Fata Morgana

our last night — astronaut in the ocean

      — Привет, сладкий! — взмахнув ладонью, мурлычет Охотник, подходя к Тэхёну вплотную и приставляя к его виску испачканное остриё. — Пришёл поиграть со мной, а, Чон Чонгук? Учти, этому парню вставили только один аккумулятор. Паф! — и он снова превратится в куколку, с которой я после того, как покалечу тебя, смогу сделать всё что угодно. Хочешь потрахаться, а, Потрошитель? — Тэхён всё ещё остаётся с открытым ртом, который не может закрыть, и киллер Верхнего общества суёт к его языку грязные пальцы, собирая вязкую стерильную слюну. Провоцируя Чонгука сделать глупость, но единственный в своём роде Киллер стоит, замерев в напряжении, готовый вот-вот кинуться, и по взгляду ни хрена не прочесть, о чём думает: Тэхён одними глазами пытается уговорить его развернуться и свалить на хрен отсюда, потому что шавка Охотника спряталась, а то, что держит сейчас тот в руках, куда опаснее, чем огнемёт и пистолеты. — А потом отдам его Азарту. Как думаешь, что моё руководство сделает с этим парнем, а, Киллер?       Чонгук не отвечает. Вид у него всё ещё крайне ершистый, воинственный, но он не двигается. Даже не разговаривает, глядя в упор на врага, и Тэхён понимает: где-то сейчас наверняка обсирается один Пак Чимин в надежде, что Чон не наделает глупостей, а будет следовать какому-то очевидному плану.       Они бы точно не пустили его сюда одного. Значит, его бесконечность — просто приманка на случай, если ребят из Верхнего общества окажется больше, чем они могут подумать. Значит, остальные где-то поблизости, но где именно? И, что не менее важно, догадывается ли об этом Охотник? Догадываются ли они все — те, кто семьёй стал, — что Потрошитель недееспособен, сам себя не сможет спасти, даже пошевелиться не в состоянии? Наверняка да, Хосок и Чимин бы предусмотрели этот вариант, но Конструктор всё ещё плох в том, что касается как командной работы, так и быстрого реагирования в стрессовой ситуации. Означает ли это, что основная часть проработки стратегии лежит на Хосоке, потому что Чонгук явно не в состоянии оценить ситуацию трезво, да даже если бы был холоден рассудком — его стезя далеко не разработка тактик. Он не стратег по натуре своей, а исполнитель.       Значит, Хосок. А Хосок любит ударить внезапно и с фланга — так, чтобы иметь возможность минимализировать потери со стороны тех, с кем работает, но с масштабной долей вражеских жертв. Тэхён хорошо знает Хосока. Хорошо знает, что если случится чудо и крыша Чонгука не протечёт раньше времени, а он всех послушается, то просто так рта не откроет — Механик настолько детально подходит к разработке любых планов действий, что даже шифры придумал им в своё время, язык, который никто не мог понять, кроме Тэхёна с Намджуном.

«— Птицы сегодня особенно громко поют?

— Хотел бы послушать. Но звериный рык заглушит, я уверен.

— Не против охоты?

— Для фауны вредно.

— Ты часть природы. Не позволяй хищнику без боя заглушить пение птиц».

