда, когда погода давит хмурым свинцом небосвода.       Ни у кого из них нет огнестрела — они безоружны, безвольны, у них руки крепко-накрепко связаны, а верёвка уже стёрла запястья до кости, и это совсем не приятно в том мире, где хочется зубы оскалить на инстинктах, рефлексах. Называй как угодно, но если спросить каждого, каково ему спать по ночам, никто не скажет в ответ: «Хорошо и спокойно», потому что объективно хуёво, ведь как можно крепко, мать вашу, спать, когда в жизни происходит сплошное дерьмо, которое выходит за грани нормального? Но так уж повелось — скажут те, кто смирился и сдался, каждый окажется там, в белых, обшитых металлом стенах Сеула, откуда не выйдет тем, кем был раньше — не так давно они забрали парнишку из соседнего городка, что в пяти километрах отсюда.       Как там обычно любят говорить те, кто не хочет бороться и думать? «Рано или поздно все мы окажемся там, так уж лучше раньше, чем позже», «Никто не знает, что чувствуешь после того, как они это делают, может, всё не так уж и плохо, а? Вдруг так будет лучше для всех?». Чонгук, конечно, не такой, как они, но точно знает одно: лучше не будет, когда сердце не бьётся, а глаза не стремятся сощуриться при виде яркого преломления лучей об антенны. Лучше не будет, когда чувств нет и вместо крови по венам течёт машинное масло — не живёшь ты, если ты мёртв. Поэтому борется. Как и те, кого он уважает хотя бы за то, что ещё есть дух бунта в органе, что кровь по организму разгоняет без устали, ведь когда ты не один, есть смысл не сдаваться.       Так они думали когда-то давно, в другой жизни, когда из всего дерьма мира были только андроиды и больная друг к другу привязанность, а из верных спутников — лишь только тачка да вечное понимание факта, что надо бежать. Тогда они думали, что жить, всё потеряв и опасаясь сторонних привязанностей, до безумного сложно, и просто тихонько позволяли себе немо порадоваться каждому новому дню — не было ценности выше, чем, открыв глаза, понять, что ты всё ещё живой в том самом правильном смысле. Всё ещё дышишь, а дорогой тебе человек спит рядом на каком-то прогнившем матрасе, не мывшись уже дня три... или больше.       Какой же идиотизм — понимает Юнги здесь и сейчас, медленно идя по широкой улице прямо по тротуару — здесь пусто, солнце заливает гладкий асфальт, а красивые голографические картинки над зданиями кажутся не столь яркими, броскими из-за времени суток. Они так долго бежали, срывались, пытались бороться — и ради чего? Ради смерти всех близких? Ради того, чтобы цепляться за свои жалкие жизни и поддаваться эмоциям, когда сейчас всё, что он ощущает, — это покой?       Ему правда хорошо здесь, в Сеуле, когда он поднимает голову к небу со стойким чувством стабильности. Его жизнь хороша и размеренна, его никто больше не тронет, он в безопасности, и больше не нужно бежать. Они думали, что идиоты те, кто сдаётся, однако как раз и были теми, кто ни хрена не понимал суть существования в целом.       Зачем бежать, если можно быть уверенным в собственном будущем?       Зачем страдать, если можно избежать чего-то подобного?       К чему цепляться за короткий жизненный срок человека, если ты не стареешь, не болеешь, не поддаёшься каким-то там чувствам?       Остановившись, Юнги смотрит на своё отражение в одной из витрин, чтобы под копной белых жёстких волос увидеть одно лишь — спокойствие. Когда-то там, миллионы дней до, он страдал, мучился, приносил себя в жертву настолько, что нервы его истончились и он превратился лишь в оболочку без каких-либо целей. А сейчас он просто может позволить себе быть собой и не думать.       Он в полном порядке. Рядом с ним — та, кого он любит больше всего, та, которая когда-то давно дала жизнь их общей дочери, однако той было суждено прерваться так болезненно рано. Сейчас в его руках власть, деньги и небольшой гала-жетон, что гласит: «Мин Юнги, Департамент технического развития» — головное структурное подразделение с наиболее развитой инфраструктурой из всего того, что по всему земному шару осталось. Ему подчиняются. Его боятся и слушаются. Здесь, в городе настоящего-будущего, где андроиды точно знают, что правильно, а что — аморально и глупо, Юнги как никогда сочувствует тем, кто остался за пределами стен.       Идиоты. И Нижнее общество, которое старается бороться против того, что сильнее и лучше, — тоже шайка ослов вместе с каждым из лидеров. Проблемой является то, что среди них остался один дорогой ему человек — Юнги в этом с Уюн чертовски согласен. Чонгук болен, а то, что Потрошитель сделает с ним, если некогда Карателя больше нет рядом, остаётся загадкой.       В одном Мин точно уверен: с тем мышлением, к которому он привык там, будучи беспомощным, тупым человеком, его лучший друг точно съедет с катушек — и его необходимо спасти. Необходимо ему показать, что семья здесь, существует, она живая и настоящая, с любовью и бережным отношением друг к другу. Не то что в том зверинце, откуда Уюн его, к счастью, спасла.       — Нравится то, что ты видишь? — к его отражению присоединяется её отражение, а сама Уюн осторожно убирает светлые жёсткие пряди с широкого лба. — Я удивлена, что ты захотел сменить стиль.       — Я не хочу, чтобы меня связывало с прошлым хоть что-то, кроме Чонгука. Но хочу сказать тебе спасибо, любовь моя. Если бы ты не поработала с моей психологией при «эволюции», то, наверное, я бы так и не понял, что такое настоящие ценности и лучшая жизнь.       — Разве я могла поступить иначе с тобой, Юнги-я? — округлив глаза, интересуется та, к ногам которой он готов теперь бросить мир, но пока только приобнимает за тонкую талию, чтобы осторожно коснуться губами чужого виска в остром приступе нежности. — Разве я могла допустить, чтобы ты переживал резонанс из-за того, что думал раньше, а сейчас наконец-таки понял, что есть верно и правильно? Я же люблю тебя. Мы же семья!       — Да, мы семья. Осталось только вернуть Чонгука в её лоно, не так ли?       — Всё верно. Но он не пойдёт за мной, — прикрыв глаза, Уюн только вздыхает. — Уверена, он ненавидит меня за то, что я убила... как его?       — Ты убила Механика. Чон Хосока, если быть точным, одного из лидеров Нижнего общества, — отвечает ей спокойно Юнги.       — Да, верно. Ты так и не сказал мне, что думаешь по этому поводу, милый.       — А что я могу думать об этом? — Мин смотрит в их отражения. Рядом с ним она такая хрупкая, нежная, маленькая. Самая любимая, ценная. Он так чертовски скучал по ней все эти годы и только сейчас понимает насколько — когда судьба, слава всему в этом мире, свела их обратно друг к другу. — Чон Хосок был одним из них. Террорист, разве нет? И если он не понимал по-хорошему, значит ли это, что у тебя был выбор, солнце?       — Да, ты абсолютно прав, Юнги-я, — вздохнув, тянет директор Департамента, переводя взгляд на полупустую сейчас улицу города. Рабочий день в самом разгаре: андроиды не привыкли сидеть без дела, детей, которые могли бы прогуливать школу, здесь нет — та часть людей, что добровольно согласилась жить в черте города с последующей «эволюцией» всей семьи, отдаёт своих чад в школу под крылом Департамента. Там охрана серьёзная, никому до окончания занятий ни войти и не выйти. Да и сам кафетерий, около которого они вдвоём замерли, сейчас закрыт до самого вечера — пока что андроиды, что люди из Верхнего общества не освободятся после работы.       