      И вот сейчас остаётся ждать, когда Чонгук откроет свой рот и скажет что-то такое, что будет сигналом для всех остальных. Охотник, всё ещё держащий грязное лезвие у головы Потрошителя, откровенно теряется: все вокруг знают Киллера как импульсивную личность, которая рубит с плеча радикальнее всех радикалов, а сейчас вот стоит, «позволяет» над собой издеваться и абсолютно со стороны беззащитен: даже пистолеты не достал из кобур. Но дверь как-то всё же ведь уронил?       Подумать о большем Тэхён не успевает: где-то отдалённо им с его улучшенным слухом машины слышится короткий щелчок, а дальше происходит... что-то, что заставляет его совершенно оглохнуть от чувств и...       — Не на того человека ты поднял руку, уёбище, — вдруг мягко и вкрадчиво сообщает Охотнику Чон, глядя врагу прямо в глаза и медленно наклоняя к плечу темноволосую голову. Когда он произносит эти слова, в каждом их звуке слышна такая острая ненависть, что её природа становится ясной: явно из категории тех чувств чёрного цвета, которые по итогу, с кровью смешавшись, ощущаются до невыносимого сладкими. Что подтверждает возникшая на губах Чонгука улыбка — широкая, маниакальная — и ледяной блеск его чёрных, но неживых глаз, когда он заканчивает: — Пару высшего лидера Нижнего общества трогать запрещено.       И будто целый мир погружается в хаос.       Левая стена склада взрывается с грохотом: волна настолько сильная, что Тэхёна, который оказывается как раз чётко напротив неё, лишённый какой-либо преграды в лице контейнеров, как безвольную куклу опрокидывает на негостеприимный бетон пола, откуда он встать уже, сука, не может по причине того, что всё ещё замкнут и парализован от таза и вниз — но единственное, что становится плюсом во всей ситуации, так это ремни. Очевидно, старые и чертовски изношенные, найденные здесь на скорую руку, от резкого движения они лопаются, освобождая запястья, и Потрошитель убеждается, что ещё может повести плечами хоть как-то. Руки слушаются до ужаса плохо, но выбирать не приходится: краем глаза он отмечает, что Охотник на Чонгука бросается в тот самый момент, как из-за других контейнеров, нетронутых взрывом, выпрыгивает сразу шестеро людей в белом, устремляясь непосредственно к его бесконечности.       Тэхён видит, что Чонгук, выхвативший из-за пояса один из «осенних», с левой — ведущей — руки палит почти что не глядя и не подготовившись: отдача сильна, и Ким успевает заметить мелькнувшую гримасу острой боли на лице дорогого ему человека, однако выстрел следует точнёхонько в грудь одному из людей Верхнего общества. Тот падает замертво, пока Чон уворачивается от страшного лезвия и пытается высвободить себе хотя бы мгновение для того, чтобы того подстрелить, однако Охотник такой возможности ему не предоставляет: один из знаменитых ножей рассекает воздух со свистом, и всё вокруг происходит слишком быстро, чтобы успеть отследить в аварийном режиме. Поэтому Тэхён откровенно проёбывает, когда второй из людей в униформе падает на пол, однако никогда не думал, что будет так рад видеть разозлённую хрупкую девочку по имени Ю Суджин, которая появляется на одном из контейнеров с винтовкой наперевес и лихо снимает ещё одного.       Крупная фигура Намджуна появляется от неё слева — на него бросаются сразу же двое, но травма, полученная на второй сеульской базе, ещё даёт о себе знать, и по этой причине Оружейник не может двигаться столь же уверенно и грациозно, как может, когда он здоров: Тэхён видит, что лучшему другу приходится снова подставиться, заграждая путь одному из ножей — слава богу, простых — левой рукой. От глубокой раны и сильной кровопотери его спасает защитник: нож чужака скользит к оголённому запястью было, но Намджун стреляет с правой руки одному из соперников прямо в живот, чтоб развернуться и обнаружить, что второй уже замахнулся для рубящего вертикального удара ему прямо в лицо.       — Сасай кудасай, блядина ты этакая! — раздаётся позитивно-визгливое, и Конструктор с лихим гиканьем приземляется врагу прямо на спину, обхватывая длинными, обтянутыми чёрными узкими джинсами ногами чужую талию и выбивая у того нож, чтобы незамедлительно приставить к незащищённой голове свой «Ноябрь» и сразу же выстрелить прямо в упор. Кровь и кусочки мозгов мгновенно пачкают красивое личико, руки и волосы, выкрашенные в ядрёный розовый, но Чимин ни хрена не расстраивается: напротив, смеясь, с падающего мёртвого тела он, пользуясь внедрёнными программой балансом и стопроцентным умением чувствовать тело, с грацией циркача спрыгивает прямо назад на руки, делая лихое колесо, и приземляется на ноги, чтобы отбить реверанс возникшему перед ним представителю Верхнего общества.       Которого немедленно и с разворота снимает находящийся неподалёку Намджун. Кажется, слегка разозлённый, потому что вопль: «Хватит паясничать, акробат же ты ёбаный!» — слышится Тэхёну в этом кошмаре крайне отчётливо, как и чиминов бойкий и колкий ответ: «Ты не можешь так говорить, потому что моя жопа всё ещё тобой почему-то не распечатана!» Чимин звучит бодро и весело, но Потрошитель уже достаточно хорошо его изучил, чтобы распознать за мнимой бравадой нотки едва заметного напряжения. Если Конструктор напряжён, значит, что-то либо пошло не по плану, либо он очень сырой — обычно Пак не рискует собственной задницей, если вероятность победы составляет менее девяноста девяти процентов, но, очевидно, в этот раз у них не было выхода. Из-за него.       Тэхён не может отвести взгляда от Чонгука, чьё лицо исказило гримасой чёрной озлобленности: в какой-то момент Охотник опускает на него страшное лезвие, и Киллер вынужден парировать то пистолетом в опасной близости от открытых пальцев, но, слава богам, Чон чертовски умелый в том, что касается нанесения увечий, и отлично владеет собственным телом в стрессовых ситуациях — резко отклонившись назад, он одновременно с этим пинает оппонента выкинутой вперёд прямой ногой. Тот теряет равновесие, нож опасно свистит мимо, но всё же не касается тёплой человеческой плоти. Однако Чонгук и сам теряет равновесие и неловко приземляется на бетон левой рукой — неудачно, потому что лицо его обжигается болью, но Охотник уже выпрямляется и извлекает из-за пазухи свой пистолет, однако Киллер резко вскидывает «Сентябрь», позволяя начаться смертоносному танцу. Оба двигаются медленно, высчитывая траекторию движения своего оппонента, и в момент, когда в образовавшуюся дыру в стене влетает ещё с десяток людей в белом, Чонгук... отвлекается, получая пулевое в правое плечо.       Кажется, Тэхён вскрикивает. Вернее, сдавленно мычит, потому что челюсть всё ещё недееспособна. Однако что становится страшным, так это вид двух людей в белом прямо перед ним: схватив его, как какую-то куклу, они поспешно вытаскивают его мимо всего побоища, не привлекая лишнего внимания. Потрошитель пытается биться, но слабые кулаки бьют по затемнённым шлемам — эта партия, видать, подготовилась лучше, — и его всё равно выносят наружу, держа за ноги и под руки, оставляя его вместе с остальными внутри.       Его предел. Его бесконечность.       — Сука, ещё раз ты дёрнешься, и я тебя, блять, кину на землю, — рычит один из людей, а Тэхён замирает, узнав голос сразу же. — На руках до базы будешь ползти, — цедит Хосок, ставя точку в своём рассекречивании. Они отбегают от склада на несколько метров, демонстрируя Потрошителю плотную лесистую местность, и тот из замаскированных под верхних ребят, что нёс его под ноги, помогает лучшему другу закинуть Тэхёна себе на спину. — Руки ещё работают? Давай, обхвати меня, — и как только Ким делает то, что от него просят, припускает вперёд. Человек рядом бежит налегке, но, не сбавляя ритма, держится вровень: когда они отступают на значительное расстояние, скидывает с себя шлем, оказываясь Джебомом, донельзя серьёзным и собранным.       Одна из чёрных машин, которые были взяты для операции по ликвидации города, стоит заведённой на значительном расстоянии от блядского склада — Сокджин выпрыгивает из неё сразу же, как только они оказываются в зоне видимости, и откидывает багажник, позволяя Хосоку положить Тэхёна в раскрытый кузов. Вид у Учёного крайне встревоженный, а Потрошителю хочется выкрикнуть, чтобы они все шли туда, на блядский склад, на помощь к отряду Киллера, однако он даже и рта не может раскрыть. Этим Джин и пользуется, крутя его в разные стороны и бегло осматривая пробитые затылок и спину. Тэхён лежит лицом вниз и пошевелиться не может, а они говорят о нём так, будто он ни хрена не понимает, честное слово:       — Аккумулятор бета заменён и рабочий, но не думаю, что в нём много заряда или что в нём нет жучков слежения. Ты сможешь их заменить, Хо?       — Да, вполне. Только надо его обесточить: я не знаю, что именно в нём неисправно, так что лучше не рисковать. Заодно и проверим, можем ли мы ему хотя бы речевую функцию восстановить, хотя, подозреваю, ничего логичного он нам не скажет: будет вопить, чтобы мы шли к Чонгуку.       — Я неплохо знаком с техникой «улучшения» Чимина, ну, с его базой. Мы можем сейчас попробовать хотя бы вернуть ему полную работоспособность рук, а с ногами он пусть сам разбирается: скорее всего, ему хорошо подпалили карту током, а что с нервными окончаниями происходит, вообще знать не хочу.       — Да, хорошо, можем попробовать. Думаешь, там от них что-то осталось?       — Уверен. Чимин точнее хирурга: он умудряется их как-то переставлять, хуй знает, как это назвать, вот на такие вот случаи, это уменьшает радиус поражения в случае пыток.       — Лучше мне вот что скажи: какой процент, что отряд Киллера выйдет живым? — интересуется негромко Джебом. Голос Хосока звучит напряжённо и бегло, когда он рвёт на Тэхёне майку и, очевидно, вскрывает кожный покров на спине:       — Чимин держит под контролем всю ситуацию. Он постарается обставить всё так, чтобы склад рванул, когда они покинут его. Чонгук больше не должен играть в самоубийцу: Тэхёна-то мы забрали, поэтому вести себя как еблан больше не будет и выйдет спокойно. Хуёво то, что у Охотника я увидел нож линейки Poisoned spell. Это самый дерьмовый вариант. Тэ, — и, перевернув лучшего друга, Хосок смотрит тому прямо в глаза. — У него ещё были ножи? Моргни дважды, если да.       Тэхён моргает, потому что о маленьком ножичке в модифицированных ножнах, закреплённых на запястье киллера Верхнего общества, помнит отлично. Архангел же говорит очередное нехорошее слово. Хосок разворачивает друга обратно.       — И что значит это твоё «блять» сейчас? — интересуется Джин.       — То, что, скорее всего, лезвия других ножей тоже отравлено, — отвечает Джебом. — Я знаю, что Poisoned spell размером в пятьдесят сантиметров и изготовились всего в трёх экземплярах в целях элитарности и безопасности, однако маленькие ножи длиной в пять сантиметров с тем же сплавным составом выдаются почти каждому военному. У меня такой тоже есть, смотри.       — Главное, чтобы склад рванул вовремя, а Чимин успел вывести наших, — отвечает Хосок. — Тэ, хватит с тебя на сегодня. Без обид, бро, но дальнейшее тебя уже не касается. Ты хорошо поработал и многое пережил, остальное обсудим потом.       Тэхён хочет закричать.       Хочет возразить.       Хочет обматерить всех здесь и вопить, что так ничего не решить, и это, блять, правда, а не его невыносимое рвение быть в теме хотя бы что зрительно.       Правда, ничего сказать не может, а его убийственного взгляда здесь никто не заметит, так как в момент отключения он лежит ткнутым мордой в дно кузова.