Фактически они совершенно одни. Наверняка по периметру на всякий случай притаилась личная охрана Уюн, но Юнги она не смущает: целует свою женщину глубоко и с ноткой тлеющей страсти, что обещает жаркий секс по приходе домой. Он даже не подозревал, насколько скучал по ней, честное слово: по её томным выдохам ему в губы губами во время соития, по её женской влаге и нежным изгибам.       — Зато теперь ты на коне, дорогая, — отстраняясь, он осторожно заправляет ей за ухо тёмную прядь. — Ведь, уничтожив Механика, ты нанесла огромный удар по психике других лидеров — Оружейника и Потрошителя. Он ведь был их другом детства. А ударив по Оружейнику и Потрошителю, ты связала руки и нашему Чонгуку, потому что в одиночку он точно не справится прямо сейчас — из-за потери меня у него наверняка глубокое горе.       — Учёный и Конструктор всё ещё с ними, — вздыхает Уюн. — И портят мне планы.       — Учёный ничего не сделает сам, а Конструктор, скорее всего, сейчас постарается заставить команду работать относительно слаженно. По этой причине ты всегда сможешь нанести им удар.       — Ты знаешь, где они могут скрываться?       И Юнги, нос наморщив, отрицательно мотает светловолосой головой, чтобы ответить:       — Уверен, что после того, как ты меня забрала, они не сунутся ни в одно из старых убежищ. Придётся искать.       — Ну, для таких вещей у нас есть мой любимый мальчик Азарт. Не так ли, а, Канпимук? — и, обернувшись через плечо, Мин замечает генерала Верхнего общества, бесшумно подошедшего к нему со спины. — Слышала, твой киллер идёт на поправку. Рада слышать.       — Благодарю, — кивнув им обоим, Бхувакуль улыбается без тени тепла. — В любом случае на поиск Потрошителя и его шайки бандитов уже отправлены мои лучшие люди.       — И кто же?       — Конфиденциально, моя госпожа. Ради всеобщей безопасности.       Юнги хмурится.       — Вы уверены, что среди ваших нет крыс? — потому что одна точно была, но имени он вспомнить не может: его солнце предупреждала, что мелкие детали из памяти при улучшении могут стереться.       — Уверен, что есть, — скалится Азарт чуть пошире. — Но мы всех их найдём, не переживайте, мой господин.       — Главное, чтобы Чонгук был цел, — напоминает Уюн. — Остальное — детали.       — Я здесь с господином весьма солидарен. Уверен, у него ещё недостаточно сил для того, чтобы предпринимать какие-то действия, и взять его будет очень легко.

***

unlike pluto — dollar for your sadness

      Выдохнув дым из лёгких, Чонгук усмехается, стоя посреди улицы очередного безымянного городка в пусанской округе без какого-либо намёка на страх. Напротив, образом весьма выделяется из жидкой толпы серых, невзрачных прохожих: сильно схуднувший, да, факт, но выражением лица с заострёнными чертами не менее борзый, чёрные волосы затянуты в тугой пучок на верхней части затылка, а мощные плечи обтянуты кожанкой. Поза расслаблена: задницей, которую с лёгкостью протиснул в чёрные узкие джинсы, Чон к сиденью байка привален, а одна нога, загребая песок подошвой массивного берца, на другую закинута. Ни дать ни взять — бандюган на прогулке, а две кобуры, торчащие из-под полов чёрной футболки, это лишний раз подтверждают.       Проходящая мимо девчонка, окинув его заинтересованным взглядом, беззвучно говорит своё: «Вау». Киллер же ей игриво подмигивает, выдыхая дым сигареты, и лениво оглядывается на старую дверь, испещрённую множеством трещин, откуда спустя ровно пару секунд выходит Чимин, откидывая со лба волосы и обнажая штангу в брови.       — Ты нашёл, что хотел? — интересуется Чонгук, щелчком пальцев отправляя ещё не потухший бычок в дальний полёт.       — А твоя здоровая менталка что, есть в продаже у контрабандиста? — резко остановившись на избитом солнцем деревянном крыльце, вопросом на вопрос отвечает Конструктор, чтобы хлопнуть в ладоши и громко воскликнуть: — Что ж ты раньше молчал! Я сейчас вернусь, ты только не двигайся!       — Катись в задницу, — кривит губы Чон, а Чимин на это нос морщит в хитром оскале:       — Я этой ночью был там, чувак, предлагай мне поход в места, ещё не изученные.       — Удивительно, но я тоже был там, странно, что мы даже не встретились, — цыкает Киллер, негромко посмеиваясь, а потом, потянувшись лениво, смотрит на второго лидера Нижнего общества: — Так что ты нашёл?       — Парочку сплетен, немного оборудования, кучу говна, с которым смешал меня старик Ли, когда я начал с ним торговаться, — ведёт плечом Пак, дожидаясь, пока Чонгук займёт место водителя на мотоцикле, и без страха садясь прямо за ним. — В любом случае, пока он всё это соберёт, мы три тысячи раз уже поймаем отряд, который отправили на поиски разбитых и вымотанных оппозиционеров, — и негромко смеётся, когда Киллер заводит мотор.       — Почему ты вообще мне помогаешь? — задаёт Чон резонный вопрос. — Намджун по жопе не даст?       — А может, именно этого я добиваюсь? — и Чимин играет бровями. — Хочу, чтобы папочка хорошо отругал свою детку...       — Боже, оказывается, ты становишься ещё более тошнотворным, когда у тебя конфетно-букетный, кто б мог подумать, — закатывает Чонгук глаза и рвёт по газам. Но они оба прекрасно знают, что к этому вопросу вернуться ещё предстоит — это только лишь вопрос времени, ну разумеется: Чимин никогда не делает что-либо задаром и без какой-нибудь выгоды для себя и своих великих целей злого гения.       Ехать недолго — минут двадцать от точки. Чонгук ни хрена не боится: его рожи в камерах всё ещё нет, а даже если он и засветится, то никто за ними прийти не рискнёт — шуму будет немерено, а он больше чем уверен, что Уюн — а теперь ещё, скорей всего, и Юнги на риск пойти не осмелятся. Чонгук может за себя постоять: теперь, когда ему терять нечего от слова совсем, но в душе подняли головы холодная ярость и нестерпимое желание жить в мире, где андроиды склонят перед человечеством колени, он всесилен в этом чёрном безумии. Как сказал Чимин, когда они спозаранку выходили из дома, — лютый.       На самом деле, это было проще, чем Чонгук ожидал. Он был уверен, что дотошный Сокджин и Тэхён, которого в задницу клюнуло словом на «л», воспротивятся его очередной выдернутой из вены игле и захотят насильно уложить обратно в кровать — он даже был готов постоять за себя кулаками, но всё решилось... куда драматичнее, потому что Тэхён, которого он увидел, едва глаза приоткрыв, только лишь по взгляду считал чужие намерения, чтобы сказать негромкое:       — Ты никуда не пойдёшь, — потому что отряд Джебома должен был выдвинуться из Сеула в Кванджу, а оттуда — в Пусан по заданной им траектории, держа Азарта в курсе всех событий и перемещений. Архангел с командой не могли сразу отправиться к ним — это выглядело бы подозрительно, но о том, когда и где они встретятся, уже стало известно. — Даже не думай.       — А ты что, моя мамка? — вскинув брови, спросил Чонгук у андроида. — Она, если что, мне ничего не запрещала даже в шестнадцать, держу тебя в курсе. Так почему какой-то хер с горы должен мне запрещать что-либо в двадцать четыре?       — Я всё ещё твой лидер, Чон, — сверкнув зло глазами, рыкнул Потрошитель негромкое, а Киллер только свои закатил в раздражении:       — А где же пруфы всем этим крикам о том, что мы все — команда? Разве смысл команды не в том, чтобы разделять обязанности между собой?       — Послушай, — и Тэхён, садясь на кровати, только головой покачал. — Я просто волнуюсь за твоё состояние, ладно?       — Зачем? — вполне себе искренне поинтересовался Чонгук, поднимаясь с кровати как был — голым и таща задницу в душ.       — У тебя за последние сутки было три припадка, мать твою!       — Я же выпил таблетки. Дай бог, будет поменьше. Ты же андроид, с чего тебе беспокоиться? — с усмешкой ответил, заходя уже в ванную, но чего не ожидал, так это того, что Ким зайдёт за ним следом и, глядя прямо в глаза, спросит вдруг:       — И что, что андроид? — и рассмеялся негромко, да вот только в этом смехе не было ни хрена от веселья: только лишь эмоциональный надлом и великая концентрация боли. — Если андроид, то, по-твоему, любить не умею? — и, перехватив чужое запястье, Тэхён плотно его ладонь к груди приложил — туда, где когда-то был важный орган, который сейчас сменил аккумулятор. И продолжил в глаза смотреть не мигая, чтоб: — Чувствуешь?       — Что?.. — это всё было странно. Весь Тэхён был странным в ту минуту, когда позволил себе быть рядом с ним таким уязвимым: Чонгук из себя этот вопрос выдавил коротко, хрипло, чувствуя, что почему-то начал дрожать, но списал это на недомогание после всего того, что перенёс за эти адские дни.       — Не бьётся, — Потрошитель ему пояснил. — А если бы билось, то, будь уверен, только ради тебя. И именно поэтому я беспокоюсь.       Киллер же на него посмотрел долго и немигающе — и заметил, как Ким замер, словно сжимаясь внутри от того, что предугадать его действий не мог, но на всякий случай совсем не надеялся. Ни хрена не надеялся.       И, в общем, не зря:       — Как жаль, что мне всё ещё поебать на чувства абьюзера, — ответил Чонгук, отнимая свою ладонь от чужой грудной клетки. — Можно помыться? И наконец заняться делом, а не пиздежом не по факту?       И на этом закончили. Сокджин его осмотрел и послушал, особенно внимательно — сердце, потому что Тэхён пожаловался ему на слабость до этого, но, нахмурившись, только один задал вопрос:       — Ты сам как себя чувствуешь? Только без бравады, пожалуйста, просто по факту: я знаю, что ты так и так поедешь туда, но либо я даю тебе пару таблеток, либо нет. Так что мне нужен честный ответ.       — Небольшая слабость осталась, но с байком буду обращаться уверенно, — честно ответил Чонгук, пожимая плечами, уже обтянутыми дорогой сердцу кожанкой. — В обморок не ёбнусь, приступ, надеюсь, тоже не словлю, потому что накануне выпил свои родные колёсики. Так что да, я, в принципе, в норме, только жрать охота пиздец.       — Пожрёшь по дороге, — раздался вдруг голос, и Чимин, спускаясь по лестнице, ему приветливо рукой помахал. — Где-нибудь в городе, потому что мне туда нужно, а тачку Юнги ты разъебал от большого ума. Посему будешь такси.       — Без проблем, главное, чтобы мы уложились по времени, — не стал спорить Чонгук.       — А мне нравится, когда ты не выёбываешься, — вскинув бровь и выпятив в одобрении полные губы, сказал ему Пак. — Будь почаще сладким котёнком, а не вонючей лужей поносика.       — Я моюсь, — парировал Чон.       И после этого Сокджин, всё же впихнув в него три таблетки за раз, отправил их восвояси.       Если бы Чонгук оглянулся, он бы увидел замершего на лестнице одного Ким Тэхёна, который переглянулся с Учёным весьма красноречивыми взглядами — из тех, в которых читается: «Нам всем пиздец».       Но он этого не сделал, конечно. Потому что как минимум в курсе всего, что зовётся простой очевидностью.       ...— Это правда, что ты планируешь больше действий? — Архангел ему импонирует. Высокий, статный, сдержанный, визуально расслабленный, но напоминает хищную кошку, а ещё не стесняется быть острым на язык, да и команда у него, судя по всему, довольно крутая. Девчонка низкого роста с волосами серо-голубого оттенка, на вид не больше семнадцати лет, представилась коротко «Ю», а потом добавила, смешно нос наморщив: «Вообще, Ю Суджин, но я ненавижу, когда меня называют по имени», а темноволосый пацан приблизительно чонгукова возраста, протянув руку, сказал сдержанно: «Кан. Кан Довон».       — А я похож на того, кому нравится плевать в потолок? — хмыкнув, поинтересовался у Джебома Чонгук, пожимая тому крепкую руку.       — Когда мы с тобой встречались последний раз, то ты был в полнейшем ахуе от этой жизни, насколько я помню, — пожав плечами, отвечает Архангел. — Не хочешь спросить, как дела у... него?       У Чонгука только секунда, чтобы понять, хочет ли он терзать дырку в груди, с прогрессирующим ростом которой он справиться просто не может. И, наверное, в какой-то степени он в глазах всех окружающих будет бесчеловечным козлом, но здраво решает не тиранить себя ещё больше и только лишь кивает головой отрицательно, чтобы пояснить свой выбор, наверное, слишком спокойно:       — Мой лучший друг умер. Разве не так?       И Джебом, мягко ему кивнув в знак уважения к скорби и принимая эту позицию, только лишь отвечает короткое:       — Возможно, для тебя это так. Спорить не буду.       — Ты кажешься таким мудаком, Чон Чонгук, — вдруг говорит девчонка — как её? Ю? — склонив к плечу голову и улыбаясь достаточно ярко и остренько, чтобы Чонгук повернул в её сторону голову. А потом добавляет игривое: — Знаешь, что это значит?       — Не собираюсь играть с тобой в угадайку, — отвечает ей Киллер.       — Что ты мне чертовски нравишься, ясно?! — и она, улыбаясь ещё шире, показывает ему язык с серёжкой посередине. — Уверена, что мы с тобой точно подружимся!       — На войне не бывает друзей, — ровно отвечает Чонгук.       — Значит, я сломаю систему! — и, вздохнув, смотрит на Архангела почти что тоскливо: — Я могу начинать?       Джебом задумчиво смотрит на каждого здесь. Довон сохраняет молчание, Чимин выглядит так, будто прямо здесь и сейчас оценивает эту девчонку на предмет возможной соперницы по эксцентричному поведению, а Чонгук просто не понимает, что происходит. Но только секунду, потому что потом Им кивает и добавляет:       — Да, Ю. Сбивай нас с радара. Пусть думают, что теперь мы в плену.       — В плену тут только ты, — бормочет она, нажимая на кнопку на сенсоре небольшого размера. — В плену своих чувств к Ким Сокджину, ага!       — Ты говоришь слишком много!       — Да для кого это секрет! — и, бросив сенсор на землю, она ловко топчет его небольшим каблучком. — Ура! Теперь мы официально пропавшие без вести!       — Что же, — всё ещё сканируя точёную фигурку ревнивым взглядом серых глаз, сообщает Чимин, раскидывая в стороны руки: — Добро пожаловать в плен к Нижнему обществу! Чай, кофе?       — Бутылку водки и энергетик, — отвечает девица. — Если мы празднуем, то нужно делать это по максимуму!       — Она мне не нравится, — честно говорит Пак, глядя на Архангела без толики шутки. — Она пытается отнять у меня амплуа.       И на этом моменте в кулак фыркает даже Чонгук перед тем, как вновь оседлать свой грёбаный байк, оставляя команде Джебома координаты их логова и позволяя перемещаться так, как им будет удобно.       И газует назад, но в тёмное будущее, окроплённое кровью, которая скоро будет пролита.       Туда, где он назад больше не будет смотреть.

***

      — А что бьём? — интересуется тату-мастер.       И всё же Чон Чонгук мудила не до конца. В нём, знаете, всё ещё есть те самые ценности, которые в сердце берёг больной, жалкий мальчишка, что любил сидеть на поваленном дереве и мечтать о том, что когда-нибудь определённо покорит сеульские улицы.       Эта часть его чёрного сердца всё ещё не обрубила в себе сентиментальность и тоску по тому, кто никогда уже не вернётся.       И поэтому...       — Горизонтальную полоску на безымянном пальце правой руки. Миллиметра три толщиной.       — Идёт.