***

clann — the stolen child

      Процесс включения не сравним с приходом человека в сознание: Тэхён может ответить за это, так как ему неоднократно приходилось испытывать на себе и то и другое. Когда ты простой человек, это сравнимо с ощущением медленной и мучительной загрузки сознания: глаза тяжело открываются, мозг ничего не соображает первое время — всё вокруг будто подёрнуто дымкой, ощущения расфокусированы, а тело напоминает либо вату, либо блядское дерево. Когда ты андроид, то включение происходит мгновенно: карта, которая не устаёт, не изматывается, позволяет тебе сразу же оценить обстановку и рассчитать десятки потенциальных угроз, а тело включается сразу же — ни боли, ни усталости, ни какой-либо другой физической муки.       Сейчас всё похоже. Потому что пусть открывший глаза Потрошитель сразу же осознаёт, что он находится на твёрдом холодном столе в одном из подвальных помещений их базы, что некогда представляла собой дом Варвара, пошевелиться он всё ещё толком не может: пальцы рук, да, работают, и ощущение себя в теле присутствует, пошевелив плечами, он обнаруживает способность двигать и ими ровно так же, как и левой ногой, однако вот правая всё ещё не работает. Ким умудряется даже кое-как сесть на операционном столе, чтобы ударить себя по ней, попробовать пошевелить или вроде того. Ничего. Не шевелится.       — Как и член, — раздаётся ровное убитое справа, и, повернув голову, Тэхён несколько вздрагивает при виде сидящего в полумраке на высоком стуле Чимина. Вернее, при виде вида Чимина, который, закинув ногу на ногу, вальяжно закуривает и, снова переводя взгляд единственного целого глаза обратно на Потрошителя, добавляет: — Я как раз думаю, как это поправить.       Он выглядит чертовски усталым, хотя андроиды такого не чувствуют. И невозможно серьёзный — не как обычно, словно в предвкушении крови или возможной их гибели, а мрачно серьёзный, когда даже глупой шуткой не выстрелишь с целью разрядить атмосферу. Правый глаз изуродован — торчат провода, да что там глаз, вся правая часть тела Конструктора сейчас являет собой настоящее месиво из стального покрова и всё тех же проводов. От правой руки вообще мало что целое: когда Пак подносит сигарету к губам, Тэхён видит голую кость от локтя до самой кисти, опутанную проводами, кусочками мёртвых нервных окончаний и сеток неживых полупустых вен, по которым, по идее, должен течь «коктейль возрождения». Лоб снова пробит: зияет дыра. Кожный покров на искривлённых в невесёлой ухмылке губах тоже висит неприятными лоскутами.       Вопрос только один:       — Сколько раненых?       — Лучше спроси, сколько убитых, — спокойно предлагает Конструктор, глядя Тэхёну в лицо единственным уцелевшим органом зрения. — Тут мне тоже есть в чём отчитаться.       — И сколько? — напряжённо роняет Тэхён.       — Кан Довон мёртв, — выдыхая дым, рапортует Чимин, а Ким вздрагивает, когда перед внутренним взором предстаёт образ милого хрупкого мальчика, которому не повезло влюбиться в Чонгука. Чёрт побери, сколько лет ему было? Восемнадцать? Вроде того. — Уже как три дня.       — Три дня?!       — Он погиб во время операции по разрушению города: закрыл собой Чонгука. Так получилось, что ты лежал в отключке чуть больше, чем изначально планировалось, потому что у меня не было времени заняться тобой, — и Конструктор затягивается с невесёлым смешком: — У меня, как видишь, не было времени заняться даже собой.       — Почему?       — Как ты уже наверняка понял, Мыслитель, Водород, Троп и Изгнанник были предателями, работающими на Верхнее общество: при захвате склада, где тебя держал сучий Охотник, мы обнаружили брошенную машину с их личными вещами, но об этом позднее. Тебя похитили, чтобы заманить Чонгука в ловушку и доставить его живого, но не обязательно целого в лоно семьи, — и Пак коротко цыкает. — Тебя должны были передать Азарту, но из-за нашей шумихи с четыреста четвёртой он просто не успел добраться до места, а потом всё закончилось. Давай я начну сразу с дерьма, — и он вздыхает. — Когда состояние раненых относительно стабилизировалось, мы смогли вскрыть телефоны тех четверых, пролистать все переписки и понять, благодаря чьим силам тот сучий захват второй сеульской базы пошёл нихуя не по плану. То, что они померли в муках, — это приятно. Но теперь, — и, пожав плечами, Чимин снова вздыхает: — Наверное, тебе стоит узнать о том, что произошло после того, как тебя забрали со склада.       Тэхён молчит. В воздухе разливается то самое предчувствие скорых плохих новостей — весь внешний облик Чимина говорит о том, что малой кровью отделаться не получилось, и когда он собирается с духом, чтобы продолжить отчёт, вид у него такой, словно стоит ему только закончить, как произойдёт очередная мировая война.       И, в принципе, он не прогадывает.       — По итогу мы вчетвером разнесли порядка пятнадцати ребят из Верхнего общества. Ю Суджин ранена. Огнестрельное в ногу, сильно пробило бедро, высокая температура, обильная кровопотеря, появился абсцесс, — и, не выпуская сигарету из пальцев, Конструктор, игнорируя торчащие провода и лоскуты кожзаменителя, трёт лицо. — Короче, пиздец, постоянный контроль, гноя много, Сокджин почти не спит, а я на подхвате, потому что ездить в ближайший город к контрабандисту за препаратами может отныне лишь он. Здорово, что у нас теперь есть две машины, конечно, но... — и он качает головой. А Тэхёну хочется пнуть его, чтобы он уже озвучил конкретное имя, потому что он не дурак и понимает, что сейчас Чимин тянет резину, чтобы... чтобы что? Он не знает, но напряжён до предела. — У Намджуна опять огнестрельное в плечо, на этот раз другое, приятного мало, но он будет в порядке. Я вот, сам видишь, — и, снова выдохнув дым, Пак явно пытается подобрать нужные слова перед последней частью отчёта. Потому что на Потрошителя даже не смотрит.       — Что с Чонгуком, — без вопросительных интонаций давит Тэхён. — Говори.       — Ты же знаешь, что такое ножи линейки Poisoned spell, да? — осторожно и издалека интересуется Чимин. — Вернее, приколы их лезвий?       — Да, знаю. А ещё Джебом сказал, что маленькие копии этих ножей выдаются почти каждому военному.       — Да... — и Пак кивает задумчиво. — Да. В общем, Чонгук был ранен обоими.       Если бы у Тэхёна было сердце, оно бы пропустило удар к чёртовой матери.       — Сильно?       — Охотник лишил его левой руки.       Блять. Блять, блять, блять, блять! — и Тэхён дёргается, забыв о том, что у него одна нога нерабочая, и едва что не падает прямо со сраного стола, лишь чудом успев удержать себя на горизонтальной поверхности.       — Полегче, Ромео, — тем не менее не без понимания замечает Чимин. — Правого глаза у него теперь тоже нет, — добивает.       Тэхён в ахуе смотрит Конструктору прямо в глаза. У него такой всепоглощающий шок, что он даже не может что-то элементарно почувствовать, чтобы позже иметь возможность осмыслить. Чонгук, его предел, его бесконечность, в данный момент и уже какое-то время проходит через один из своих самых огромнейших страхов — оказаться ненужным, а его — того, кто обещал любить, понимать и принимать абсолютно любым — не было рядом.       Но возненавидеть себя самого точно успеется. Пока он смотрит за тем, как Чимин поднимает руку с зажатой меж пальцев почти дотлевшей сигаретой ладонью вперёд, словно призывая к тому, чтобы его уже наконец-то дослушали, и заканчивает свой рассказ.       К сожалению. Потому что Тэхён даже не подозревал, что здесь было, а теперь он осведомлён и, кажется, вот-вот двинется фазой, без шуток.       — Охотник смог мелким ножом хорошо его поцарапать от правой брови до рта, и, конечно же, сплав окислился, всё как полагается. Роговица повреждена... да нет, нахуй, давай я не буду обманывать тебя, ладно? — и он коротко цыкает. — Там глазу пришёл полный пиздец: он абсолютно ослеп, там бельмо такое, что фактически слилось с белком. Хорошо, что воспаление и кровоизлияние внутри белка Сокджин успел остановить, а то вообще был бы ад — ходил бы красноглазым до скончания века. А так хотя бы белый, ёпт. Но говно не только в этом, Тэ, — и, нервно бросив на пол окурок, он вторую подкуривает незамедлительно: — Мы с Намджуном успели его вынести. Как и Ю. В этом никакой проблемы не было уже, на самом деле, потому что Охотник съебался сразу же, как его ранил и Чонгук упал на пол, а уже через несколько секунд всё, блять, рвануло. Остальные к тому моменту уже были мертвы, Хосок и Джебом уже успели вернуться и добили тех, кого мы не добили, и оказали ему первую помощь. Это был пиздец, Тэ, просто пиздец, он был весь в крови, орал, не помнил себя, и его нельзя винить — у него был болевой шок, и Сокджин ему что только не колол в полевых условиях, блять, чтобы хоть как-то остановить кровотечение и повысить свёртываемость крови. Но по итогу пришлось прижигать лазером, — и Чимин качает головой словно в досаде. — И его хватил эпилептический приступ, который не отпускал его почти час. Хосок держал ему язык на заднем сиденье машины, он прокусил ему руку.       Мир вокруг превращается в вакуум.       — А после того, как эпилептический приступ прошёл, у него случился сердечный.       И проваливается в преисподнюю, нахуй.       — Сейчас он... в порядке. Насколько человек может быть в порядке, являясь высшим лидером оппозиции и больше всего боясь быть ей не нужным. Мы гарцевали вокруг него несколько часов кряду, Ким, я не шучу, причём не забывай о том, что ещё и Намджун ранен был, и Ю тоже. Она до сих пор не встаёт, — и Конструктор вздыхает. — Но тоже должна быть в порядке — они все физически стабилизированы, про ментально говорить даже не буду, потому что Довон был семьёй и лучшим другом для Ю, а теперь он мёртв, и она осталась одна, а Чонгук инвалид в прямом смысле, и сейчас ему будет рвать башню ещё хуже, чем раньше. Я клянусь, он ненормальный, — Чимин качает головой словно в неверии. — Когда он узнал, что у него был сердечный приступ, он не испугался, не замкнулся, а впал в бешенство. И смех и грех, сука, потому что он злился так, что реально будто готов был вырвать себе сердце из груди куда-нибудь нахер, и в той ситуации это было нетипично настолько, что даже мы немного поржали, а потом мы вспомнили, что это, сука, Чонгук, который, мать вашу, злится, и стало пиздец не до смеха.       — Как он сейчас? — негромко интересуется Ким, силясь совладать со своими эмоциями: необходимо сейчас сохранять голову трезвой ради Чонгука. Чтобы он не смел даже подумать при виде Тэхёна, что для того хоть что-то, но изменилось из-за этих увечий; что теперь Потрошитель считает его слабым и немощным или — как он любит там говорить? — ненужным из-за того, что ему пришлось пережить такой ряд страшных событий. Тэхёна не было рядом, и он в этом не виноват — смысла винить себя нет, однако в его силах отныне не отходить, помогать, поддерживать и раз за разом доказывать, что он здесь и что он до невыносимого любит. Всё так же — без какой-либо причины, как и говорил, как обещал.       Потому что тоже давным-давно понял одну простейшую истину: несмотря ни на что, он — для Чонгука, а Чонгук — для него, и за эту правду он будет биться даже если против него все повернутся.       Тэхён не сдастся в своей этой любви. Новый Тэхён, усмиривший своего Потрошителя, ни перед чем не сдаётся, что зовёт дорогим, и свою семью любит и ценит любой, какой бы она ни была, а Чонгук — это семья.       — Ослаб и на капельнице, жуёт аспирин. Сокджин колдовал над его глазом последние пару дней, поэтому с утра сняли повязку, так что будь готов и не вздрогни. Рука... ну, не может быть плохим то, чего в принципе нет, так что... — и Конструктор пожимает плечами. — Больше никаких машин, никаких мотоциклов. Только элитно разъезжать пассажиром.       — Я могу встать и дойти до него? — интересуется Ким, а Чимин моргает в непонимании, и он вынужден дать уточнение: — У меня нога не работает. Ты хотел сейчас что-то доделать?       — Нет, ты можешь попробовать до него доскакать, он лежит в вашей спальне, а я хоть постараюсь привести себя в порядок. Эти аккумуляторы реально недолговечная штука, — и, усмехаясь, он показывает на свой лоб.       Тэхён кивает, а потом осторожно встаёт, опираясь на стол. После — на стену, действительно тащит за собой ногу, движется медленно и только в дверях оборачивается к Чимину с негромким:       — Мальчика хотя бы похоронили?       Конструктор, глядя ему в глаза одним своим уцелевшим, только головой отрицательно машет:       — Пришлось оставить труп в городе.       — Я хочу провести поминальную церемонию, когда все будут относительно в строю, — с ненужным, но будто рефлекторным вздохом говорит Потрошитель. — Он заслужил.       — Да, — кивает Чимин после секундной заминки. — Он заслужил.       ...Сложнее всего приходится на лестнице из подвала, но Тэхён с этим справляется, опираясь на перила руками и поднимаясь медленно-медленно, заранее готовясь к тому, что придётся ещё так же подниматься и на второй этаж. Однако уже в холле первого встречает Хосока — тот с лицом, лишённым привычной глазам черноты макияжа, смотрит на него молча какое-то время, а потом подходит, крепко обнимает своего лучшего друга и шепчет едва различимо:       — Ты знаешь.       — Да, — также едва-едва слышно отвечает Тэхён. — Чимин всё рассказал. Он в сознании?       — Спит, время-то уже за полночь. Но ты можешь подняться к нему, я помогу. И... — отстраняясь неловко, смотрит на Потрошителя с пониманием в тёмных глазах. — И когда тебе нужно будет поплакать, я тоже буду готов побыть рядом с тобой. Договорились?       — Хорошо.       — Хорошо.       И после этого они не говорят больше ни слова: Хосок помогает Тэхёну подняться по массивным ступеням и предусмотрительно оставляет его в одиночестве на площадке второго этажа дома, чтобы спуститься обратно вниз — очевидно, к Джебому или, быть может, Намджуну с Сокджином, и Ким ему благодарен за это. Зайти к Чонгуку он хотел бы один, посмотреть на свою зависимость хотел бы без посторонних, а дальше... а дальше чёрт его знает. Как пойдёт, правда.       Спальня встречает его полумраком: верхний свет выключен, только ночник на прикроватной тумбочке, тоже приглушённый, освещает часть помещения. Тэхён очень неловкий с одной рабочей ногой, но всё ещё старается быть максимально бесшумным, даже если и больно заходить в ту самую комнату, где они последний раз целовались на этой постели здоровые, невредимые, целые. Чонгук действительно спит: лежит на спине, рядом с кроватью — система, на тумбочке возле ночника целый ворох таблеток, и с первого взгляда взрослый мужчина неожиданно кажется Потрошителю таким маленьким, хрупким, что сжимается что-то в груди. А может быть, всё дело в том, что он видит, что аккуратно укрыт Киллер кем-то только до середины груди: правая рука лежит поверх одеяла, а левой... а левой, да, и правда нет по плечо, и чёртов сплав Poisoned spell не позволит Чимину даже попробовать разработать хороший протез для него — для этого нужны живые нервные окончания, которых в этой части любимого тела больше нет.       Чонгук лежит топлесс, и, подойдя ближе, неловко садясь справа на постель рядом и стараясь не задеть трубку, что от системы идёт к запястью его бесконечности, Потрошитель хорошо может разглядеть страшный шрам там, где ему прижигали лазером мясо, но сейчас он, видимо, размягчённый заживляющей мазью, выглядит уже слегка подзажившим. Как и страшный вертикальный шрам, что рассекает правую сторону дорогого лица от брови и до самой губы кривой тёмно-красной расселиной: Сокджин хорошо подлатал кожу, наложив швы и, очевидно, всё-таки победив ядовитые выбросы лезвия, однако глаз уже не спасти, да, Тэхён помнит. И, наверное, это не самое лучшее, что можно предпринять в такой ситуации, но удержаться нельзя: вздохнув, Ким сначала нежно оглаживает черноволосую голову, мягко перебирая отросшие волосы, разметавшиеся по кремово-белой подушке, а затем, наклонившись, нежно прижимается губами к шраму в районе брови. Кожа немного жирнится — видимо, и её кто-то смазал заживляющей мазью, — но на это плевать: целует едва-едва ощутимо, до бескрайнего чутко и с абсолютной любовью всё ниже и ниже. Нежное веко, немного грубоватую кожу заострившейся скулы, щёку, слегка шершавую и потемневшую от трёхдневной щетины, и так до тех пор, пока не накрывает любимые губы своими, прикрыв глаза и растворяясь в ощущениях чужого дыхания.       Они оба живы, и для Тэхёна это самое главное. Если придётся Чонгуку доказывать, что даже такой он навсегда — самый-самый, то проблем нет: он будет. Не отойдёт ни за что, не бросит и будет любым любить, как обещал.       До бескрайнего. До безграничного. До тех самых пор, пока смерть не разлучит их обоих, но даже и после неё, потому что любовь Тэхёна к Чонгуку уже возведена в степень всепоглощающей. Иначе будто и быть не могло.       Он ощущает, как дыхание Киллера под мягким напором губ слегка сбивается, а из глубокого становится коротким, волнительным — и незамедлительно, но мягко от них отстраняется, чтобы столкнуться взглядом с левым глазом тёмно-карего цвета, в этом освещении — фактически чёрным, и молочного — правым. Чонгук смотрит, молчит, только брови чёрные хмурит, но это та самая мимика, когда волнения, смирения, внутренней дрожи не скрыть, и молчание из категории тех, что говорит громче слов.

«Ты примешь т а к о г о меня?»

      Это то, что говорит Чонгук одной только аурой. А Тэхён, протянув руку, мягко сжимает его целые пальцы своими, не в силах справиться со своими эмоциями. Самыми позитивными, на самом-то деле, и светлыми. С самым сильным, что в нём есть, на самом-то деле.       Не отрывая глаз, смотрит на лицо самой главной ценности во всей своей жизни. И впредь, уверен, всегда тоже будет смотреть.

«Я же тебе говорил уже, глупый: я пойму и приму тебя абсолютно любым».

      Тэхён смотрит.       Чонгук смотрит в ответ.       И поэтому, Потрошитель уверен, слёзы в глазах друг друга они замечают мгновенно. И Чонгук, всхлипнув, прикрывает глаза, позволяя влаге сорваться с ресниц, а Тэхён ни минуты не медлит — наклонившись, нежно сцеловывает, не забыв снова прижаться к израненному веку губами, а после подаётся вперёд посильнее.       Так, чтобы поцеловать и страшный шрам на плече, прижаться лбом к кости, но не собираясь с силами, а наслаждаясь касанием, и, распрямившись, снова столкнуться глазами со своей бесконечностью.       — А какой я тогда для тебя? — хрипит Чонгук, повторяя их диалог, что был всего несколько дней назад. Тогда у них была передышка, свидание в парке, и они занимались любовью, отдавшись друг другу до такой крайней степени, что выплыть из этого чувства больше точно не смогут. И сейчас, мягко и грустно ему улыбаясь, Тэхён не может перестать плакать от облегчения, что живой, дышит и всё ещё рядом, пусть и смотрит затравленно и уязвимо, будто ожидая своего приговора.       — Лучший и безмерно любимый, — повторяется. — И всегда таким будешь.       — И вот теперь меня изуродовали.       — Ты всё равно остаёшься для меня самым красивым, Чонгук.       — Почему?       — Потому что я тебя не за лицо, — едва-едва слышно отвечает Тэхён, протянув руку и большим пальцем нежно стирая с чужой щеки очередную слезу. — А за душу и безусловно. Услышал?       Пауза. И дрожащие губы в лёгкой улыбке:       — Услышал, — и Ким, наклонившись к чужой голой груди, покрытой рисунком тату, оставляет ещё один поцелуй прямо там, где сейчас так гулко стучит, а пару дней назад так отчаянно старалось уже прекратить это делать. Лишь для того, чтобы шепнуть:       — Не шали больше, ладно? Не забирай его у меня.       А когда чувствует в своих волосах слабые, крупно дрожащие пальцы, то поднимает лицо, чтобы снова поймать чужой взгляд карего глаза.       И услышать заветное:       — Я люблю тебя, Ким Тэхён. Тоже за душу и безусловно. Куда сильнее, чем ты можешь подумать.       И снова цветы самых светлых эмоций глотку щекочут, а слёзы, кажется, начинают течь всё быстрей и быстрей.       — Я знаю, Чон Чонгук. Давно уже чувствую тебя, самый стойкий и сильный мужчина на свете, — и, приподнявшись на руках, вновь подаётся вперёд.       Скрепить поцелуем признание, которое, наконец, смогло излиться между ними словами.